Сяо Цзюэ внезапно развернулся и со свистом заскользил вниз по перилам лестницы. Его ноги молниеносно наносили удары, и те, кто бросился вверх по ступеням, под тяжестью его натиска один за другим отлетали назад.
Красивым кувырком Сяо Цзюэ впрыгнул прямо в толпу. С резким звуком он выхватил поясной нож, но даже не стал вынимать его из ножен, а просто зажал поперек. Он бил на восток и на запад, на юг и на север; его движения были стремительными и беспощадными. Из-за огромной скорости сплошная черная тень издали казалась черным вихрем. Было видно лишь, как его силуэт мелькает, словно распускающийся цветок, и слышалась лишь непрерывная череда звонких ударов. Охранники и вышибалы, привыкшие безнаказанно издеваться над людьми, разлетались в стороны с выбитыми зубами и распухшими, как у свиней, лицами, падая вверх тормашками. Повсюду — белоснежные, желтоватые, почерневшие — со звоном катились по полу выбитые зубы.
Вскоре всё пространство от лестницы и до самых дверей заведения было усеяно лежащими вповалку людьми, которые стонали, держась за лица и ноги.
А Сяо Цзюэ, холодно усмехаясь, стоял с зажатым в руках ножом посреди этой кучи «мертвых псов», с отвращением взирая на поверженных.
Их преступления, быть может, и не заслуживали смерти, но рты их были слишком грязными. Собираться толпой для блуда и пьянства, жировать на народной крови и поте, прислуживать злодеям, творя подлости — зачем такие нужны? Выбить вам челюсти, чтобы неповадно было петь! И жрать! И веселиться! И тявкать почем зря!
Что до Цзян Чуанъюня… Сяо Цзюэ медленно обернулся и посмотрел на этого мерзавца. Под его презрительным взглядом негодяй содрогнулся всем телом и снова обмочился.
Сяо Цзюэ безэмоционально усмехнулся. Неспешно подойдя к нему, он вдруг резким движением вытащил из-за лестницы спрятавшегося там человека, швырнул его прямо перед Цзян Чуанъюнем и холодно приказал:
— Ты. Плюй.
Вытаращив глаза, мужчина, в котором с первого взгляда угадывался столичный богатей, тупо уставился на Сяо Цзюэ. Цзян Чуанъюнь, видя выражение его лица, в страхе сглотнул и попытался отползти назад, но обнаружил, что уперся в стену и отступать больше некуда.
— Плюй. Выплюнь свою «золотую жидкость», — с сарказмом произнес Сяо Цзюэ. — Дай этому молодому господину Цзяну отведать… каково это, «удостоиться плевка ученика».
Лицо Цзян Чуанъюня стало пепельно-серым. Этот бог смерти был безжалостен и непреклонен!
Судорожно вцепившись пальцами в половицы, он попытался запугать Сяо Цзюэ, храбрясь от отчаяния:
— Ты знаешь, кто я такой?! Ты смеешь так меня унижать?! Мой отец — министр чинов!
Медленно наклонившись к нему, Сяо Цзюэ равнодушно спросил:
— А ты знаешь, кто я такой?
Цзян Чуанъюнь отчаянно завопил:
— Плевать, кто ты! Ты не можешь быть важнее моего отца!
— О? — в удивлении Сяо Цзюэ сквозила глубокая издевка. — Всего лишь какой-то министр чинов, здесь, у подножия трона Сына Неба, в месте, где на каждом шагу вельможи и аристократы, смеет называть себя первым? А ты, ничтожный ублюдок ничтожного министра, плюнув на человека, смеешь в своей слепой гордыне использовать слово «дарую»?!
— …Я смею не только унижать тебя, — усмехнулся Сяо Цзюэ, с силой хлопнув по голове трясущегося от страха богатенького сынка. — Живо плюй! Иначе я перейду от унижений к убийству!
— Жить надоело?! Да как ты смеешь!.. — продолжал бесноваться Цзян Чуанъюнь. Но рука Сяо Цзюэ метнулась с быстротой молнии, и с хрустом он вывихнул ему челюсть.
Цзян Чуанъюнь замер с вытаращенными глазами и разинутым ртом. Сяо Цзюэ, поморщившись и отстранившись от его зловонного дыхания, провонявшего вином и мясом, рявкнул юнцу:
— А ты — плюй!
Приказ — исполнение. Богатый юнец был уже настолько напуган, что растерял три души и семь ду́хов. От этого окрика у него зазвенело в ушах, голова пошла кругом, а суставы заломило от страха. В панике, даже не задумываясь, он смачно харкнул прямо в разинутую пасть Цзян Чуанъюня!
…
Сяо Цзюэ даже не посмотрел в их сторону. Устремив взгляд в окно, он холодно скомандовал:
— Недостаточно золота! Продолжай! Старайся изо всех сил!
