Услышав человеческий голос, оба резко обернулись. Шуй Линхуай широко распахнула глаза и с недоумением спросила:
— Эй, а ты как здесь оказалась?
Она тут же забыла о том, что собиралась поколотить распутника, и подскочила к ней:
— Кстати, ты Су Сюаня не видела? Где Су Сюань? Где он, где он, где он?
Цинь Чангэ мягко отодвинула в сторону эту трещащую без умолку девчонку и равнодушно посмотрела на Сяо Цзюэ. И что это за представление? Банальнейший сюжет с афродизиаком?
И что стряслось с Ци Фанем? Он бросился в погоню первым, а в итоге отстал. А она, отправившись на поиски Фэйхуаня, наоборот, наткнулась именно на эту сцену.
— Ты, кажется, недовольна? — Шуй Линхуай внимательно всмотрелась в лицо Цинь Чангэ, что было для нее большой редкостью — так пристально следить за чужими эмоциями. — Почему?
— М-м… — Цинь Чангэ очень серьезно задумалась и ответила: — Это такое чувство… Я вдруг поняла, что на самом деле я всего лишь мелочная и злопамятная женщина. Поэтому я сейчас сильно презираю саму себя. Вот как-то так.
— А?
Не обращая внимания на Шуй Линхуай, Цинь Чангэ внимательно наблюдала за Сяо Цзюэ. Тот опирался рукой о стол, поддерживая тяжелую голову, и смотрел на нее. Его длинные черные брови, казалось, были смочены водой и оттого казались еще чернее и поразительнее. А под ними — еще более темные глаза, сияющие и яркие, но до краев переполненные с трудом сдерживаемой страстью, подобно бесчисленным демоническим лотосам, пламенеющим в бурлящей изумрудной воде…
…Мгновением ранее рука Сяо Цзюэ коснулась этой маленькой, прелестной груди.
Но девушка перед ним вдруг широко распахнула глаза. Взгляд, полный ужаса и безграничного отчаяния…
Сяо Цзюэ содрогнулся, словно на него вылили ушат ледяной воды, и к нему внезапно вернулось кратковременное прояснение. Этот взгляд… нет, не её… Это не Чангэ!
Как он здесь оказался? Что он делает?!
С силой прикусив нижнюю губу, он почувствовал, как острая боль немного прояснила рассудок. Сяо Цзюэ принялся яростно хлестать себя по щекам, а затем схватил со стола чайник с остывшим чаем и вылил его себе на голову.
Холодная вода принесла короткую передышку. Боясь, что не сможет выдержать сжигающий изнутри жар и вправду не совладает с собой, погубив невинность этой девочки, он безостановочно бил себя по лицу, с трудом пытаясь слезть с постели.
Но вот незадача — в этот момент внезапно ворвалась Шуй Линхуай.
Он слышал её ругань. Остатки его разума лишь горько усмехались: дракон, выброшенный на мелководье… Он проявил такую беспечность, что тут еще скажешь?
И вдруг он услышал этот вечно невозмутимый голос. Подняв глаза, он увидел Мин Шуан, которая смотрела на него со странным выражением лица, словно сдерживая улыбку.
Он опешил и на мгновение почувствовал себя донельзя неловко. Обладая достоинством Императора, владея Поднебесной и управляя двором так же легко, как собственными руками, он, казалось, еще ни разу не смог взять верх над этой таинственной маленькой дворцовой служанкой.
Такое происходило лишь в те годы, когда рядом была Чангэ.
Почему? Кто же она на самом деле?
Мин Шуан неспешно подошла и, подняв изящную руку, коснулась пальцами пульса на его запястье. Тонкие пальцы, источающие неповторимый прохладный аромат, легли на его кожу. Пальцы были холодными. Обжигающее пламя, которое должно было вспыхнуть от прикосновения, странным образом было потушено одной лишь температурой этих пальчиков, чей аромат, казалось, отстраненно держал людей на расстоянии тысячи ли.
