Голос был тихим и тонким, прохладным и мелодичным, но он прозвучал подобно удару в огромный колокол, грохотом отозвавшись в ушах!
Он резко открыл глаза!
В первый миг золотое сияние ослепило его, вызвав головокружение. Он поспешно зажмурился и снова открыл глаза. Лишь спустя время туманный взор прояснился… Восемьнадцать золотых драконов над головой, яростно скалясь и извиваясь, взмывали ввысь, преследуя сияющее красное солнце. Тела драконов, инкрустированные золотой пылью, сверкали ослепительным блеском, источая величие, достигающее самых облаков… Он долго пребывал в оцепенении, прежде чем вспомнил: это резной свод дворца Драконьей Печати. А то, что было до этого — лишь странный, причудливый сон.
Сон казался полуявью-полубредом, но каждая его сцена била прямо в цель, обнажая его нынешние противоречивые и мучительные думы, которые невозможно было облечь в слова.
Сяо Цзюэ поднялся с кресла и устремил взгляд на бумажные свитки на столе. Ветер шелестел тонкими листами, и слова, на которые не хотелось смотреть, мелькали так быстро, что сливались в единое размытое пятно. Он смотрел на эти строки и вдруг обнаружил, что сам не заметил, как покрылся холодным потом.
…В те годы она говорила: «Сын Неба должен быть беспристрастен».
…В те годы он говорил: «Дела императорской семьи суть дела государственные».
…В те годы она говорила: «Если фаворит слишком близок к государю, это неизбежно поставит под угрозу власть господина. Гарем — тоже подданные Вашего Величества, прошу Вас, не делайте дворец Чанлэ местом исключительной милости».
…В те годы он говорил: «Если подданный слишком возвышен, он неизбежно посягнет на трон. Хоть я и брат Вашего Величества, но прежде я — Ваш слуга. Прошу, не жалуйте мне легковесно Девять Даров и высокие титулы. Власть и милость, даруемые сверх меры, порождают смуту при дворе. Пусть же суровое правосудие и оценка заслуг начнутся с меня».
…В те годы она говорила: «Закон не должен преклоняться перед знатностью, а мерило — подстраиваться под кривду. Пусть Поднебесная будет чашей весов, а сердца народа — противовесом, тогда истинный вес вещей станет ясен».
…В те годы он говорил: «Вашему Величеству не за чем винить себя. Двое ваших старших братьев — коварные изменники, их преступления заслуживают смерти. Тяжесть наказания не должна обходить родню, а малость награды — не должна забывать простолюдина. Тогда в Поднебесной воцарится великий порядок».
…Две выдающиеся личности, чьи политические взгляды почти полностью совпадали. Два человека, всем сердцем и душой помышлявшие лишь о благе его империи и подданных. Два человека, которых он одинаково любил и ценил, воспринимая как продолжение самого себя.
Его левая и правая рука. Его… близкие.
Неужели… неужели их финалом действительно стала смертельная схватка, в которой плоть и кости обратились в пепел?
Почему?
Он не мог представить, что рукоять того призрачного факела, поджегшего золоченые залы дворца Чанлэ, сжимали те самые слабые, болезненно-бледные руки.
Он не желал верить, что те чистые и ясные глаза могли хладнокровно взирать на то, как его невестка и племянник гибнут в море огня. Хладнокровно смотреть на рушащиеся своды дворца, на собственного старшего брата, который, потеряв жену и любимое дитя, навеки погрузился в одиночество и океан страданий.
А-Чэнь, маленький мальчик, что когда-то держал меня за край одежды и хвалил мой танец с мечом… Верный брат, годами следовавший за мной без тени предательства… Неужели у тебя и впрямь хватило на это сердца?
Нет… нет…
В тот день, когда весть о смерти Чангэ ударом грома ворвалась в его сознание из уст святого монаха, он дал себе клятву.
Даже если придется истощить всю кровь императора, даже если придется отдать остаток жизни — он обязан добиться справедливости для Чангэ и для их безвременно ушедшего ребенка.
Он клялся — кем бы ни был виновный. Будь он владельцем целой страны, будь он властелином мира, способным одним движением руки превращать облака в багряное зарево, а другим — обрушивать дожди.