Повеса, не смея ослушаться, долго кряхтел, вытягивая шею и стуча себя по груди, пока не выдавил еще одно: «Тьфу!» — и снова плюнул!
Глядя на лицо Цзян Чуанъюня, который сейчас мечтал лишь о смерти, Сяо Цзюэ разжал пальцы, отшвырнув юнца, и ледяным тоном произнес:
— Унижающий других сам будет унижен. Тебе лучше запомнить сегодняшний урок, иначе в будущем глотанием плевков ты не отделаешься!
Осев на пол, Цзян Чуанъюнь зашелся в мучительной рвоте. Едва дыша, он с трудом поднял голову среди извергнутой блевотины и, глядя на Сяо Цзюэ полным яда и ненависти взглядом, прерывисто прохрипел:
— …Этот молодой господин… за-запомнил…
Сяо Цзюэ равнодушно смотрел на него несколько мгновений, затем усмехнулся и, развернувшись, бросил:
— Грехи, ниспосланные Небесами, можно искупить, но грехи, совершенные самим, ведут к гибели. Поступай как знаешь.
Произнеся последнюю фразу, он внезапно замер. Ему вспомнились последние слова святого монаха в покоях для медитаций. Тогда его душа была разбита вдребезги, разум помутился; он слышал каждое слово, но совершенно не придал значения их скрытому смыслу. Теперь же, после этой стычки с мерзавцем, его скорбные и хаотичные мысли немного улеглись, и всплыла та самая фраза: «Быть в самом сердце партии и не находить выхода — это слепота. Быть вне партии и случайно ворваться в нее — это грех. Благодетель, будьте осторожны на своем пути». Он невольно погрузился в раздумья.
Что значили эти слова?
В эту ночь все его мысли были заняты лишь смертью Чангэ и делами прошлого. И без того находясь в прострации, теперь, вспомнив намек Ши И, он и вовсе забыл обо всем на свете. Подняв лицо к небу, он безмолвно размышлял, совершенно забыв, где находится.
«Вжик!» — раздался свист рассекаемого воздуха.
Это кто-то незаметно подкрался сзади и со всего размаху обрушил ему на голову тяжелую деревянную доску.
Сяо Цзюэ, даже не оборачиваясь и не выходя из задумчивости, просто взмахнул рукой. Доска с треском отлетела в сторону. Мастера боевых искусств обладали феноменальной реакцией: даже без внимания их тело отвечало автоматическим ударом. Какое-то жалкое нападение из-за угла — разве могло оно стать для него угрозой?
Но от разбитой доски внезапно рассеялся легкий дымок.
Сладковатый, ароматный, с легким мускусным запахом. Этот запах не был неприятным, наоборот — в нем таилась дикая, дурманящая сила, словно способная пробудить самые первобытные желания, скрытые глубоко в душе.
Сердце Сяо Цзюэ сжалось, он немедленно затаил дыхание.
Но было уже слишком поздно.
Предметы перед глазами поплыли, иллюзии начали наслаиваться друг на друга. Крыши изогнулись вниз, звездная река низверглась на землю. Вся его сила, казалось, была разом выкачана из тела. Даже пальцы стали мягкими, как патока. Всё, к чему он прикасался, казалось мягким… плывущим… обжигающе горячим…
Из горла Сяо Цзюэ вырвался глухой, яростный рык. Резко развернувшись, он с силой ударил кулаком по валявшимся на полу осколкам разбитой фарфоровой чаши. Брызнула кровь. Острая боль мгновенно заставила его замутненный рассудок проясниться!
Время утекало сквозь пальцы, шанс был мимолетным. Разве Сяо Цзюэ стал бы проливать кровь впустую?
За эту короткую долю секунды он уже метнулся к нападавшему, и его пальцы мертвой хваткой сомкнулись на чужом горле!
Этот человек был тем самым советником, который ранее хладнокровно велел всем звать охрану. Воспользовавшись тем, что Сяо Цзюэ отвлекся, он нанес удар деревянной доской. Будучи хитрым и коварным, он понимал, что доской Сяо Цзюэ не достать, поэтому прикрепил к ее краю мешочек с усыпляющим зельем. Когда Сяо Цзюэ разбил доску, зелье рассеялось в воздухе, и он тут же угодил в ловушку.
На самом деле, если бы сегодня он не был так растерян и поглощен мыслями о смерти Чангэ, подобные фокусы не причинили бы ему ни малейшего вреда.