Едва коснувшись его пульса, Цинь Чангэ тут же всё поняла. Скривив губы, она беззвучно усмехнулась.
Афродизиак был сильным, но всё же это была лишь немного улучшенная версия обычного бандитского зелья. Неудивительно, что Сяо Цзюэ смог устоять. Было бы странно, если бы у мастера боевых искусств не нашлось хотя бы такой выдержки.
Окинув взглядом комнату, она заметила парализованную, перепуганную девчушку, на вид только-только достигшую возраста совершеннолетия, а затем увидела в углу избитую до потери сознания маленькую служанку. В глубине души она уже догадывалась, что Сяо Цзюэ, должно быть, кому-то перешел дорогу и угодил в подлую ловушку.
Нахмурившись, она посмотрела на измученное лицо Сяо Цзюэ. Его пальцы были обжигающе горячими и подрагивали, на щеках проступил неестественный багровый румянец. Когда она закончила проверять пульс, он не пожелал ее отпускать, а перевернул руку и крепко сжал её ладонь. Он наотрез отказывался прикасаться к той девочке на кровати, на Шуй Линхуай даже не взглянул, и лишь на Мин Шуан смотрел горящим взглядом, полным страстного желания.
«Я вызываю у него больше сексуального интереса? Но я же в этом теле еще девственница!»
Поскольку Цинь Чангэ еще не решила, хочет ли она снова ввязываться в любовь до гроба, она вовсе не собиралась так легко отдаваться. Злорадно улыбнувшись, она наклонилась к самому уху Сяо Цзюэ, прошептала пару фраз и многозначительно указала на пустую комнату по соседству.
Бум!
Лицо Его Величества Императора от черного демонического пламени, разожженного кое-кем без малейшего стеснения, мгновенно почернело, как уголь.
Цинь Чангэ же схватила ничего не понимающую Шуй Линхуай и, всё с той же полуулыбкой, направилась к выходу, бросив на ходу:
— Снаружи вас уже ждут люди, чтобы поймать на месте преступления и раздуть скандал, дабы как следует вас уничтожить. Как с этим разобраться — вы всегда славились своей мудростью, так что, полагаю, мне не нужно вмешиваться.
Сделав пару шагов, она вдруг добавила, словно только что вспомнила:
— Кстати, кажется, Цзян Хуа, прежде чем стать министром наказаний, был протеже Чжао-вана.
Сяо Цзюэ глубоко вдохнул, прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл их, его взгляд был острым, как меч:
— Спрошу тебя еще раз. Кто ты?
Обернувшись с улыбкой, Цинь Чангэ указала на свою грудь в области сердца.
— Кто я в вашем сердце, тем и являюсь.
Хотя она уже заранее велела подчиненным отнести Фэйхуаня назад для лечения, Цинь Чангэ всё равно беспокоилась и собиралась вернуться как можно скорее. Бросив взгляд на повозку на противоположной стороне улицы, она с легким сожалением подумала о том, что не увидит продолжения этого спектакля, и вздохнула. За ней по пятам следовала Шуй Линхуай, которая с удивлением спросила:
— Ты его так и бросишь?
Она не была глупой и уже поняла, что Сяо Цзюэ, вероятно, опоили дурманом. Вот только… Разве не говорят, что если после дурмана не сделать это самое, то человек заживо сгорит изнутри и умрет?
Цинь Чангэ ошарашенно обернулась и посмотрела на нее.
«Эй, ты что, не из попаданцев? Перечитала романов о мастерах боевых искусств? Кто тебе сказал, что если отравиться афродизиаком, то нужно обязательно кувыркаться в постели с женщиной, иначе не выживешь? Это же чистой воды бессовестные авторы выдумывают такие душещипательные клише, чтобы свести главных героев или создать между ними недопонимание! На самом деле, афродизиак просто вызывает у мужчин желание разрядки. Но ведь есть множество других способов разрядиться! Кто установил правило, что это обязательно должно происходить с помощью женщины?»
