!!!
В небесах внезапно грянул гром, яростные молнии пронзили облака. Они плясали, точно демонические змеи, и в трепещущих черных тенях всё сущее обращалось в прах.
Что-то с треском ломалось, что-то бесследно исчезало, что-то билось в агонии, что-то протяжно выло.
…Должно быть, это его душа разлетелась вдребезги. Рассыпалась на тысячи осколков, обратившись в снег, что в тот год укрыл сливовую рощу в Юньчжоу.
…Тот снег был мертвенно-холодным. Но стоило коснуться его кончиками пальцев, как он со взрывом вспыхивал ревущим пламенем.
…Какой страшный пожар… С треском обрушивались дворцовые своды… Это дворец Чанлэ… Они вдвоем, держась за руки, исходили там каждый цунь земли… В ревущем пламени чьи-то черные волосы плясали на ветру, кто-то равнодушно взирал со стороны, кто-то крался сквозь дым с холодной усмешкой, кто-то оглядывался в слепом оцепенении… Лики толпы, лики смертных, и все они угодили в эту ловушку…
…Кому по силам вырваться? На длинной улице он в гневе обернулся и увидел, как навстречу ему с улыбкой идет хрупкая, утонченная женщина…
…Вне себя от радости он потянулся, чтобы взять ее за руку… Чангэ… Я так и знал, что старый монах несет вздор… Ты не умерла… Ты не могла умереть…
Но под пальцами оказался обжигающий жар. Он опустил взгляд и в ужасе отдернул руки…
…Горсть обугленных костей со стуком рассыпалась по черным от копоти руинам…
…А где же Чангэ? Где я? Где я нахожусь? Где она? …
…Кругом лишь бескрайняя пустота… И сладковатый запах крови, что неудержимо подступает к горлу…
Кто поставил котел с кипящим маслом? Кто сжал в руках ножи и топоры? Кто с дьявольской усмешкой шагнул вперед, пряча за спиной длинный клинок, чья сталь источала мертвенный холод?
Чудовищная боль захлестнула его с головой, но он даже не понимал, где болит. Сердце? Нет… его больше нет…
…Неужели это смерть? Что ж, так даже лучше…
— Ха! Пробудись!!!
Хаотичный морок, вспыхивающий, как молнии, и тяжелые черные тучи, давящие на сознание, раскололись вдребезги от чистого, исполненного глубокой мощи буддийского «львиного рыка»!
Сяо Цзюэ содрогнулся всем телом и вынырнул из пучины безумного кошмара.
На его мертвенно-бледном лице вдруг проступил лихорадочный румянец, в глазах блеснула влага. Он медленно перевел взгляд на Ши И.
Он хотел было заговорить, но тело покачнулось, и изо рта потоком хлынула кровь, рассыпаясь, точно дождь из лепестков сакуры.
Алые капли брызнули на гладкий синий кирпич пола.
Это походило на картину, написанную кровью в стиле се-и. Вот только каждый мазок был хаотичен, а в движениях кисти сквозила безмерная скорбь.
Как то прошлое, о котором хочешь кричать, но не можешь вымолвить и слова; которое хочешь удержать, но оно утекает сквозь пальцы; когда пытаешься укрыться в неведении, но правду безжалостно вспарывают ножом. То, что уже не догнать и не вернуть.
— Несчастное дитя… — ту же самую фразу Ши И на этот раз произнес с оттенком скорби. Он внимательно вгляделся в Сяо Цзюэ. Этот юноша увяз в наваждении и не мог вырваться, воистину невинная жертва своих чувств…
Старый монах протянул руку, собираясь коснуться кончиками пальцев точки между бровей Сяо Цзюэ.
«Дай же я разрушу твой морок и верну тебе ясность, подобную умытой луне…»
Грохот!
В безоблачном ясном небе внезапно раскатился глухой гром.
В Зале Великого Героя слоняющийся без дела Юй Цзыси в изумлении вскинул голову:
— Средь бела дня, да еще и зимой… гром?
Он прищурился, вглядываясь в небосвод: там внезапно заклубились тучи, нагромождаясь слоями, густыми, как черный занавес. В их толще то появлялся, то исчезал огненный шар, сияющий золотом.