Увидев, что план сработал, советник втайне возликовал. Но он никак не ожидал, что противник окажется столь неистовым: вдохнув зелье, способное свалить десяток дюжих молодцов, тот не упал замертво, а, напротив, болью от собственной раны разжег в себе кровожадность и бросился в контратаку, намереваясь прикончить его на месте. Разве он когда-нибудь видел столь свирепого человека? Советник в ужасе рухнул на пол, хрипя и отчаянно пытаясь уклониться.
Кто-то бросился вперед, схватил Сяо Цзюэ и потащил назад. Сяо Цзюэ уже был на пределе сил: его пальцы сомкнулись на горле врага, но нажать он уже не мог. Когда его потащили, в голове загудело, перед глазами потемнело, и он потерял сознание. Однако его пальцы продолжали мертвой хваткой сжимать горло советника.
Набросившимся оказался Цзян Чуанъюнь. Бледный как смерть, он пытался оттащить этого бога смерти, но хватка Сяо Цзюэ была железной. Глаза советника закатились, изо рта пошла пена, он уже задыхался, а от этого рывка из его горла вырвался хрип, как у резаной свиньи. Цзян Чуанъюнь поспешно отпустил Сяо Цзюэ и принялся разжимать его пальцы. С немалым трудом ему это удалось, но на горле советника уже остались два иссиня-черных отпечатка!
Оба осели на пол и переглянулись. Хотя им наконец удалось свалить этого палача и можно было выдохнуть, невероятная, свирепая аура Сяо Цзюэ потрясла их до глубины души. В глазах друг друга они увидели неподдельный животный страх. Их ноги тряслись так, что они не могли подняться.
Этим двоим сегодня явно светила звезда бедствия. Откуда им было знать, кто перед ними? В те годы, когда Сяо Цзюэ покорял поля сражений, он славился именно своим бесстрашием и непревзойденным знанием военного искусства. Имя Бога Войны гремело на всю Поднебесную, заставляя вражеские армии бежать в страхе от одного его упоминания. Если бы не исключительные обстоятельства сегодняшнего дня, когда его дух был сломлен и открыт для удара, разве посмели бы эти две мерзкие твари даже приблизиться к нему, не говоря уже о его высоком статусе?
Спустя какое-то время советник с трудом поднялся, помог встать Цзян Чуанъюню и тихо произнес:
— Благодарю молодого господина за спасение.
— О чем ты, советник Ху, — Цзян Чуанъюнь утер холодный пот и злобно процедил: — Это ты спас меня… А этот мерзавец… он жесток! Мать твою, заставил меня сожрать плевок! Если я сегодня не сгною его, пусть меня больше не зовут Цзян!
Он долго пялился на Сяо Цзюэ. Вспомнив омерзительный вкус чужой слюны, он закипел от злобы и с силой пнул бесчувственное тело. Затем, чуть подумав, вдруг начал расстегивать штаны, злорадно ухмыляясь:
— Заставил меня глотать плевок… А я заставлю тебя пить мочу!
— Погодите, — советник Ху внезапно вытянул руку, останавливая его.
— А? — Цзян Чуанъюнь скосил на него взгляд. — Думаешь, раз спас меня, теперь можешь мной командовать?
— Как смеет ваш покорный слуга? — советник Ху поспешно поклонился, его мышиные усы дернулись. Он задумчиво произнес: — Я лишь подумал… этот человек сейчас без сознания. Вы можете унижать его как угодно, но он этого даже не поймет. Какой в этом толк? Он покалечил стольких наших людей, оскорбил вас… разве такие мелочи утолят вашу ненависть? Сегодня молодому господину нанесли такое оскорбление, что, если не истребить весь его род до седьмого колена, как вы сможете восстановить свое доброе имя?
— А ты прав, — поразмыслив, Цзян Чуанъюнь застегнул штаны. — Сейчас обоссать его — это слишком легко для него. Верно, он сегодня убил человека. Сдадим его властям, в застенках Министерства наказаний его подвергнут жесточайшим пыткам, а перед тем, как отрубить ему голову, я сам приду и угощу его мочой!
Он махнул рукой, подзывая забившихся в угол повес:
— Стражники от столичного градоначальника Инду уже должны быть на подходе. Вы все выступите свидетелями. А потом мы устроим этому «герою» теплый прием!
— Вот только отношения у градоначальника Ду и министра Цзяна весьма прохладные, — зловеще протянул советник Ху, разглядывая Сяо Цзюэ. — И еще, молодой господин… вам не кажется, что, хоть этот парень и одет просто, в нем чувствуется необычайная стать? Он совсем не похож на простолюдина или бродягу.
— Стать? — Цзян Чуанъюнь с ног до головы оглядел Сяо Цзюэ, неохотно хмыкнул, скрипя сердцем признавая его правоту, а затем нахмурился: — К чему ты клонишь?