«К тому же, если немного потерпеть действие этого низкопробного бандитского зелья из отсталой эпохи, оно, скорее всего, само сойдет на нет. Уж от него точно не умрешь!»
«Да ладно, не стоит портить невинного ребенка», — подумала про себя Цинь Чангэ и с лукавой улыбкой ответила:
— Он человек выдающийся, с невероятно сильной волей. И мы должны проявить понимание и не мешать ему тренировать выдержку.
Она небрежно сменила тему:
— Кстати, давненько мы не виделись. Как ты?
— И что в этом хорошего? — Шуй Линхуай тут же вспыхнула от негодования, мгновенно забыв о своих прошлых вопросах. Она раздраженно взъерошила волосы. — Приехал мой брат, вцепился в меня мертвой хваткой и не отпускает. Я еле-еле вырвалась, и в итоге…
Цинь Чангэ слегка вздрогнула. В её глазах промелькнула тень сомнения, улыбка погасла.
— Который именно брат? — медленно спросила она.
— Третий! — Шуй Линхуай яростно замотала головй. — Удивительно вообще, он ведь почти никогда не покидает долину, а тут вдруг приперся в Западную Лян. Ох, какая же я невезучая! Приехал бы хоть старший, так нет же — третий! От него у меня голова сильнее всего болит!
— Ты слишком долго пропадала вне дома, он просто беспокоится за тебя, — Цинь Чангэ не смотрела на неё, её голос звучал отстраненно. — В конце концов, ты девушка, одна в чужой стране. Вполне естественно, что они волнуются.
— Беспокоится за меня? — Шуй Линхуай презрительно фыркнула. — Он? Да он хоть за кого-нибудь в жизни беспокоился? В те годы его лучший друг Бай Юань из Восточной Янь столкнулся с яростным сопротивлением знати из-за своих реформ. В стране случился «Переворот в Западной столице», кровь лилась рекой, люди были в ужасе… Повсюду летали слухи, что Бай Юаня убили, окружили, свергли… Мы все думали, что брат тут же соберет вещи и помчится в Восточную Янь, ну или хотя бы разузнает, жив тот или мертв. А он? Ха! Он преспокойно сидел в долине, любовался цветами, играл на цитре, кормил рыбок и писал стихи. Сидел непоколебимо, как на рыбалке, и только твердил: «Ничего страшного, ничего страшного». Вот и скажи мне — ты веришь, что такой человек может беспокоиться из-за того, что я погуляла лишних пару дней?
Шуй Цзинчэнь и государственный наставник Восточной Янь Бай Юань — друзья? На этот раз Цинь Чангэ была по-настоящему поражена. Почему ни тайная стража Западной Лян, ни вездесущий Союз Феникса до сих пор об этом не знали?
В душе Цинь Чангэ шевельнулось нехорошее предчувствие, но она не могла ухватить ниточку — в чем именно подвох. Союз Феникса не всемогущ, и то, что они не знали о круге знакомств Шуй Цзинчэня, не было катастрофическим провалом. В конце концов, с кем он дружит — её не касается.
Не найдя зацепок, она отбросила эти мысли. Слушая, как Шуй Линхуай снова принимается донимать её вопросами о местонахождении Су Сюаня, она лишь развела руками:
— Я правда не знаю. Если бы знала, с чего бы мне скрывать? К тому же, сегодня ты мне очень помогла.
— Главное, чтобы ты это помнила, — Шуй Линхуай сверкнула своими огромными глазами, оглядела её с ног до головы и вдруг хитро улыбнулась. — Так что, если мне кто-то приглянется в будущем, тебе запрещено его у меня отбивать. И если тот, кто мне нравится, положит глаз на тебя — тебе всё равно нельзя его забирать!