Вспышка молнии обрушилась вниз, точно клинок, раскалывающий небеса. В полутемном зале на мгновение стало светло как днем. Этот свет выхватил из мрака изящное лицо стоявшего в углу мужчины, державшего руки за спиной. Лик Сяо Чэня оказался окутан завораживающей игрой света и тени.
Грохот!
Глухой удар грома сотряс деревянные ставни в покоях Ши И. Синяя орхидея в горшке безо всякой причины с треском рухнула со столика и разлетелась вдребезги о каменный пол.
Палец Ши И замер в волоске от лба Сяо Цзюэ.
Спустя мгновение на лице старого монаха вдруг появилась горькая усмешка. Он очень-очень медленно поднял голову и посмотрел в небо.
И так же медленно опустил руку.
Огненный шар в облаках, подпрыгнув пару раз, умчался прочь.
Кончики бровей монаха едва заметно дрогнули. Повернувшись к Сяо Цзюэ, который всё еще бессмысленно смотрел в пол, совершенно не понимая, что сейчас произошло, Ши И сложил ладони в поклоне:
— Благодетель, прошу вас, возвращайтесь. — Он пронзительно посмотрел на Государя. — Глубокие воды скрывают камни, густые тучи прячут луну. Когда бредешь ночью по темному переулку, ничего не понимая, не стоит метаться в панике. Нужно лишь спокойно дождаться своего часа, и тогда тучи рассеются, явив луну. Быть в самом сердце партии и не находить выхода — это слепота. Быть вне партии и случайно ворваться в нее — это грех. Благодетель, будьте осторожны на своем пути.
Сяо Цзюэ в оцепенении поднялся на ноги и, пошатываясь, точно ходячий мертвец, вышел вон.
Но едва его силуэт скрылся за дверью покоев, как Ши И вскинул палец к небу и разразился бранью:
— Твою мать! Вздумали угрожать старому монаху!
…
Сяо Цзюэ и сам не помнил, как вышел из покоев, как покинул задний двор храма.
После того раската грома небо снова стало безоблачным и ясным. Солнечный свет лился на землю, густой и белый, точно молоко. Сяо Цзюэ вдруг показалось, что это сияние слишком режет глаза. Он медленно поднял руку, закрывая лицо.
Шаг, еще шаг.
Поступь Государя Западной Лян еще никогда не была такой тяжелой и медленной. Ступая по раскрошившимся теням, он слышал этот шелестящий звук, что терзал его израненное сердце, точно наждачная бумага.
Выходит, то, с чем он не желал смириться, то, что отказывался признавать — всё это ледяная реальность?
Выходит, его тоска, пропитанная горечью и ненавистью, была лишь добровольным самообманом?
Выходит, этот цветок, покоривший государство, вовсе не расцвел где-то за морем, на ступенях из белого нефрита или в теремах из пурпурного золота. Он давно обратился в пепел и развеялся по ветру, оставив его впустую тратить годы в ожидании того возвращения, которому никогда не суждено случиться.
Выходит, прошлое было беззвучно предано забвению. А он, стоящий в углу и ждущий, дождется лишь осознания того, что они разминулись навсегда. Та, кого я любил… та, кого я ждал… Тебя давно уже нет на свете.
Отныне весь остаток жизни станет лишь чашей невыносимо горького вина? И когда он поднимет кубок, обращаясь к луне, некому будет выпить с ним.
Реки и моря бескрайни, их просторы не знают предела. Как ему переплыть туда, к тому берегу, что лежит дальше самого далекого берега?
Запрокинув голову, Сяо Цзюэ не понимал, смотрит ли он на слепящий луч солнца, или вглядывается в далекое, недосягаемое воспоминание.
Чангэ… Я предпочел бы, чтобы ты просто бросила меня.
Я предпочел бы нести на себе клеймо отвергнутого, лишь бы те слухи оказались правдой.
Былые клятвы разделить вино у окна с изумрудной кисеей обернулись ледяным пророчеством под ударами мечей ветра и сабель мороза. Эта тоска, пропитанная чистым ароматом цветущей сливы того года, преодолела три осени и вонзилась в самое сердце, сковав его льдом. И лишь сегодня он понял: день, когда этот лед растает, не наступит уже никогда.
Он застыл за вратами обители, не замечая течения времени.
Солнечные тени удлинились и сместились. Ветер постепенно стих. На горизонте вспыхнуло ослепительное зарево заката, а затем медленно угасло. Выкатившаяся бледная луна залила землю своим светом, очертив три одинаково высоких, стройных силуэта.