Советник Ху коварно усмехнулся:
— Градоначальник Ду и министр Цзян всегда враждовали. Преступником, на которого вы укажете первым, градоначальник может и не заняться всерьез. А если у этого мальчишки еще и влиятельная семья, то сполна насладиться местью у нас не выйдет. Зато у меня есть одна идейка…
С хитрым видом он приблизился к Цзян Чуанъюню и долго шептал ему что-то на ухо.
— Гениально! — внезапно разразившись безумным хохотом, Цзян Чуанъюнь принялся хлопать советника по плечу. — Отлично! Кто в столице не знает, что градоначальник Ду любит свою дочь пуще жизни! Она — зеница его ока, самое дорогое сокровище! Да если кто не то что тронет, а просто заденет волосок на её голове, он будет готов драться насмерть… Превосходно! Достаточно подло, достаточно ядовито!
Советник Ху заискивающе улыбался, не зная, благодарить ли за эти последние два эпитета, или сделать вид, что не расслышал.
— Одно обидно, слишком уж этому мерзавцу повезет… — Цзян Чуанъюнь перестал смеяться и, скрипнув зубами, посмотрел на Сяо Цзюэ. — Ему еще предстоит насладиться этой красавицей…
— Мгновение наслаждения обернется казнью всего рода, — со злобной усмешкой ответил советник. — Пусть градоначальник Ду и слывет честным чиновником, но когда дело коснется его дочери, разве сможет он дальше разглагольствовать о морали и вершить беспристрастный суд? Этому щенку конец!
— Твоя правда! Убить двух зайцев одним выстрелом: и отомстим, и отцу поможем избавиться от политического врага. Отец меня точно похвалит! — Чем больше Цзян Чуанъюнь думал об этом, тем больше радовался. С сияющим от восторга лицом он продолжал: — Этот выскочка, кичась тем, что он фаворит новой династии, презирает нас, потомков знатных родов павшей династии Юань, и вечно вставляет моему отцу палки в колеса при дворе. Вот отличный шанс его проучить. Бережешь доченьку? Так я сделаю так, что она лишится невинности в год своего совершеннолетия и уже никогда не сможет выйти замуж. Вот и держи ее дома всю жизнь, сдувай пылинки! Ха-ха!
Он с самодовольным видом обратился к остальным:
— Давайте! Все вместе! Сначала отнесем этого ублюдка вниз, в повозку, а потом я прикажу командиру моей стражи, у которого лучшее искусство легкого шага, доставить его прямо в брачные покои! Ха-ха, нежная барышня на резной кровати из сандала, волны страсти за пологом из изумрудной кисеи — вот так повезет девчонке с женихом!
— Как поэтично, молодой господин! — льстиво поддакнул советник Ху, приказывая людям поднять Сяо Цзюэ, и с улыбкой последовал за ним.
— Кстати, — внезапно обернулся вошедший в раж Цзян Чуанъюнь и небрежно спросил: — Откуда у тебя эта усыпляющая штуковина? Работает мощно.
Замявшись на секунду, советник Ху тихо ответил:
— Молодой господин… до того как вы приняли вашего покорного слугу под свое крыло, я некоторое время промышлял «делом без вложений» (разбоем) в лагере Пофэн на горе Хэйча…
Опешив на мгновение, Цзян Чуанъюнь запрокинул голову и расхохотался. Чем больше он думал об этом, тем больше веселился, и, хихикая, выдавил:
— Оказывается, ты из разбойников с большой дороги, а теперь вырядился человеком и заделался советником!
По лицу советника Ху промелькнул румянец стыда. Бросив быстрый взгляд на Цзян Чуанъюня, он по-прежнему почтительно опустил голову и заискивающе улыбнулся.
— Ничего страшного, — молодой господин Цзян с силой похлопал советника Ху по плечу. — Сегодня ты отличился и предложил отличный план, так что я, молодой господин, теперь ценю тебя выше. Обычно ты не высовываешься и не привлекаешь внимания, но теперь вижу, что из тебя выйдет толк! Не волнуйся, мой отец управляет Министерством чинов. Завтра же скажу ему придумать что-нибудь и подыскать для тебя тепленькое местечко!
— Ваш покорный ученик благодарит молодого господина за великую милость! — от восторга у советника Ху даже усы взлетели вверх, и он отвесил тяжелый, глубокий поклон.
— Ха-ха… — смеясь всё более самодовольно, Цзян Чуанъюнь махнул рукой. — Идем быстрее, надо убираться отсюда до того, как явятся стражники градоначальника Инду! Пойдем смотреть хорошее представление!
В эту ночь лунный свет был сносным, а звезды — редкими.