Однако стоило той таинственной девушке Мин Шуан бросить одну, казалось бы, случайную подсказку; стоило ему, в глубоком сомнении, поднять запечатанные архивы — и разрозненные слова на бумаге, если искать между ними связь, тотчас выстроили перед ним леденящий душу факт, который он меньше всего хотел бы видеть.
Три года назад, вскоре после казни князей Циня и Чу, при дворе поползли слухи, и остальные удельные князья почувствовали угрозу. Дабы избежать подозрений в жестокосердии государя, А-Чэнь, не боясь кривотолков, сам просил назначить его командующим Внутренней стражей, взяв на себя охрану дворца.
Тогда он был искренне рад этому, ведь поступок Сяо Чэня был равносилен объявлению всему миру: Его Величество — не подозрительный и суровый тиран, и в его сердце нет места недоверию к братьям. Иначе как бы он мог после мятежа двух князей доверить охрану собственной жизни брату от другой матери?
Вот только А-Чэнь был слаб здоровьем и занимал эту должность скорее номинально, почти никогда не оставаясь во дворце на ночное дежурство. Однако все вопросы перемещений и смен караула должны были подаваться ему на утверждение.
Тогдашним начальником дворцовой стражи и гвардии Юйлинь был Дун Чэнцзя, лучший воин по итогам испытаний второго года Тянби.
Этот человек погиб в первый год Цяньюань, упав с коня. Сяо Цзюэ помнил это отчетливо: говорили, что группа дружественных чиновников пригласила его на охоту, где он по неосторожности угодил в ловушку местных охотников.
Теперь же стоило задуматься: что это были за чиновники и кто входил в их число? Это определенно стоило расследования.
Например, был ли среди них Цзян Хуа?
Цзян Хуа на третий год Тянби был неприметным письмоводителем в Министерстве наказаний. И в ту роковую ночь он был на дежурстве.
Предстояло еще выяснить, что именно делал Цзян Хуа той ночью три года назад, но вот действия Дун Чэнцзя были предельно ясны из записей.
Он изменил график смены караула. По правилам дворца Западной Лян, разные отряды стражи отвечали за разные зоны, сменяясь по расписанию в зависимости от ранга покоев. К примеру, во дворце Драконьей Печати смена происходила в час Собаки (19:00–21:00), в долголетнем дворце Чаншоу — в час Свиньи (21:00–23:00), а во дворце Вечной Радости Чанлэ — в час Крысы (23:00–01:00).
Дело в том, что в эпоху павшей династии Юань Цинь Чангэ часто посещала императорский дворец и крайне пренебрежительно отзывалась о его системе охраны. Став хозяйкой внутреннего дворца, она детально прописала правила караульной службы. Чтобы избежать неразберихи во время пересменки и не дать злоумышленникам воспользоваться предсказуемостью охраны, Чангэ установила правило: место смены караула не должно быть фиксированным, оно определяется командующим Внутренней стражей непосредственно перед сменой.
В ту роковую ночь во дворце Драконьей Печати смена прошла как обычно, но графики дворцов Чанлэ и Чаншоу поменяли местами: во дворце Чанлэ смена была назначена на час Свиньи (21:00–23:00), а во дворце Чаншоу — на час Крысы (23:00–01:00).
Местом смены караула были назначены западные ворота дворца Чанлэ. Стражники второй половины ночи шли строем к воротам, чтобы встретиться с отрядом, который одновременно выдвигался им навстречу для сдачи поста.
По правилам, пока уходящая смена стягивалась к западным воротам, заступающий отряд должен был одновременно рассредотачиваться, обеспечивая непрерывность патрулирования. Это гарантировало, что в короткий промежуток пересменки во дворце не останется «слепых зон».
Однако судя по записям дежурств той ночи, командующий Дун отдал неверный приказ. Уходящая смена уже закончила стягивание, а заступающая еще не успела занять позиции. Сяо Цзюэ тщательно высчитал время: выходило, что примерно в течение четверти часа в определенной части дворца Чанлэ образовалась брешь, оставшаяся без единого охранника.
Нахмурившись, Сяо Цзюэ взял кисть и по памяти набросал на бумаге план дворца Чанлэ. Сопоставив временную разницу, точки сбора и маршруты движения, он потратил пол-стражи на расчеты и наконец получил результат.