Сяо Цзюэ медленно повернул голову. Ему казалось, что он совершенно спокоен, но на самом деле его улыбка была невыносимо жалкой.
Хриплым, безжизненным голосом он произнес:
— Стемнело… Пойдемте.
Сяо Чэнь и Юй Цзыси переглянулись. Оба обладали кристально ясным умом — как могли они не заметить, что с Сяо Цзюэ творится неладное? Сяо Чэнь пристально смотрел на брата, в его взгляде читалась невыразимая, сложная гамма чувств. Юй Цзыси в этот миг тоже умолк. Он устремил взор далеко на север; тонкий луч ледяного лунного света упал на его лицо. В его выражении не было скорби, но зародилось какое-то глухое, безмолвное негодование.
Но Сяо Цзюэ не обращал на них внимания, продолжая быстро идти вперед. Те двое шли за ним по пятам. Опасаясь, что в таком нестабильном состоянии он потеряет над собой контроль, они втайне уже обдумывали план действий. Однако он без малейших колебаний вскочил на коня и помчался прямо к Императорскому городу. Мужчины снова переглянулись и, не проронив ни слова, пришпорили скакунов, устремившись следом.
По правилам, сановникам, живущим за пределами дворца, запрещалось входить в него после наступления ночи. Юй Цзыси спешился перед безмолвными дворцовыми вратами. Его стража в алых доспехах уже ожидала его, выстроившись прямо, как вбитые гвозди. Проводив взглядом спину Сяо Цзюэ, скрывшегося за вратами, Юй Цзыси повернул голову к Сяо Чэню и усмехнулся:
— Ты — командующий Внутренней стражей, ты имеешь право остаться во дворце на ночь…
— Нет нужды! — Не успел он договорить, как издалека донесся голос Сяо Цзюэ. — А-Чэнь, возвращайся в поместье.
Сяо Чэнь нахмурился, собираясь что-то возразить, но низкий голос Сяо Цзюэ прозвучал как удар стали:
— Это императорский указ.
Вскинув бровь, Юй Цзыси покачал головой. Сяо Чэнь же, стоя перед вратами, сделал знак вышедшему навстречу главному евнуху дворца Драконьей Печати, Юй Хаю. Тот легким поклоном показал, что всё понял. Сяо Чэнь бросил последний взгляд на удаляющийся силуэт Сяо Цзюэ, на мгновение прикрыл глаза, а затем отвернулся.
На огромной площади перед дворцовыми вратами остались лишь они двое, лицом друг к другу.
Они обменялись взглядами и тут же, словно по негласному уговору, отвернулись в разные стороны. Та непринужденность, с которой они переговаривались секунду назад, испарилась без следа. Юй Цзыси с усмешкой разглядывал своих свирепых воинов в алых доспехах, а Сяо Чэнь с непроницаемым лицом запрокинул голову, глядя на луну.
Криво усмехнувшись, Юй Цзыси, даже не попрощавшись, направился к своей гвардии. Под дружный, раскатистый гул приветствий он наступил на спину слуге, сел в седло и, не оглядываясь, умчался прочь, подняв облако пыли.
Сяо Чэнь же шагнул в большой паланкин поместья Чжао-вана, крытый фиолетовым сукном. Раздался крик носильщиков, и паланкин плавно поднялся.
Один налево, другой направо — их пути разошлись.
Этой ночью старый Юй Хай был крайне напряжен.
Он с первого взгляда понял: когда Государь вернулся во дворец, в его лице было что-то не так. А тот знак, что подал Его Высочество Чжао-ван у ворот, заставил сердце старого евнуха подпрыгнуть к самому горлу.
Что стряслось? Когда Государь покидал дворец днем, он, может, и не лучился радостью, но в его глазах читались затаенное ожидание и трепет, в них не было и тени недовольства. Однако прошло всего несколько страж, и всё переменилось.
С виду Государь казался спокойным, разве что стал еще более молчалив. Но как главный евнух, прислуживающий ему долгие годы, Юй Хай знал наизусть малейшие изменения в настроении своего господина и все их проявления. Все эти годы Государь не был счастлив: он пребывал в мрачном унынии, порой впадал в ярость. Но никогда прежде на его лице не появлялось столь странного, невыразимого выражения.