— Как же я скучаю по лампе-обогревателю для ванной из прошлой жизни… — Цинь Чангэ стояла во дворе и с трагической скорбью смотрела в небо, щуря глаза и тоскуя по водонагревателям, кондиционерам, цветным телевизорам, ноутбукам и стиральным машинам из своего прежнего мира…
Рядом с ней крошечная тень, приняв точно такую же позу и с точно таким же выражением лица, тоже смотрела в небо, щурилась и вздыхала:
— Как же я скучаю по ветчине в медовой глазури, которую мы ели пару дней назад…
Закатив глаза к небу, Цинь Чангэ почувствовала, как ее редкая меланхолия была бесстыдно прервана. Не обращая внимания на своего сына, который явно был реинкарнацией бога обжорства, она зашаркала к дому:
— Вода, наверное, уже согрелась, пойду мыться.
Вот что плохо в перемещении во времени: бросаешь дом и родных, попадаешь в эпоху с отсталой цивилизацией. И хотя это была ее собственная прошлая жизнь, что делало адаптацию немного легче, но, привыкнув ко всем удобствам высокоразвитой технологической цивилизации, к нынешнему быту она всё же относилась с легким сетованием.
В прошлой жизни, читая романы о попаданцах, где главные герои, переместившись в прошлое, становились всемогущими и могли по щелчку пальцев создать всё что угодно — от атомной бомбы до искусственного яйца, — Цинь Чангэ лишь презрительно фыркала. Чистой воды пропаганда в духе лозунгов, что «человеческая воля побеждает законы природы». Да и разве это люди? Разве нормальный человек может уметь так много? На сколько процентов развит мозг такого героя? На девяносто девять? На сто один? Перерасход мощностей?
Цинь Чангэ со скорбным вздохом перелезла через край деревянной бадьи… Чтобы просто помыться, нужно греть воду целый день… И почему я в прошлой жизни не научилась собирать водонагреватели?
Бултых!
Из-за того, что она отвлеклась, из-за того, что слишком много ворчала, и из-за того, что не учла, что в лавке гробовщиков, не жалея дерева, бадью для купания сделали огромной и невероятно глубокой… Мудрая и непобедимая Императрица оступилась и с головой ухнула в воду!
…
Чу Фэйхуань в это время любовался луной во дворе. Честно говоря, глупой зимой любоваться было особо нечем, но с наступлением ночи в его теле поднимался холодный жар, вызывая раздражение, и на свежем ветру ему становилось немного легче.
В зимнюю ночь цветы и деревья увяли, кружились опавшие листья. Холодный ветер звенел бронзовыми колокольчиками под карнизом, но это не добавляло жизни унылой ночи, а лишь усиливало ощущение мертвенной тишины и заброшенности.
Глядя на сухой лист, который кружился у его ног, не желая улетать, Чу Фэйхуань равнодушно подумал: даже травы и деревья цепляются за этот мир, но в итоге не могут противиться воле природы… А что же он? Сколько ему еще отмерено?
Медленно подняв руку, он прижал ее к груди. Там билось сердце — слабо, но упрямо. Но, возможно, однажды… оно устанет… и больше не сможет биться…
…Нужно держаться… дождаться…
— Моя матушка моется… — внезапно появившаяся большая голова совершенно не к месту, но в то же время крайне своевременно прервала его меланхоличные размышления о бренности бытия.
…
Повисла пауза.
— Моя матушка моется… — Сяо Баоцзы, который внешне казался белым и пушистым, но чье сердечко было совсем из другого теста, прижал руку к груди и повторил это с еще более жалобным видом.
…!!!
— Моя матушка правда моется!!! — Баоцзы хлопал своими огромными глазами с частотой эпилептического припадка, изо всех сил подчеркивая свои слова в третий раз.
Медленно повернув голову, Чу Фэйхуань с раздражением посмотрел на «пирожка» и тихо спросил:
— И что с того?
— Моя матушка моется! — воровато хихикнул Баоцзы. — Названый батюшка, ты уверен, что тебе совсем-совсем не хочется подглянуть?
!!!
…
От наглости этого бесстыжего мальчишки щеки Чу Фэйхуаня залил румянец гнева, отчего в лунном свете его обычно бледное лицо приобрело еще более ошеломительную, утонченную красоту. Лишь спустя мгновение он совладал с собой, смерил Баоцзы ледяным взглядом и, не проронив ни слова, снова отвернулся.
— Эх… — Баоцзы, перебирая пальчиками, с обреченным видом побрел обратно. — Матушка, матушка… до чего же ты непопулярна… Никто даже спасать тебя не хочет. Я, между прочим, всех спросил. Так что, если с тобой что-то случится, меня не вини…
— Что? — Чу Фэйхуань резко обернулся. — Кого спасать?
— Моя матушка свалилась в бадью для купания… — невинно хлопая ресницами, ответил Баоцзы. — Но почему вы все отказываетесь ее спасать?
…!!!