— Ты про главу Су, верно? — Цинь Чангэ внезапно остановилась, глядя на бледную полоску зари на горизонте и солнце, пытающееся пробиться сквозь тяжелые облака. Усмехнувшись, она добавила: — Он принадлежит самому себе, и никто не вправе решать за него. И еще… ты правда думаешь, что тот, кого глава Су выделил и запомнил — это действительно я?
Сяо Баоцзы, обливаясь слезами, вовсю скреб стену на заднем дворе лавки гробовщиков.
Он занимался этим уже добрых полчаса. Стоило ему увидеть, в каком состоянии вернулся Чу Фэйхуань, как он объявил этой стене кровную месть.
Даже главная новость, о которой гудел весь город — как министр чинов внезапно примчался к воротам вечно враждующего с ним градоначальника Инду, пал на колени, моля о прощении, и прилюдно, закованного в кандалы, притащил своего знаменитого сынка-мерзавца, отвешивая ему пощечину на каждом шагу — не заинтересовала Баоцзы, хотя обычно он был первым любителем сплетен.
На улицах толпился народ, топот ног не смолкал — количество людей, пострадавших от рук этого негодяя, было огромным, и теперь все они бежали поглазеть на возмездие.
Цинь Чангэ, заложив руки за спину, просто смотрела, как сын скребет стену. Не утешала и не вмешивалась. Спустя время она спросила:
— Понял, в чем твоя ошибка?
Баоцзы ответил:
— До конца не осознал.
— М-м?
— Я чувствую, что где-то провинился, но не могу понять, где именно, — Баоцзы посмотрел на матушку глазами, полными слез. — Объяснишь мне?
Цинь Чангэ хмыкнула и невозмутимо произнесла:
— Твои ошибки таковы: во-первых, нельзя доводить розыгрыши до предела, из-за чего твой названый батюшка в смущении покинул дом — отсюда и все беды. Во-вторых, увидев, что он вышел, ты должен был немедленно его остановить или, как минимум, позвать дядюшку Ци и остальных, но ты этого не сделал. В-третьих, ты неверно оценил силы — свои и батюшки, — позволив ему в одиночку броситься навстречу опасности. К тому же, твоя реакция в чрезвычайной ситуации была нулевой. У тебя всегда должна быть при себе сигнальная ракета, которую Союз Феникса выдал тебе на всякий случай. Почему ты не запустил сигнал предупреждения?
Баоцзы хлопнул себя по лбу в великом огорчении:
— Как же я про неё забыл? Только про рогатку и думал!
С жалостным и поникшим видом он развернулся и продолжил свою ожесточенную борьбу со стеной.
— Я совершил тяжкое преступление…
Усмехнувшись, Цинь Чангэ наклонилась и похлопала сына по большой голове:
— Ладно тебе, хватит скрести. Если не боишься за свои когти, так мне стену жалко. И не нужно так себя изводить. Сколько тебе лет? Розыгрыши, ошибки в расчетах — для любого ребенка это неизбежно. Я указала тебе на промахи в этом деле не для того, чтобы ты чувствовал себя преступником и отныне стал робким, забитым и растерял свой боевой задор. Я лишь хочу сказать: любой человек, прежде чем действовать, должен всё тщательно обдумать, ставить себя на место других, просчитывать причины и следствия. Даже если нельзя предусмотреть абсолютно всё, нужно стараться мыслить максимально здраво и хладнокровно. Знай, что мир опасен, а дворцовые интриги коварны. Одно слово правителя может возвысить или низвергнуть мир. Всё это — хождение по лезвию ножа. Поэтому учись. Не давай своему умному котелку ржаветь, шевели мозгами почаще.
— Какое мне дело до цзянху, интриг и мира? — Баоцзы с широким, величественным жестом махнул лапой, с размаху шлепнув по стене. Ойкнув от боли, он скривился: — Меня волнуют только несколько человек.