Что это было за чувство? Когда на Юй Хая упал взгляд этих черных глаз, казавшихся сейчас в тысячи раз глубже и темнее обычного, его словно окатили ледяной водой. Что-то в груди стремительно оборвалось и ухнуло в темную бездну.
Он отчаянно пытался понять: на что это похоже? За столько лет он ни разу не видел Государя таким.
Пока не вошел с золотым тазом, чтобы прислуживать при умывании, и не увидел, как Сяо Цзюэ застыл перед огромной картой Поднебесной. Его длинные пальцы медленно, словно слепые, скользили по пергаменту… Цичжоу, Ючжоу, Пинчжоу, Дэчжоу, река Чи, Юньчжоу, Ханьчжоу… Столица Инь.
Пальцы двигались так медленно, и с такой тяжестью.
Сначала евнух не понял, а затем его осенило: ведь это был тот самый путь, которым Государь прошел в годы расширения границ, захватывая города и земли, шаг за шагом прокладывая себе дорогу!
Глядя на эту одинокую, заброшенную спину, он внезапно постиг смысл того странного выражения лица.
Это было отчаяние. Глубокое отчаяние, от которого вовек не сыскать избавления.
Длинная ночь дышала ледяной стужей, холодный ветер пронзительно свистел, с глухим стуком колотя в высокие, инкрустированные золотом окна. В пустом просторном зале трепетали пологи и метались языки свечей, отбрасывая блики на спину одинокого Императора. Он молча поднял руку, касаясь пальцами тех мест, где когда-то пролегал его путь.
Те дни, залитые кровью сражений, тяжкие, но полные упоительной страсти. Те ночи под проливным дождем и пронизывающим ветром, когда они спали, подложив под голову оружие, в ожидании рассвета. Те времена, когда они пересекали Поднебесную вдоль и поперек, вершили суд на полях брани. Те высокие помыслы, что заставляли ветер и облака трепетать.
Те дни… когда их сердца бились в унисон, когда они шли рука об руку. Когда реки и горы были их холстом, когда они вместе встречали кровавые бури и одной лишь улыбкой переворачивали этот бренный мир.
Этот человек… Тот, кто явно владел всем сущим, но был так одинок, словно мир отверг его.
О ком он сейчас вспоминал? По кому тосковал?
Старый Юй Хай внезапно почувствовал, как в носу защипало. Он скривил губы и поднял рукав, чтобы смахнуть проступившую слезу. Стар стал… стар… сердце не выдерживает такого зрелища… О Небеса… почему вы так жестоки? Государь ведь человек такой глубокой привязанности…
Он уже собирался подойти и попросить Государя отдохнуть — столь сильная скорбь вредила драгоценному телу.
Но тут Сяо Цзюэ внезапно убрал руку, постоял мгновение неподвижно и медленно обернулся.
Юй Хай осторожно подался вперед, но Сяо Цзюэ даже не взглянул на него и прошел прямо во внутренние покои.
Поколебавшись, Юй Хай последовал за ним. Сяо Цзюэ, словно не замечая никого вокруг, вошел в гардеробную комнату и принялся выбрасывать одежды прямо на пол. Присмотревшись, Юй Хай понял, что всё это — простые платья для тайных выходов за пределы дворца. В голове евнуха словно взорвалась хлопушка, а по спине покатился холодный пот.
Спустя долгое время Сяо Цзюэ наконец выбрал совершенно черный наряд. Только теперь Юй Хай заметил: все разбросанные по полу одежды были темными, но на них была хоть какая-то вышивка или узор. Эта же была абсолютно черной, без единого украшения.
Всё так же в упор не замечая евнуха, Сяо Цзюэ сам переоделся. Черные одежды источали мрачную тяжесть, его лицо было мертвенно-бледным, губы плотно сжаты в тонкую линию. Подойдя к стойке с антиквариатом, он снял оттуда поясной нож и, словно никого не было рядом, направился к дверям.
Старый Юй Хай больше не смел стоять столбом. Раскинув руки, он в отчаянии бросился на колени прямо под ноги Сяо Цзюэ:
— Ваше Величество… Ваше Величество…
Холодный взгляд скользнул вниз. На этот раз даже в глазах Сяо Цзюэ не было никакого выражения. Это абсолютное, мертвое равнодушие заставило холодный пот хлынуть с Юй Хая водопадом. Услышав лишь глухое носовое «М-м?» от Государя, евнух принялся с гулким стуком биться лбом об пол:
— Ваше Величество, молю, остановитесь, умоляю… Вы — драгоценность государства, вам ни в коем случае нельзя…
— Юй Хай, — Сяо Цзюэ пристально посмотрел на него. В тот самый миг, когда старик решил, что сейчас его отбросят пинком, Государь заговорил. — Ты хочешь умереть?