Глубокий вдох. Чу Фэйхуань мысленно приказал себе ни в коем случае не позволять этому мелкому негодяю свести себя с ума, это было бы слишком унизительно…
— Что значит «свалилась в бадью»?
— Не знаю, — пожал плечами Баоцзы. — И не уверен, что именно в бадью, это я сам догадался. Я просто слышал, как она истошно закричала.
Не колеблясь больше ни секунды, Чу Фэйхуань мгновенно привел в движение свое мощное и исправное кресло. С неестественной для обычного человека скоростью он рванул на задний двор. Баоцзы с сияющим лицом помчался следом, расплываясь в хитрой усмешке победителя.
Как говорится, «вовлеченный слепнет, забота сеет смуту». Если бы сгорающий от беспокойства Чу Фэйхуань сейчас оглянулся, он бы точно раскусил коварный замысел Баоцзы. Но до того ли ему было сейчас?
Неужели личность Чангэ раскрыта, и на нее напали убийцы? Неужели она поскользнулась и расшиблась? Неужели…
Бах! Чу Фэйхуань резко распахнул дверь в купальню.
Плеск! Взметнувшиеся волны воды образовали хрустальную стену.
Брызги воды мгновенно загасили свечи. И в наступившей темноте, за завесой из капель, сверкнула ослепительная белизна. Едва уловимо промелькнул изящный, волнующий изгиб, чье влажное, гладкое сияние походило на восход ясной луны.
Но видение исчезло так же быстро, как и появилось.
…
Черные волосы струились в бадье, а над лепестками тюльпанов, усеявшими поверхность воды, показалась голова красавицы. На её лице было абсолютно такое же невинное выражение, как и у одного знакомого нам мальчишки, но вот реакция оказалась куда более боевой, чем у обычной женщины. Цинь Чангэ, склонив голову набок, с улыбкой спросила:
— Пришел счет предъявить за то, что я слишком много воды извела?
Секунду назад, когда Чу Фэйхуань одним ударом распахнул дверь, она в испуге резко ударила ладонями по воде. Взметнувшийся фонтан брызг не только погасил свечи, но и заслонил обзор, спасая её от разоблачения. К тому времени, как вода осела, она уже успела скрыться под водой. Разглядев Чу Фэйхуаня, а затем заметив за его спиной хитрую рожицу Баоцзы, она сразу поняла: Фэйхуань пал невинной жертвой обмана этого мелкого паршивца. Поэтому она поспешила отшутиться, чтобы разрядить обстановку, опасаясь, что тонкокожий Фэйхуань от стыда и смущения навредит собственному здоровью.
Улучив момент, Цинь Чангэ бросила на Баоцзы испепеляющий взгляд, читающийся по губам: «Ну ты у меня попляшешь!»
Чу Фэйхуань застыл на пороге. В голове у него было абсолютно пусто, лишь смутно вспыхивало и угасало ослепительное, как луна, сияние. Только спустя какое-то время его щеки вспыхнули румянцем. Не проронив ни слова, он закрыл дверь и поспешно удалился.
Баоцзы, показав язык, на цыпочках побрел следом, скорчив разочарованную гримасу. Услышав давеча вскрик своей непутевой матушки, он тут же примчался на звук. Спустя мгновение, услышав, как она с ругательствами выбирается из бадьи, Баоцзы, привыкший к ее постоянным подколкам, схватился за живот, мстительно хихикая про себя. И тут в его голову пришла гениальная мысль: «Кажется, дядюшка Ци в своих сказках говорил, что если женщину увидят за купанием, ей придется выйти замуж за этого человека. Вредная матушка такая противная, почему бы не найти кого-нибудь и не выдать ее замуж? Если выйдет замуж, ей будет не до меня, верно?»
Баоцзы, всегда отличавшийся решительностью, аж просиял от этой мысли. Он тут же принялся загибать пальцы, выбирая кандидата для подглядывания. Хоть матушка и не была образцом добродетели, но нельзя же позволять кому попало пялиться на нее. Нужно найти достойного — в этом и проявится сыновняя почтительность… Точно! Названый батюшка! Батюшка идеально подходит родной матушке, идеальная пара!
Так Чу Фэйхуань оказался жестоко обманут, а Цинь Чангэ невинно пострадала, почти показав лишнее…
«Так он увидел или нет?» — напряженно размышлял Баоцзы.
Идя за ним следом, он вдруг понял, что что-то не так: почему названый батюшка вышел со двора? Пошел на улицу?
Баоцзы запаниковал.
Чего-чего? Батюшка упал в обморок от гнева? С чего бы? Не он же внакладе остался! Это матушке надо переживать, что ее разглядывали, а мне — за завтрашнюю порку и сладости. Как ни крути, а батюшка остался в плюсе!