Положив кисть, он замер в оцепенении.
Этой «мертвой зоной» оказались главные ворота центрального зала дворца Чанлэ!
Что это значило?
Даже если кто-то приложил неимоверные усилия, чтобы создать эту лазейку, какой убийца решился бы войти в открытую через парадные двери?
К тому же, кто в Поднебесной не знал, что Чангэ — лучшая ученица ордена Цяньцзюэ и обладает непревзойденным мастерством в боевых искусствах?
Сяо Цзюэ погрузился в раздумья, его пальцы непроизвольно выстукивали дробь по поверхности стола из красного дерева… Правда о смерти Чангэ напоминала бесконечный лабиринт, полный поворотов и тупиков. Порой казалось, что он уже выбрался из западни и готов коснуться ясного неба, но в следующий миг туман сгущался вновь.
Вопросов становилось всё больше, а каждая улика вела к выводам, которые были лишь «похожи на правду», но не давали ответов.
Близилась глубокая ночь, но сон не шел к нему; напротив, взгляд императора стал острым и ясным. Он уже собирался вызвать еще нескольких евнухов, чтобы окольными путями выведать, кто именно из его окружения тайно общался с внешними чиновниками, как вдруг услышал за дверями приглушенный шум.
Нахмурившись, Сяо Цзюэ выпрямился. В зал вбежал Юй Хай, а за ним — главный евнух дворца Чаншоу, Тун Шунь.
Сяо Цзюэ прищурился и холодно спросил:
— Что за крики?
Оба пали ниц вдалеке от него. Тун Шунь доложил:
— Докладываю Вашему Величеству: вдовствующая императрица занемогла. Среди ночи она внезапно впала в бред и потеряла рассудок. Мы уже вызвали главу императорской лечебницы Шао. Понимая важность происходящего, я поспешил доложить Вашему Величеству.
«Впала в бред… потеряла рассудок» — что это значило? Сяо Цзюэ сдвинул брови. Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Тун Шуня, который украдкой поднял голову. Евнух тут же снова приник к полу, но того краткого мига Сяо Цзюэ хватило, чтобы что-то осознать.
Встав, он сурово произнес:
— Матушка нездорова, долг велит мне лично навестить её. Юй Хай, готовь паланкин.
В зимнюю ночь поднялся туман. Плывущие белые полосы, словно капризные штрихи небесной кисти, мягко очерчивали торжественный силуэт дворца Чаншоу.
Однако внутри дворца всё бурлило, как в котле с кашей.
Вдовствующая императрица Цзян отправилась в малую молельню для молитв, но не прошло и четверти часа, как её вынесли оттуда в полуобморочном состоянии. Она бредила, лицо её было искажено смятением. Слуги, набранные после того самого случая с «золотым арбалетом», не имели опыта. Те старые няньки и горничные, что служили ей десятилетиями, теперь влачили жалкое существование на самых грязных работах, и под рукой не оказалось никого толкового. Новые слуги в панике не знали, за что хвататься: кто-то бестолково таскал носилки, кто-то замер, ковыряя щели в полу, а кто-то и вовсе прятался по углам. Лишь когда прибыл Тун Шунь, он навел порядок, распределив обязанности: кому ухаживать за императрицей, а кому встречать лекарей. Сам же он помчался во дворец Драконьей Печати.
Императрица Цзян всегда запрещала входить к ней во время молитв, так что никто не знал, что именно произошло в молельне. Её бессвязное бормотание никто не мог разобрать, да и не смели прислушиваться. Узнав, что едет император, слуги впали в еще большее беспокойство: а вдруг в бреду императрица выдает тайны правящего дома? Если император заподозрит, что они это слышали, головы им не сносить. Все под разными предлогами поспешили ускользнуть из её покоев. Лекари еще не прибыли, и на какое-то время вдовствующая императрица осталась в комнате совершенно одна.