— Э-э…
— Ты хочешь обречь на смерть других?
— Э-э…
— Сегодня ночью, если ты или любой, кого ты приставишь, последует за мной, вас ждет лишь одно слово — смерть. — В голосе Сяо Цзюэ не было убийственной жажды, но это абсолютное, ледяное равнодушие дало Юй Хаю понять: Государь не бросает слов на ветер. — И не только тебя. Семья твоя, та служанка во дворце, с которой ты тайно делишь трапезу, и семьи всех тех, кто увяжется за мной… все умрут.
Глядя на обливающегося холодным потом Юй Хая, Сяо Цзюэ ровно произнес:
— Сегодня я больше всего на свете желаю устроить кровавое море, чтобы почтить память одного человека. Не вынуждай меня покупать желанный покой ценой вашей крови.
Юй Хай потерял дар речи. Он мог лишь с гулким стуком биться лбом об пол, так что на лбу мгновенно вздулась лиловая шишка. Заливаясь слезами, он поднял старое, перекошенное лицо:
— Старый раб… старый раб… старый раб не посмеет… Старый раб лишь молит Ваше Величество… беречь себя…
Равнодушно обогнув его, Сяо Цзюэ, даже не взглянув на евнуха, развернулся и ушел.
Порыв ветра с грохотом захлопнул открытые двери зала. Стылые, одинокие шаги стали отдаляться, один за другим растворяясь во мраке.
Юй Хай долго лежал на полу, парализованный страхом, пока грохот дверей не привел его в чувство. Он с трудом поднялся и, спотыкаясь, едва не падая, бросился в малую молельню в боковом зале. Дрожащими руками он достал благовония и зажег их перед статуей. Сквозь сизый дым Будда взирал с милосердной улыбкой, исполненный вечного, безмятежного величия. Заливаясь слезами, Юй Хай высоко поднял тлеющие палочки над головой и благоговейно совершил земной поклон.
— Будда, молю, защити моего Государя…
Столица Инь. Столица, которую он завоевал в те годы вместе с ней.
Тогда она звалась «Несокрушимой твердыней» — первой столицей континента Внутренних рек, чьи тройные стены считались непреодолимым рубежом, неприступным ни для какой армии.
Но она пала под огненным ливнем падающих звезд из божественных арбалетов Ветра и Дождя.
Эти грозные, вздымающиеся к небесам стены, полощущиеся на ветру стяги, лес копий и десятки тысяч воинов, готовых к бою.
И рыжий, как пламя, конь, и белоснежные, как снег, одежды. Женщина, стоящая в седле, с таинственной улыбкой на губах. Изгиб её тонкой руки — и запела тетива алого длинного лука.
Один звонкий щелчок уничтожил целую династию.
И положил начало новой легенде.
Стоя у подножия городской стены, он поднял голову, вслушиваясь в ветер, мчащийся от священной горы Цинма. В завываниях этого пронизывающего ветра ему чудилось эхо ее смеющегося голоса:
«Сыны мои, кто из вас снимет то знамя, чтобы сегодня вечером подарить его маршалу — сапоги протирать?»
Чангэ… Разве только знамя Желтого Дракона династии Юань? Вся эта Поднебесная в итоге легла под мои сапоги и устлала твой подол.
Но кто же с такой жестокой легкостью отшвырнул всё это, обратив наш путь, сотканный из взаимной опоры и любви, в окровавленные лоскуты порванного шелка, сгоревшие в неугасимом демоническом пламени дворца Чанлэ?
Сяо Цзюэ брел сквозь тьму один. Молчаливый, как дерево.
Одинокое, иссушенное зимой дерево.
Дворцовые врата, Алтарь Неба и Земли, Управление земледелия, Павильон Хунвэнь, Терраса Яшмового Свода, мост Чжаньду, Врата Цзяфу, Восточная улица спокойствия, улица Западного поместья, улица Истинных церемоний, улица Небесного перекрестка…
Земли, навеки сохранившие следы их совместных шагов.