Он очертил в воздухе круг, который сам считал огромным, всеобъемлющим и очень внушительным.
— Люди, которых я люблю.
Цинь Чангэ промолчала, а спустя мгновение пробормотала под нос:
— Императору не положено любить, но эти отец с сыном — оба одного поля ягоды…
Баоцзы, не обращая внимания на мамины бормотания, вдруг хлопнул себя по лбу:
— Ты сказала шевелить мозгами. Вот я шевельнул и придумал отличную штуку! По-моему, всё, что ты наговорила — пустые слова. Главное в том, что батюшка лишился сил, а я вообще не умею драться. Если бы я был сильным и мог защитить тех, кто мне дорог, ничего бы не случилось… Сейчас я пойду проведаю батюшку, а потом засяду за боевые искусства, которые мне оставил учитель.
Сказано — сделано. В этом была сильная сторона Сяо Баоцзы. Он тут же припустил на своих коротких ножках внутрь дома. Цинь Чангэ смотрела, как его маленький силуэт исчезает за дверью, и тихо вздохнула, подняв глаза к небу.
Прости, сын. Времена сейчас смутные, враги затаились глубоко… Я хочу, чтобы ты жил сильным, чтобы ты мог защитить себя… Поэтому у тебя не получится быть как другие дети — просто есть, спать, хулиганить и наслаждаться беззаботным, счастливым детством маленького сорванца…
Скрипнула калитка — это вернулись Ци Фань и Жун Сяотянь. Цинь Чангэ вскинула веки и смерила их довольно прохладным взглядом.
Мужчины выглядели пристыженными. Они начали извиняться, объясняя, что благовоние «Писи» было разработано совсем недавно, его запах был слишком неустойчивым, а повозка постоянно петляла, из-за чего они долго плутали. В итоге они нашли ту повозку даже позже Цинь Чангэ. Когда они прибыли, те избалованные сынки как раз «проснулись» в карете, решив, что время для «торжества» пришло. Они засучили рукава и разделились: одна группа вломилась через задние ворота, чтобы «застукать любовников», а другая принялась колотить в барабан у ворот управы, крича, что в резиденцию ворвались разбойники и пытаются обесчестить молодую госпожу.
У градоначальника Ду от таких новостей голова пошла кругом. Он в спешке бросился на задний двор. Увидев распахнутые двери терема своей любимой дочери, разбросанные столы и стулья и толпу посторонних мужчин у входа, он едва не лишился чувств от гнева и страха.
Он уже собирался приказать стражникам разогнать этот сброд, как вдруг дверь девичьих покоев плавно открылась. К всеобщему изумлению вышла служанка госпожи Ду — бледная, но внешне спокойная. Она наотрез опровергла слухи об «обесчещении госпожи».
Золотая молодежь не унималась, вопя, что служанка лжет. Самые нетерпеливые уже начали выкрикивать грязные слова в адрес девушки. Лицо градоначальника Ду становилось всё мрачнее. Как он мог не понять, что затеяла эта банда, внезапно оказавшаяся здесь? Заметив среди них того самого мерзавца, сына министра Цзяна, он окончательно догадался о подоплеке дела.
Однако, не видя дочери, он всё еще не находил покоя. Он хотел войти внутрь, но услышал голос дочери из внутренней комнаты. Она сказала, что ночью пробрался вор, но, к счастью, его обезвредил благородный воин. Она не пострадала, а воин, будучи человеком чести, не пожелал оставаться в девичьих покоях, дабы не бросать тень на её репутацию, и сейчас отдыхает в соседней боковой комнате. Она просила отца непременно отблагодарить спасителя.
Градоначальник Ду немного успокоился и, следуя словам дочери, направился в соседнюю комнату. Толпа любопытных тут же хлынула за ним.
Дверь распахнулась, и Ду Чаншэн замер от изумления.