Внутренние покои дворца Чаншоу делились на три части: две боковые комнаты и центральный зал, где располагалась малая молельня. Вдовствующая императрица Цзян обычно почивала в левой комнате, а правая, по слухам, представляла собой «дворец внутри дворца». Там был разбит миниатюрный сад под прозрачным куполом из цветного стекла с небольшим прудом. В пруду не было воды — дно его было выложено зеленым нефритом, на котором самой природой были запечатлены узоры, напоминающие рябь. Издалека казалось, будто это озерная гладь. Цветы в пруду тоже не были живыми: стебли из изумрудного нефрита, тычинки из агата, лепестки из белого нефрита и корни из хрусталя — эти драгоценные лотосы поражали воображение своей роскошью. Однако, несмотря на ценность, от них веяло какой-то колдовской, порочной негой, что совсем не подобало статусу вдовствующей императрицы. На самом деле этот пруд вовсе не был творением рук императрицы Цзян.
В эпоху павшей Юань дворец Чаншоу звался дворцом «Нежных волн», и жила в нем Мяо-фэй — по преданиям, самая прекрасная наложница последнего императора. Говорили, что она источала дивный аромат, обладала пленительной грацией и в совершенстве владела искусством обольщения, а красоту её невозможно было описать пером. Император настолько обожал её, что выстроил эти палаты, не жалея золота. Чиновники возненавидели наложницу, прозвав её «демонической девой». После падения Юань она бесследно исчезла. Дворец следовало бы забросить, но императрица Цзян перед вступлением в него тайно пригласила мастера фэншуй Гуанъюань-цзы. Тот заявил, что это место — «Око Феникса», точка схождения трех звезд, и обитатель этих покоев обречен на вечное процветание и величие. Поэтому императрица настояла на переезде, переименовав дворец в Чаншоу — Дворец Долголетия. А нефритовый пруд из-за его красоты и редкости никто не решился уничтожить, и он остался на прежнем месте.
После недавнего хаоса воцарилась тишина. Императрица Цзян неподвижно лежала на ложе, широко распахнув глаза и непрестанно бормоча что-то под нос.
За тяжелыми пологами не чувствовалось ни дуновения ветра. Слабый огонек свечи стоял неподвижно, отбрасывая тусклое желтое пятно света; всё остальное пространство тонуло в густых, застойных тенях.
В соседней комнате лунный свет пробился сквозь тучи и упал на стеклянный купол, расцветив его мириадами красок.
Сияние коснулось земли, нефрит замерцал, и внезапно в центре этого вечного пруда с застывшими цветами прошла причудливая трещина.
Из «воды», подобно богине реки Ло, плавно вышла фигура в развевающихся шелках.
Черные волосы, пурпурные одежды и ослепительно белые тонкие руки, изящно сложенные на животе. Подол платья расходился вокруг неё, точно лепестки распустившегося цветка.
В легком платье со свободным поясом, небрежной и безмятежной походкой она шла вперед. Её вид не соответствовал образу человека, тайно пробравшегося глубокой ночью в сокровенные покои императрицы; она скорее напоминала хозяйку, гуляющую по собственному саду, которая случайно заметила на кусте роз маленькую иволгу и замерла с легкой улыбкой.
Она касалась пальцами вырезанных из белого нефрита листьев так бережно, словно это были нежные лепестки живых цветов.
Однако в уголках её губ затаилась тень насмешки.
Взгляд её, подобно водной глади, скользнул по покоям, которые она не видела несколько лет. Вспомнив, как когда-то на мосту Чжаньду она упомянула этот пруд в разговоре с Чу Фэйхуанем, что и натолкнуло её на мысль создать здесь тайный ход, спасший ему в итоге жизнь, Цинь Чангэ улыбнулась еще более странно.
Всё в мире предрешено… Око Феникса… Цзян Ваньи, как же сладко ты мечтала… Знала бы ты, что Гуанъюань-цзы, этот посредственный знахарь, увидел лишь благодатную землю, но не разгадал тайну этого пруда.
Этот пруд, целиком созданный из холодного нефрита, был помещен ровно в центр «Ока Феникса», подобно тяжелому камню или острому клинку, вонзенному в глаз.
Он разрушал не только благоденствие хозяина дома, но и само благополучие Поднебесной и её устоев.
Демоническая наложница Инь Мяошан, зачем ты пришла? Почему ушла? Была ли ты лишь обольстительницей, сгубившей правителя Юань, или несчастной женщиной, чье сердце было полно мести?
Ты пришла, сотворила любовь для последнего императора, а затем уничтожила его империю.