Спустя три года, глубокой ночью, он покинул дворец по тайному ходу, о котором когда-то рассказала ему Цинь Чангэ. Совершенно один, сжимая в груди тоску по ушедшей, он шаг за шагом заново ступал по памятным местам.
Свет луны был холодным и сиротливым; он вытягивал его тень, делая её бесконечно длинной — такой же длинной, как его вечная боль и скорбь.
В этот миг тишина казалась благодатной. Подходящей для того, чтобы оплакать мертвых.
Но когда пройдет сегодняшний день, когда этот день закончится… это время скорби он обратит в месть.
Все эти годы он, заживо похороненный в пепелище того пожара, не желал открывать глаза и смотреть в лицо фактам. Потворствуя собственному эгоизму и слепой одержимости, он упрямо позволял слухам похоронить память о ней и о себе самом, впустую растратив три года и упустив лучшее время для поиска истинных убийц.
Но как он может теперь позволить, чтобы Чангэ сгинула вот так — в паутине лжи и неясностей?
Погибла вот так, неся на себе клеймо позора?!
Запрокинув голову, он издал протяжный, леденящий крик! Крик, вобравший в себя всю радость и всё горе прошлого, разорвал тьму и стрелой взмыл в самые облака!
От скорби Государя пригнулись травы и деревья; от гнева Государя содрогнулись ветер и гром.
На горизонте глухо заклубились тяжелые тучи, а в далеком юго-западном небе блеснул луч первой радуги.
Небо и земля содрогнулись, не смея проронить ни звука в благоговейном ужасе. Но всё же нашлись невежественные глупцы, не знающие страха смерти, дерзнувшие бросить безрассудный вызов.
Хлоп! Окно на втором этаже питейного заведения у дороги с силой распахнулось. Кто-то харкнул густым плевком и громко, с бранью заорал:
— Мать твою! Что за сумасшедший! Какого дьявола ты воешь посреди ночи, как по покойнику?!
Тяжелый плевок, влажный и липкий, шлепнулся прямо на лицо стоявшего внизу Сяо Цзюэ.
Длинные брови дрогнули. Во тьме сверкнул ледяной, черный, как тушь, блеск и тут же погас. Сяо Цзюэ молчал долгую секунду, затем медленно поднял рукав и вытер лицо. Запрокинув голову, он посмотрел на силуэт мужчины на втором этаже, чье лицо скрывал контровой свет ламп, и холодно произнес:
— Отличная меткость.
— А то! — развязно фыркнул тот. — Нищий оборванец! Золотую жидкость, что даровал тебе молодой господин Цзян, принимай с благоговением. Глядишь, с ней твоя судьба круто повернется, и ты еще придешь благодарить молодого господина!
За его спиной в ярком свете маячили тени. Послышался громкий хохот, и чей-то голос поддакнул:
— Именно! Эй, парень, отныне, гуляя по столице, тебе не придется оббивать пороги вельмож. Просто скажи: «Тот самый, что удостоился плевка ученика министра», и этого тебе хватит на всю жизнь!
Раздался взрыв гогота. Кто-то запел писклявым, кривляющимся голосом:
— «Вчера за дверью из хвороста колол шилом бедро, сегодня на Небесном перекрестке восхваляет чужой плевок!» Оборванец, сегодня тебе неслыханно повезло примазаться к ученикам министра Цзяна. Звучит, конечно, не очень изящно, но считай это благословением свыше!
Вновь прогремел разнузданный смех, смешанный с сальными шуточками, кокетливым хихиканьем девиц из домов терпимости и жеманными голосами юных фаворитов: «Ах, мой сладенький, мое сокровище…». Гвалт стоял невообразимый. Несколько человек, шатаясь в пьяном угаре, навалились на подоконник, вытягивая шеи, чтобы поглазеть на «удостоившегося плевка».
Сяо Цзюэ усмехнулся. Усмешка была ледяной. Невыносимо ледяной.
Чангэ… Это ты наказываешь меня? Наказываешь за мое предательство и слабость? Подумать только, в собственной стране, на землях под моими собственными ногами, меня оскорбляет жалкая шваль.
Если бы одно лишь унижение могло вернуть тебя… я бы принял его.
Но, увы…
Гогот продолжался. Сяо Цзюэ вскинул голову. Его взгляд ударил, как разряд молнии.