Баоцзы бросился вдогонку, боясь потерять из виду Чу Фэйхуаня, который шел всё быстрее. Если он его упустит, то дело не ограничится битым задом — матушка точно порубит его на кусочки… Он бежал так быстро, что не успел затормозить, когда Чу Фэйхуань внезапно остановил кресло. С громким стуком Баоцзы врезался в него.
Мгновенная карма… Потирая набитую на лбу шишку, Баоцзы готов был разрыдаться.
Но названый батюшка даже не посмотрел на него. Он пристально вглядывался в группу людей в темноте, и в его глазах появилось странное выражение. Баоцзы с любопытством проследил за его взглядом и увидел повозку. Несколько человек, кто прихрамывая, кто держась за лица, неловко затаскивали внутрь человека в черном. При этом кто-то еще и с силой пнул бесчувственное тело. Из-за расстояния Баоцзы не мог разглядеть, кто этот человек в черном.
— Ой? Кто это такой невезучий? — недоуменно спросил он, дергая Чу Фэйхуаня за рукав. — Батюшка, пошли обратно. Матушка уже, наверное, помылась, от нее сейчас так вкусно пахнет…
Чу Фэйхуань и на этот раз не обратил на него внимания. Внимательно разглядывая человека в черном, он спустя минуту произнес:
— Жун-эр, живо беги назад и скажи матушке: нужно спасать человека.
— Спасать? — Баоцзы округлил глаза, посмотрев на человека в черном. — Кто он? Мы его знаем? С чего нам его спасать?
Медленно повернув голову, Чу Фэйхуань посмотрел на него сложным взглядом:
— На других ты можешь не обращать внимания, но его спасти обязан.
— А?
— Быстро беги! — Чу Фэйхуань редко бывал так строг с Баоцзы; его изящные брови сурово сдвинулись. — Передай матушке: Белый дракон скрылся в рыбьем обличье, но угодил в лапы мерзавцам. Это случилось из-за нее, и она не может остаться в стороне.
— О, — хотя Баоцзы ничего не понял, но, испугавшись сурового тона Чу Фэйхуаня, бросился бежать. Пробежав пару шагов, он почуял неладное, боязливо обернулся, грызя палец: — А ты, батюшка?
— Я прослежу, куда они направляются, — хладнокровно ответил Чу Фэйхуань. — Но мое кресло скрипит и едет медленно, так что поторопись.
— Не следи, — сверкнув огромными глазищами, заявил Баоцзы. — Это слишком опасно. Если с тобой что-то случится, матушка меня точно так же убьет.
Он пошарил в кармане, достал маленькую рогатку, затем выудил черный шарик и вложил всё это в руку Чу Фэйхуаня:
— Умеешь стрелять из рогатки? В этом шарике — леденцы, которые дядюшка Ци пытался сделать, но у него ничего не вышло. Они жутко воняют, и этот запах можно учуять за версту. Придумай, как забросить его в повозку, а потом мы пойдем по запаху!
С одобрением погладив Баоцзы по голове, Чу Фэйхуань кивнул:
— Хорошо. Беги.
Баоцзы бросился со всех ног, а повозка впереди уже начала движение. Чу Фэйхуань развернул кресло и покатил следом. Он прикинул: людей там много, но, похоже, боевыми искусствами они не владеют. Значит, можно держаться на расстоянии полета стрелы и оставаться незамеченным. Но если отдалиться сильнее — уже не сработает.
Пока повозка только тронулась и не успела набрать скорость, Чу Фэйхуань натянул тетиву рогатки, вложил шарик и приготовился выстрелить.
И тут грудь пронзила острая боль.
Она накатила с яростью ревущей волны, неся в себе двойную пытку ледяным холодом и всепожирающим пламенем. Муки, когда плоть сдирают с костей, не шли ни в какое сравнение с этой агонией, от которой казалось, будто каждый цунь его меридианов перемалывают в труху. Чу Фэйхуань облился ледяным потом, перед глазами потемнело. Пальцы разжались, рогатка выпала и со стуком покатилась по земле.
«Проклятье!»
Почему приступ начался именно сейчас?!
Тихо выругавшись, Чу Фэйхуань уперся локтем в грудь, отчаянно борясь с невыносимой болью. Бледный, покрытый испариной, он поднял голову: сквозь затуманенный взор он видел, как повозка удаляется всё дальше, а рогатка тускло поблескивает на земле неподалеку.
Слишком поздно…
Собрав всю волю в кулак, стиснув зубы, Чу Фэйхуань резко качнулся в сторону и с силой скатился с кресла. Того самого кресла, которое Цинь Чангэ лично переделала для него, снабдив множеством механизмов для защиты.