Смешно, как глупы люди — за деревьями не видят леса. Они позволяют историкам, чьи перья остры как ножи, кромсать память о слабой женщине, которая, терпя скорбь и унижения, бросила всё, чтобы скормить себя врагу. Кровавая и слезная история самопожертвования, ставшая предметом поношения на века.
Впрочем, это не важно. Ты достигла своей цели, пришла и ушла, не оставив привязанностей. Жизнь и смерть, слава и позор для такой женщины, как ты, давно не имели значения.
Цинь Чангэ с улыбкой провела рукой по нефритовому лотосу.
Когда-то она разгадала секрет этого места и обнаружила, что под прудом есть ход, ведущий за стены дворца. Воспользовавшись ремонтом покоев, она внесла свои изменения, подправив кое-что в стеклянном куполе. Теперь этот пруд вредил не «драконьим жилам» Западной Лян, а исключительно самой хозяйке дворца.
Сегодня она пришла тайным ходом, точно рассчитав время, желая лично принять участие в одном прекрасном спектакле.
С легкой улыбкой она миновала пруд, её длинный подол тянулся следом, беззвучно, как сон. Она вошла во внутренние покои императрицы Цзян и с неподражаемым изяществом опустилась на стул за резным столом для цитры, скрытым полупрозрачными занавесями.
Сознание вдовствующей императрицы Цзян блуждало где-то на границе между реальностью и прошлым.
Смутно вспоминалась та ночь: мечущиеся в пламени тени… Чжаовэй всё еще неистово танцевала, со странным выражением лица загибая пальцы и считая людей. Сама же императрица стояла в дальнем конце галереи, издалека наблюдая за безумием племянницы; её пальцы, скрытые под широкими рукавами расшитого золотыми нитями фениксового одеяния, сплелись в тугой узел.
Пальцы были… ледяными.
Потому что она слишком долго простояла на сквозняке.
Как долго?
Еще до того, как во дворце Чанлэ вспыхнул пожар.
В тот вечер из-за тяжести в желудке после обеда она не решалась лечь спать пораньше. Вспомнив о редком сорте эпифиллума, который бережно выращивали в дворцовой оранжерее — расцвел ли он? — она вышла из своих покоев.
Когда она уходила, старая нянька Хэ еще заметила: «У госпожи сегодня доброе расположение духа, раз она выходит в такой поздний час. Накиньте хотя бы плащ».
Тогда она взглянула на время и, нахмурившись, обронила: «Как раз время смены караула, некстати».
Однако тревога за цветок перевесила, и она пошла.
Кто же знал, что, едва выйдя, она увидит, как вокруг дворца Чаншоу царит покой и порядок, а неподалеку, у дворца Чанлэ, как раз идет пересменка.
Она лишь удивленно хмыкнула, но не придала этому значения, направляясь в императорский сад.
Она посмотрела на цветы — они цвели чисто и прекрасно, их нежный цвет, казалось, вот-вот брызнет каплями под луной. Не удержавшись, она сорвала один цветок, спрятала в рукав и пошла обратно. Но в укромном месте на переходе между дворцом Чанлэ и императорским садом она заметила две черные тени.
Нянька Хэ так перепугалась, что едва не закричала, но императрица вовремя зажала ей рот. Холодно присмотревшись, она поняла, что эти двое — А-Чэнь и начальник стражи Дун Чэнцзя.
Она смутно видела, как Дун Чэнцзя указал на дворец Чанлэ, а А-Чэнь кивнул.
Похоже, Дун Чэнцзя сказал что-то еще, но А-Чэнь, подумав, покачал головой.
Они стояли вдвоем, прижавшись к углу стены и повернувшись к ней спиной, не видя того, что происходит позади. А неподалеку вдовствующая императрица заметила еще один мелькнувший худощавый силуэт. Зрение у неё было неважное, она не разобрала, кто это, лишь поняла, что мужчина.
Та черная тень была слишком далеко; Дун Чэнцзя казался напряженным, а А-Чэнь не владел боевыми искусствами — они ничего не заметили.
Затаив дыхание, императрица Цзян видела, как Дун Чэнцзя поклонился А-Чэню и ушел. А-Чэнь остался один в темноте, подняв лицо к небу, словно в молчаливом раздумье. Спустя долгое время он произнес:
— Выходи.