Один из пьянчуг, встретившись с ним глазами, внезапно вздрогнул. Его лицо разом побелело. Он поперхнулся смехом, замолчал и, поразмыслив секунду, втянул голову обратно в окно.
Его звериное чутье спасло ему жизнь.
Хлоп!
Сяо Цзюэ резким взмахом откинул полы черного халата. Его нога взметнулась вверх, с силой поддев придорожный булыжник размером с человеческую голову, и отправила его в полет на второй этаж!
Камень со свистом прорезал воздух, подобно громовому раскату. Вобрав в себя всю невыразимую, скопившуюся в сердце скорбь, гнев и жажду убийства, он с сокрушительной мощью, способной расколоть небеса, с влажным хрустом обрушился на вытянутую, как у черепахи, голову!
Снежно-белый, кровавый цветок ослепительно расцвел в ночном небе!
Этот цветок расцвел в расширенных от ужаса и потрясения зрачках толпы, расцвел на фоне пропитанного роскошью и развратом пиршества.
Всего один удар — и крепкая голова разлетелась вдребезги.
Ярко-алая кровь и белоснежный мозг брызнули фонтаном, смешиваясь в воздухе в розовый дождь, и с шумом обрушились вниз.
Сяо Цзюэ уже давно покинул прежнее место. Взмахнув полами халата, он вихрем взлетел на второй этаж.
В тот миг, когда он появился в дверях, актеры, продажные девки и юные фавориты истошно завопили. Потеряв голову от страха, они сбились в беспорядочную кучу, выкрикивая: «Убийство!», и бросились врассыпную, ища путь к спасению.
Цзян Чуанъюнь, сын министра чинов Цзян Хуа и самый известный столичный негодяй, с мертвенно-бледным лицом уставился на Сяо Цзюэ. Окутанный ледяной жаждой убийства, в своих развевающихся черных одеждах тот казался сошедшим в мир богом смерти. Ноги Цзян Чуанъюня затряслись, а в паху предательски потеплело.
Секунду назад он стоял у окна. Этот палач одним ударом камня убил его самого верного прихлебателя — Вань Шэнму. Та самая голова, всегда полная красноречия и хитроумных затей, прямо у него на глазах кроваво и грубо взорвалась. Кровь и мозг забрызгали ему всё лицо. В ужасе он увидел, как рот, что умел петь арии, слагать вирши, имитировать голоса и сочинять непристойные куплеты, которыми так часто забавлял хозяина, внезапно исчез. Ослепительно белые зубы взметнулись в небо и, точно мелкая галька, гулко застучали по лбу самого Цзян Чуанъюня, мгновенно набив ему шишку.
Но он забыл о боли.
Этот бог смерти… он поднялся наверх!
Лихорадочно хватая людей и выставляя их перед собой как живой щит, Цзян Чуанъюнь в панике не мог вымолвить и слова, выкрикивая бессвязные приказы:
— Люди! Люди! На помощь! Спасите!.. Убейте его… Убейте его!
Однако остальные пребывали в таком же хаосе, отчаянно вырываясь, чтобы не стать его живым щитом. Кому было дело до его приказов?
Сяо Цзюэ лишь холодно усмехался, стоя у лестницы и наблюдая, как эта свора, еще недавно столь высокомерная, теперь мечется словно безголовые мухи. Нарочито небрежно он откинул полы одежд и уселся прямо на перила лестницы.
Нашелся лишь один советник, сохранивший остатки спокойствия. Увидев, что Сяо Цзюэ один, а их люди устроили неразбериху, он рассудил, что бояться нечего, и громко выкрикнул:
— Господа! Не пугайтесь! Зовите своих охранников, он всего лишь один!
Этот окрик привел в чувство молодых повес. Они наперебой начали звать на помощь. Охранники, которых они сами же отослали подальше, чтобы те не мешали веселью, теперь стали их последней соломинкой. Телохранители, ожидавшие в повозках неподалеку от здания, уже услышали шум и быстро взлетали по ступеням.
— Да-да! — молодой господин Цзян пришел в восторг и закричал во всё горло: — Убейте его! Тому, кто убьет его, я пожалую сотню золотых и чиновничий пост!
Там, где есть большая награда, всегда найдутся храбрецы. Толпа воспрянула духом и хором взревела:
— Убейте его!!!
Добавить комментарий