Мужчина, невозмутимо сидевший в кресле и попивавший чай, хоть и был одет в простое платье, а во взгляде его читалась усталость, обладал столь благородной осанкой и величественным обликом, что одно лишь движение его брови и холодный встречный взор сияли блеском обнаженного меча. Суровым и яростным.
— Ваше Величество!
Этот возглас, полный ужаса, в мгновение ока смел спесь с самодовольных повес. Они в оцепенении наблюдали, как Ду Чаншэн с глухим стуком повалился на колени. Сяо Цзюэ окинул их ледяным взглядом, полным брезгливого презрения. Некоторые тут же обмякли, не в силах подняться. Цзян Чуанъюнь, чье лицо стало землисто-серым, а губы задрожали, беззвучно обмочился прямо в штаны. Зловонный запах заставил окружающих едва не задохнуться от тошноты, но никто не смел даже поморщиться — они лишь неистово и бессвязно молили о пощаде, разбивая лбы о пол.
Наблюдавшие за сценой с дерева Ци Фань и Жун Сяотянь поняли, что пыль улеглась. Задача «обеспечить безопасность Сяо Цзюэ» больше не требовала их вмешательства. Оба не питали к императору симпатии и не имели желания созерцать, как он обрушивает свой монарший гнев, а потому, забрав людей, угрюмо вернулись назад.
Цинь Чангэ не стала расспрашивать о деталях, лишь коротко распорядилась:
— Третий молодой господин семьи Шуй прибыл в Инду. Приставьте к нему людей и следите в оба: приехал он только за сестрой или у него есть иные планы. Этот человек крайне непрост. Обязательно отправьте самых умелых и неприметных; если заметите хоть тень опасности — немедленно отзывайте их.
Ци Фань принял поручение и с улыбкой спросил:
— Госпожа Мин, кажется, вы сильно опасаетесь этого Шуй Цзинчэня?
Вскинув бровь, Цинь Чангэ с досадой ответила:
— Я опасаюсь его репутации. Я всегда настороже с теми, кого именуют «святыми». Ведь человек по природе своей полон страстей и желаний. Какая невероятная выдержка нужна, чтобы прослыть святым? И на чем зиждется эта выдержка? Действительно ли он чист и неподвластен искушениям, или же просто то, чего он жаждет, настолько велико и чудовищно, что обычные вещи для него — пустяк?
— Госпожа Мин, вы зрите в самый корень, — Ци Фань пристально посмотрел на неё. — Но такой глубокий анализ человеческой души порой внушает страх.
— Да, — в улыбке Цинь Чангэ промелькнула редкая горечь. — Ты думаешь, мне самой это нравится?.. — Оборвав фразу, она быстро сменила тему: — Старый учитель Мэн поговорил по душам с кем нужно? Всех ученых мужей, что были на том пиру в поместье Чжао-вана, удалось разыскать?
— М-м, — Ци Фань хитро улыбнулся. — Пока вы были во дворце, дело было сделано на восемьдесят процентов. Как вы и говорили: у каждого есть слабость. Стоит на неё нажать, и человек сам выложит правду.
Цинь Чангэ кивнула и подняла глаза к зимнему небу, очистившемуся после небольшого снега. Лазурь была чистой и гладкой, как шелк, без единого облачка. Солнечный свет мягко разливался по миру. Казалось, всё вокруг стало ясным и прозрачным, но на деле истина скрывалась за слоями облаков, а всё видимое было лишь игрой преломленного света.
А правда… такова ли она на самом деле?
И чья рука станет той силой, что разгонит туман и вернет ясное небо делу о гибели Императрицы трехлетней давности?
Опустив взгляд, Цинь Чангэ улыбнулась — спокойно и таинственно.
— Я разбудила одного человека, теперь пришла пора заставить его действовать… Всё готово, не хватает лишь «восточного ветра»… М-м, тайным ходом у пруда с лотосами я давно не пользовалась, надо бы проверить. Там безопасно, стражу не встретишь… Мне нужно в дворец.