Она вздрогнула от испуга, но тут же вытолкнула вперед няньку Хэ.
Нянька пала ниц перед А-Чэнем, моля о прощении. А-Чэнь не сказал ничего лишнего, лишь обронил: «Ты знаешь, что нужно делать. Иди».
Нянька Хэ, не смея взглянуть на императрицу, прячущуюся в тени, в ужасе убежала. Та облегченно вздохнула, решив, что всё обошлось, но никак не ожидала, что А-Чэнь обернется и посмотрит прямо в темноту, где она скрывалась.
— Матушка, прошу вас, покажитесь, — тихо сказал он.
В изумлении и бессилии ей пришлось выйти. Она не понимала, как выдала себя. А-Чэнь лишь мягко улыбнулся и указал на её рукав.
Только тогда она осознала: её выдал густой аромат цветка, спрятанного в рукаве. Когда нянька Хэ вышла из тени, от неё не пахло, к тому же — как могла нянька, её доверенное лицо, разгуливать ночью одна без своей госпожи?
А-Чэнь всегда был внимательным и проницательным ребенком. Обмануть его было почти невозможно.
Стараясь сохранять самообладание, она с улыбкой посмотрела на А-Чэня, а затем на дворец Чанлэ, и с одобрением произнесла:
— Славный мальчик, не зря я так пеклась о тебе. Сколько раз я заводила об этом речь, а ты всё молчал. Кто бы мог подумать, что ты вот так, без лишнего шума, возьмешь и сделаешь.
— Сделал что? — неожиданно переспросил А-Чэнь. Его одухотворенное лицо в лунном свете казалось еще более бледным, напоминая свиток, утративший краски. Его взгляд был туманным и далеким; казалось, он смотрит на дворец Чанлэ, а казалось — в пустоту.
«Хочет остаться в стороне?» — понятливо улыбнулась она и кивнула:
— Да, ты ничего не делал.
Она медленно подошла к нему вплотную и в густом аромате цветка прошептала:
— А-Чэнь, два твоих старших брата уже ушли. У матери рядом остался только ты, о ком можно болеть сердцем. Император со мной не близок, ты и сам знаешь. Жаль, что ты слаб здоровьем, иначе…, впрочем, недуг не помеха. Последний император Юань тоже с детства страдал хронической болезнью, а ведь слыл выдающимся правителем.
Она многозначительно улыбнулась, не договаривая. А-Чэнь был умен как бог, зачем тратить лишние слова?
Но она не ожидала, что этот утонченный юноша внезапно обернется. В тот миг его взгляд, точно острый меч, полоснул её по лицу. На мгновение ей показалось, что перед ней сам Сяо Цзюэ. В испуге она отступила на шаг, вспомнив, что этот юноша не её родной сын, и что с Сяо Цзюэ они всегда были близки… Она втайне проклинала себя за то, что от радости из-за поступка А-Чэня совсем потеряла голову и сболтнула лишнего.
Однако Сяо Чэнь вмиг спрятал этот взгляд, вновь приняв привычный болезненный вид, будто тот леденящий душу юноша был не им. Он лишь улыбнулся, как весенний ветерок:
— Матушка шутит. Ночь глубока, роса тяжела, вам лучше пораньше лечь отдыхать.
Когда он говорил это, выражение его лица было странным: в глазах читались то ли радость, то ли печаль, то ли упрек, то ли обида. Холодное запустение и беспомощность переплетались с непоколебимой решимостью — все эти сложные чувства спутывались в клубок, отчего сердце императрицы сжималось от страха. Эта гнетущая, застывшая атмосфера была настолько невыносимой, что ей инстинктивно хотелось сбежать.
Она заставила себя улыбнуться:
— Да, матушка устала. Будущее теперь за тобой…
В ту ночь, отойдя уже на приличное расстояние, она обернулась и увидела, что Сяо Чэнь всё так же неподвижно стоит, уставившись в стену. Его одинокий силуэт напоминал холодную луну, которой никогда не суждено стать полной.
В ту ночь она не спала.
Она ждала и вела приготовления.
На самом деле, всё было готово уже давно. То, что она собиралась совершить, почти полностью совпадало с событиями той ночи — просто кто-то другой, к её величайшему удовольствию, опередил её и сделал всё сам.
Она дождалась пожара во дворце Чанлэ.