Стиснув зубы, он покатился вперед. Кожа, истерзанная болью от приступа, стала невероятно чувствительной; в такие моменты даже прикосновение к гладким тканям причиняло страдания. Что уж говорить о катании по земле, усыпанной гравием? Это было сродни пытке на доске с гвоздями — каждое продвижение на цунь давалось ценой мучительных ран. Он прокусил нижнюю губу до крови; капли крови падали на землю, оставляя за ним тонкую, прерывистую темно-алую нить… Но Чу Фэйхуань, проявив сверхчеловеческую выдержку, не издал ни единого стона, пока не дополз до рогатки.
Тяжело дыша, он наощупь нашел рогатку и шарик. Выдохнув, Чу Фэйхуань, весь в поту, поднял голову и с отчаянием понял: повозка уехала еще дальше. Из рогатки уже не достать.
Стиснув зубы.
И снова, превозмогая пытку, он покатился вперед… оставляя за собой кровавые пятна, что беззвучно впитывались в землю.
Растрепанный, в испачканных одеждах, Чу Фэйхуань проехал по земле еще немного, затем резко вскинул голову и, до крови закусив губу, спустил тетиву. Снаряд свистнул в воздухе, прочертив темную дугу, и с тихим «хлоп» точно прилип к задней стенке повозки.
Облегченно выдохнув, Чу Фэйхуань почти без чувств распластался на земле. Каждый сустав ломило, кровь прилила к голове, а в теле бушевал ледяной жар; теперь ему было трудно пошевелить даже пальцем.
И тут впереди внезапно возникло несколько теней.
В мгновение ока они оказались рядом. Двигались они стремительно, подобно вспышкам молний — с первого взгляда было ясно, что это мастера легкого шага, да и их внутренняя сила явно была не из слабых.
Один из них вскочил на повозку.
Другой же внезапно обернулся, глядя прямо в сторону темноты, где укрывался Чу Фэйхуань.
Проснувшись, Сяо Цзюэ обнаружил себя в окружении неги и ароматов.
С нефритово-желтого полога свисали нити искрящегося жемчуга, доставая до самого пола из светло-зеленого резного кирпича. Стены были уставлены стеллажами с книгами, на столе из красного дерева покоилась знаменитая цитра «Люйци», а рядом, в вазе из тончайшего фарфора, стояли свежие, нежные цветы — розовые, пурпурные, алые, источающие приятный тонкий аромат.
Кожа ощущала прохладу и гладкость шелка. Постель была теплой, пропитанной едва уловимым девичьим ароматом. С расшитой пионами нежно-пурпурной подушки свисали кисти того же цвета, мягко и тонко касаясь его лица, точно ласковый женский взгляд.
Сяо Цзюэ тряхнул тяжелой, словно налитой свинцом головой. Всё тело ныло, будто его долго и жестоко избивали. Внезапно он почувствовал сильный жар. В легком недоумении он подумал: судя по повадкам тех подонков, он сейчас должен гнить в темнице столичного градоначальника, откуда же взялись такие роскошные условия?
Он слегка повернул голову, желая получше осмотреться.
И замер.
Изгиб обнаженной руки, кожа белее жира, сияющая, как яшма, чистая, как луна… На фоне пурпурного шелка одеяла она казалась ослепительной. Вдоль руки черным шелком струились длинные волосы, источая аромат лотоса. Среди прядей едва виднелась изящная линия шеи и точеные, хрупкие плечи, плавные, точно строки прекрасного стиха.
А ниже…
Чуть приподнятая, маленькая и милая грудь…
Словно в сухую солому бросили пылающий факел — рассудок и воля Сяо Цзюэ вспыхнули мгновенно. Низ живота стянуло обжигающим узлом, по венам будто поползли мириады крошечных насекомых. Каждый их шаг превращался в невыносимую пытку жаром. Возникла иссушающая жажда, огонь пожирал его изнутри, заставляя Сяо Цзюэ отчаянно желать броситься к этой белоснежной прохладе.
Мощный дурман афродизиака неистовствовал в его теле. Взор застлала томная розовая дымка, белое сияние задрожало перед глазами. Длинные волосы, нежные руки, алые губы и хрупкие плечи — всё поплыло, как рябь на воде, рождая слой за слоем видения, которые, повинуясь его сокровенному желанию, сложились в знакомый образ… Ему почудилось, будто наступила та самая ночь великой свадьбы Императора и Императрицы в чертогах Драконьей Печати. Брачные покои, золотые шпильки, корона с фениксами, изумрудные серьги… И вот он с трепетом откидывает жемчужную завесу золотым жезлом. Женщина медленно поднимает голову — губы нежнее цветов, глаза ярче луны… Являя миру свой благородный и прекрасный лик…
— Чангэ… — прошептал Сяо Цзюэ и в восторге протянул руку.
Добавить комментарий