Наступила глубокая ночь. Громадный дворцовый комплекс безмолвствовал в суровой зимней тишине. Издалека доносились глухие удары ночного колокола, своим протяжным и тоскливым звоном призывая бессонных поскорее вернуться в объятия сна.
Однако в императорском кабинете всё еще теплился огонек свечи.
Сегодня Сяо Цзюэ в окружении гвардии и личной стражи отбыл из управы на императорском паланкине, даже не взглянув на оцепеневшего от ужаса Цзян Хуа, который притащил сына замаливать грехи. Министр остался стоять у ворот управы на пронизывающем ветру, готовый разрыдаться от безысходности. Вести среди чиновников распространяются со скоростью молнии: ветер, зародившийся в малом ростке, вовсе не собирался на нем затихать. Вскоре на утреннем совете цензоры немедленно подали прошения об отставке и обличении Цзян Хуа, перечислив десять великих грехов: от взяточничества и продажи должностей до попустительства преступлениям сына и связей с евнухами. Сяо Цзюэ принял доклады с бесстрастным лицом, оставив их без ответа. Его темные глаза под резкими бровями были спокойны как омут, не давая чиновникам, что пытались украдкой разглядеть его реакцию и угадать «волю свыше», ни единого шанса для маневра.
Однако они и не догадывались, что Сяо Цзюэ, читая прошения, совершенно невозмутимо, кончиком ногтя слегка поддел строчку «связи с евнухами», оставив на ней едва заметную отметину.
Вернувшись с аудиенции, он приказал младшему евнуху дворца Драконьей Печати поднять записи о расстановке внутренней стражи и графиках смен за февраль года И-Вэй (три года назад), а также список начальников караула, дежуривших в тот день.
В ожидании документов он вызвал к себе того самого молодого цензора, что сегодня на совете громче всех обличал Цзян Хуа в «связях с внутренними покоями».
Молодой чиновник был польщен таким вниманием. Перед лицом императора, задававшего вопросы с притворным безразличием, он выложил всё, что «слышал краем уха» о делах Цзян Хуа, не утаив ни капли.
— Нижайший раб слышал, что Цзян Хуа вышел из бедной семьи и лишь благодаря милости Чжао-вана шаг за шагом поднялся по службе. Этот человек скользок и хитер, он мастер втираться в доверие. Ранее он хвастал перед другими чиновниками, что досконально знает помыслы Вашего Величества и даже осведомлен о ваших личных пристрастиях. По мнению вашего слуги, подданным негоже выведывать детали быта Сына Неба, иначе в их сердцах могут зародиться темные помыслы…
Сяо Цзюэ выслушал его многословное бахвальство с редким терпением, после чего небрежно заметил:
— Твои слова верны. Раньше ты казался мне несколько вспыльчивым и легкомысленным, но теперь я вижу в тебе твердость духа и проницательность. Ты достоин серьезного поручения.
От такой похвалы цензор едва не воспарил. Он принялся неистово биться лбом об пол:
— Ваш слуга готов до смерти служить Вашему Величеству!
— Скажи… — Сяо Цзюэ нахмурился, глядя на расписной свод потолка с золотыми драконами. — Как он, чиновник внешнего двора, мог знать мои привычки и распорядок дня?
Поколебавшись мгновение, цензор не посмел лгать и, склонившись до земли, ответил:
— Ваше Величество, стоит вам лишь допросить евнухов из вашего окружения, и истина тотчас откроется.
— М-м… — Сяо Цзюэ перевел взгляд на группу евнухов, что стояли за дверями зала, согнув спины в ожидании вызова. Он кивнул: — Можешь идти.
Цензор, окрыленный мечтами о стремительном возвышении, осторожно удалился. Как только его силуэт исчез, вошел младший евнух с документами и почтительно поднес свитки, запечатанные сургучом.