В тот миг, когда вспыхнуло пламя, она, бодрствующая и ожидавшая, немедленно созвала слуг и стражу, приказав тушить огонь. Она велела им носить воду из колодца дворца Чаншоу. Но тот колодец, а также бадьи и трубы в маленькой пристройке, которую она приказала возвести неподалеку за несколько месяцев до этого, — всё внутри было заранее смазано маслом.
Огонь в ту ночь бушевал неистово! Никто не мог прорваться внутрь. Величественный дворец Чанлэ был выжжен до основания.
Гори, гори, пусть всё сгорит дотла. Все, кто хотел войти, все, кто хотел выйти, все улики — пусть всё обратится в пепел…
Вдовствующая императрица Цзян зашлась в хриплом смехе.
Сгорело… Какое блаженство.
Эта женщина, истребившая весь род Цзян, убившая двоих её сыновей, обратилась в прах — это была слишком легкая смерть для неё…
Она смеялась даже во сне. Медленно открыв затуманенные глаза…
С балдахина из акульей кожи свисали жемчужины, сияющие, словно ясные глаза прекрасной женщины.
Совсем как её глаза.
О… Только что она была здесь.
Только что в молельне императрица благочестиво возжигала благовония. Благовония «Цзянань», присланные из Чжунчуаня, ценились на вес золота. В бледно-золотом дыму она подняла палочки над головой и совершила глубокий поклон.
Если боги слышат её молитвы, они должны знать, что у неё на сердце.
«Пусть вернется величие рода Цзян, пусть исцелится Чжаовэй, пусть… та женщина навеки падет в ад Авичи, под нож и топор, и никогда, из поколения в поколение, не обретет спасения».
Та женщина… Она всегда улыбалась, всегда была ко всему безразлична. Пленительная, как далекие горы, зыбкая, как хрустальный занавес — никто не мог заглянуть ей в душу. Но её нежный, прохладный взгляд, словно зеркало, отражал малейшие помыслы каждого, а в легком повороте головы сквозила тихая насмешка. За этой призрачной улыбкой скрывались беспощадность и зловещее сердце. Ужасная женщина!
Она боялась её, всегда боялась… К счастью, она мертва. Наконец-то мертва.
Жаль только Чжаовэй… почему она лишилась рассудка?
При мысли о племяннице она вдруг замерла.
Тот день… Праздник Долголетия. Крик Чжаовэй… Кажется, там было что-то не так.
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить… Чжаовэй кричала, и та девчонка, Ло Сян, тоже кричала. О чем был этот крик? В памяти всплыло: Чжаовэй подняла руку. На кого она указывала?
Она внезапно вскинула руку, её взгляд блеснул.
И тут она увидела статую Гуаньинь из фиолетового нефрита. Невероятно изысканная, в завитках дыма она словно… улыбалась?
Словно улыбалась?
Она ошарашенно распахнула глаза, не в силах пошевелиться на своем пуфике.
Прежде милостивая и величественная Гуаньинь сегодня сменила лик. Брови парящего феникса, глаза цвета прозрачной воды, кожа белее снега, алые губы… И это ленивое, непринужденное, надменное и безразличное выражение лица.
ЖУЙИ!!!
Она зажала рот ладонью, пытаясь заглушить готовый вырваться крик. Она решила, что у неё помутилось в глазах — как она могла принять лик богини за лицо Жуйи, ведь они совсем не похожи?
На дрожащих ногах она поднялась. Тело стало мягким, как вата, словно невидимая сила выкачала из неё всё до капли. Она буквально поползла вперед, задирая голову, чтобы рассмотреть статую, стоящую в нише.
Ошибки быть не могло. Это Жуйи!
— А-а-а!!! — она вскинула голову и издала душераздирающий вопль.
— Не ищи меня… Не ищи меня! Я лишь немного помогла… Ищи А-Чэня… Ищи А-Чэня! У каждой обиды есть виновник, у каждого долга — заимодавец… Ты ведь сама это знаешь!..
Вдовствующая императрица Цзян в прострации уставилась на полог кровати, раз за разом повторяя:
— Не ищи меня… Ищи Чэнь-эра… Это он… Это всё он…
Догорающая лампа отбрасывала блики на багряные занавеси, тусклая луна пробивалась сквозь тяжелые шторы. Одна за другой распахивались дворцовые двери, и высокая тень стремительно приближалась. Перед ним падали ниц, откидывая занавесы, но она этого не видела.