Сяо Цзюэ взял их и велел всем выйти. В зале он остался один.
Пламя свечей металось, очерчивая его резкий профиль. Сейчас его лицо казалось туманным, а мрачное выражение пряталось в пляшущих тенях. Его пальцы долго лежали на сургучной печати, словно он медленно решался на что-то. Наконец, Сяо Цзюэ вскрыл свиток.
Сначала он пробежал глазами строки, читая через одну. Затем замер и начал сначала, перечитывая слово за словом, будто видя эти знаки впервые в жизни. Он поднес свиток совсем близко к глазам, пристально вглядываясь в каждое начертание, словно надеялся найти там иные слова или вычеркнуть те, что видел перед собой.
Но в конце концов его постигло разочарование.
Лишь спустя полчаса он отложил краткий свиток. Его взгляд, устремленный на огонь свечи, был растерянным, тяжелым и полным неверия. Ветер безучастно проносился под сводами дворца, будто наигрывая печальную мелодию.
…
В памяти всплыл тот год, когда валил густой снег. К середине ночи сугробы стали глубокими. Он втайне от всех упражнялся с мечом. Его движения были подобны ветру, играющему ветвями ивы, а блеск стали напоминал летящие облака. Внезапно ему послышался тихий вздох восхищения. Обернувшись, он увидел маленького, хрупкого мальчика, который стоял у края беседки, не сводя с него глаз. Заметив взгляд брата, тот робко улыбнулся.
— Брат, ты танцуешь с мечом просто чудесно.
В тот год, среди сверкающих инеем террас и бесконечного снегопада, ребенок, чьи занятия боевыми искусствами не одобряли ни отец, ни старшие братья, одиноко танцевал в холодную ночь. И лишь случайно оглянувшись, он обрел искреннее признание и восхищение этого мальчика.
Сестра оберегала его, но считала воинское искусство грубым. Дядя поддерживал, но не видел в этом нужды. И только брат — тот самый младший брат от другой матери, утонченный и изящный, которого он избегал, думая, что тот презирает его «солдатчину», — первым в жизни дал ему почувствовать свою ценность.
Даже раньше, чем Чангэ…
Чангэ…
Снег внезапно утих. Хлопья больше не летели бешено, а медленно кружились, спускаясь тонкими нитями в тихую, изящную рощу. Повсюду цвели сливы… О, это же сливовый лес в Юньчжоу… Снег падал беззвучно, цветы распускались беззвучно. Лишь едва слышался скрип шагов по насту. Он растерянно огляделся: рядом лишь одинокие бутоны слив, вдали — туман над речными отмелями, но ни души… Где же Чангэ? Разве мы не договорились встретиться здесь? Она обещала что-то мне подарить…
Шаги звучали всё ближе, но он по-прежнему никого не видел. Он начал беспокоиться, как вдруг из-за ветвей вышла женщина в легких одеждах. Её походка была невесомой, будто её несли потоки воздуха. Он в восторге бросился навстречу — это Чангэ!
Но внезапно понял, что не может сдвинуться с места.
В смятении он оглянулся: рядом возник брат, всё тот же маленький мальчик. Ухватившись за край его одежд, он с радостью и нетерпением повторял:
— Брат, ты танцуешь с мечом просто чудесно!
В душе шевельнулось странное сомнение. В тот год в Юньчжоу А-Чэню ведь было уже семнадцать? Почему же он выглядит таким маленьким? И как он вообще здесь оказался?
А Чангэ вдруг начала отступать назад.
Он в ужасе хотел догнать её, но она уплывала всё дальше. Прислонившись к сливовому дереву, она холодно смотрела на него, разомкнув алые губы.
И раз за разом спрашивала:
— Неужели Вашему Величеству стало его жалко?
— Неужели Вашему Величеству стало его жалко?
Добавить комментарий