Она лишь, объятая глубоким ужасом, бессознательно твердила слова оправданий, пытаясь сбежать от реальности.
Длинные пальцы уже коснулись занавеса, чтобы откинуть его, но внезапно замерли — он услышал её слова.
Лунный свет удлинил его тень, и вместе с колышущейся занавеской тень тоже задрожала, будто и само это статное тело слегка пошатнулось. Его пальцы судорожно вцепились в темно-красный шелк, расшитый золотыми пионами, сминая и сокрушая эти некогда пышно цветущие бутоны.
А-Чэнь…
Это была твоя родная невестка! Твой племянник, еще лежавший в колыбели, которому не исполнилось и года! Люди, которых твой брат любил и ценил больше всего на свете!
За что ты их возненавидел?
Ты мог ненавидеть меня, мог убить меня… Я бы предпочел, чтобы ты желал моей смерти. Я бы предпочел три года назад сам погибнуть в пламени дворца Чанлэ.
Это было бы лучше, чем сейчас быть разрезанным на куски клинком ледяной истины.
…В тот год, когда он тайно уходил в армию, сестра провожала его у цветочной стены на заднем дворе. Она украдкой сунула ему за пазуху лепешки с пыльцой сосны собственного приготовления. Со слезами на глазах, прижимая к груди этот сверток, согретый её заботой, он в сопровождении Чангэ поскакал прочь. Занимался утренний туман. Стоило миновать тот каменный мост, и поместье Хуайнань-вана скрывалось из виду навсегда. Он заставил свое сердце ожесточиться и не оглядывался, пока стук копыт дробил ранний иней на камнях моста.
Но там стоял юноша, небрежно прислонившись к перилам, и мягко улыбался ему:
— Брат, я ждал тебя очень долго.
Его волосы и брови подернулись белым инеем — было видно, что он и впрямь ждал долго. Сердце императора тогда наполнилось теплом: он знал, что этот младший брат с детства страдал от слабости здоровья, никогда не мог рано вставать и ужасно боялся холода. И всё же в это сырое и морозное туманное утро он ждал его здесь.
Он тут же протянул ему еще теплую лепешку и с любовью принялся растирать его руки, приговаривая: «Посмотри, как ты замерз. Съешь что-нибудь горячее, согрейся».
Юноша тогда опустил голову, глядя на свои бледные, тонкие ладони, укрытые в его крепких руках — загорелых, с мозолями от тренировок. Он пробормотал:
— Я правда… я твой брат…
Он не расслышал и с улыбкой переспросил: «А?»
– Юноша поднял голову, и его улыбка была ярче первого луча солнца, пробившегося за мостом — ослепительно прекрасная.
— Я говорю: я правда счастлив, что я твой брат.
Казалось, та лепешка до сих пор лежит у него за пазухой, обжигая сердце своим жаром… В тот день юноша наотрез отказался её брать, сказав: «Когда ты уедешь, тебе будет трудно найти еду из родных мест. Тебе она нужнее».
Ускакав далеко-далеко, он всё еще видел фигуру юноши, застывшую под солнцем подобно прекрасной нефритовой статуе.
Как мог этот чуткий ребенок спустя годы поднять нож, убить невестку и племянника, вырвав половину живого сердца у собственного брата?
А-Чэнь…
Дзынь!
Звон жемчужной завесы прервал тишину, внезапно раздался звук цитры — резкий, точно лопнувший серебряный сосуд, пронзительный, как гром и ветер! Мелодия взмыла ввысь, разбивая морок и смятение своим неистовым звучанием.
Ветер взметнул занавеси, и за ними обнаружилась женщина — изящная, в пурпурных одеждах, с черными волосами. Она сидела прямо и невозмутимо, её белоснежные пальцы покоились на струнах знаменитой цитры «Цзяовэй».
Кончики пальцев извлекли чистые и глубокие звуки.
Она смотрела на него с легкой улыбкой, в которой, впрочем, сквозила едва заметная насмешка.
— Ваше Величество, вам стало его жалко, не так ли?
Добавить комментарий