Глядя на небывалое изумление на лице Вэй Тяньсы, Цинь Чангэ с безмятежной улыбкой неторопливо отпила чаю.
В Западной Лян почитали буддизм, а императорский дом всегда строго следил за тем, чтобы религиозные школы не вмешивались в дела государства. Для жителя Западной Лян имя «Хэ Буюй», скорее всего, ничего бы не значило. Но любой выходец из Северной Вэй, услышав его, тотчас упал бы ниц. Реакция Вэй Тяньсы была еще на удивление сдержанной.
Глава всех даосов Поднебесной, Сын Небесной Тайны, Бессмертный, не вкушающий земной пищи, основатель учения Высшей Чистоты. В двенадцать лет он стал учеником безымянного небожителя, постиг тайны жизни и смерти, избавления от бед. Странствуя по Поднебесной, он основал свою школу на горе Чунян и начал проповедовать. Он в совершенстве владел искусством инь и ян, тайными заклинаниями и талисманами. Его божественные предсказания не знали преград, он мог спасать живых и вырывать из лап смерти. Позже гору Чунян стали называть Священной.
На третий год правления под девизом Чжэнъе правитель Вэй послал за ним с богатыми дарами. Представ перед даосом, ван почтительно, как ученик, спросил о сроке своей жизни и пути к бессмертию. Хэ Буюй лишь поднял три пальца. Правитель вышел в благоговейном трепете, а ровно через три года почил. С тех пор Северная Вэй почитала Хэ Буюя как Владыку Закона. Вэйцы так его и называли: Владыка Закона Хуншэн.
Личность Хэ Буюя была окутана бесчисленными ореолами тайны.
«Впрочем, — с лукавой усмешкой подумала Цинь Чангэ, — если бы почитающие даосизм вэйцы узнали, что этот источающий дух небожителя святой на самом деле терпеть не может мыться… Что однажды он наловил со своего тела целую чашу вшей, а затем с помощью даосской магии превратил их в белый рис и устроил щедрую раздачу милостыни… Не упали бы они в обморок еще раз от такой мерзости?»
Хэ Буюй был изгнанником школы Цяньцзюэ.
Этот безмерно одаренный от природы юноша, вступив во врата Цяньцзюэ, наотрез отказывался учиться. Целыми днями он пропадал на петушиных боях, стравливал собак, воровал еду и развлекался. Однако именно на священной горе Било он откликнулся на зов Небесной Тайны и самостоятельно постиг путь Дао. В тот миг небо расцвело радужными облаками, что клубились с ревом бури. Тогдашний глава школы Цяньцзюэ, дед-наставник Цинь Чангэ, находившийся в уединении, внезапно вышел из затвора. Закрыв глаза и обратив лицо к небу, он долго молчал, а затем произнес: «Он не человек наших врат. У него свой мир. Отпустите его».
Так Хэ Буюй стал первым в истории Цяньцзюэ учеником, изгнанным до того, как он овладел боевыми искусствами. Об этой тайне мир боевых искусств так и не узнал.
Однако после того, как этот хитрец спустился с горы, жизнь его складывалась не так уж гладко. В Поднебесной царила великая смута, и никому не было дела до отшельников. Он долго прозябал в нищете. Позже, уже после своего спуска в мир, Цинь Чангэ случайно встретила его и, помня об узах их школы, какое-то время помогала ему. Впоследствии, когда Хэ Буюй достиг вершин на пути Дао и собирался отправиться в странствия по Поднебесной, он сказал ей: «Помощь в трудную минуту — благодеяние, которому нет цены. В этой жизни я исполню две твои просьбы, какими бы они ни были».
Северная Вэй смотрела на Хэ Буюя как на бога. Если бы он указал на выгребную яму и сказал, что там лежат слитки золота, люди непременно упали бы ниц, посчитав это непостижимой Небесной Тайной, ожидая, что в следующую секунду золото и впрямь появится. Если он замолвит слово, то превратить темное происхождение Вэй Тяньсы в священную легенду будет проще простого.
Вэй Тяньсы, разумеется, прекрасно всё понимал. Его взгляд вспыхнул, точно пламя под пеплом, став ослепительно острым. Он внезапно произнес:
— Легенды, передаваемые из уст в уста, часто полны искажений и неточностей. Например…
— Например, сказки о человеке-змее… — лениво усмехнулась Цинь Чангэ. — Змеи, знаешь ли… змеи очень похожи на драконов… Кто сказал, что это была змея? Что за вздор? Это же был дракон, маленький дракон!
Она умолкла с улыбкой. Вэй Тяньсы как бы невзначай бросил:
— Но Хэ Буюй — фигура неземная. С чего бы ему подчиняться твоим приказам?
— Пусть это не заботит вана, — равнодушно ответила Цинь Чангэ. — Обдумай мое предложение, вот и всё.
Глядя на подозрительно нахмурившегося Вэй Тяньсы, она небрежно добавила:
— Я знаю, поверить трудно. Но ты уже загнан в угол, твои пути отрезаны. Раз уж любой шаг сулит гибель, почему бы не рискнуть и не ухватиться за шанс? Тот, кто вечно оглядывается назад и боится сделать шаг, никогда не свершит великих дел.
Посверлив Цинь Чангэ взглядом, Вэй Тяньсы наконец рассмеялся:
— Хорошо!
Склонив голову, он посмотрел на неё:
— Но наш сегодняшний союз — здесь, в этой повозке, всего в паре слов? Допустим, я тебе поверил. А как ты поверишь, что я сдержу клятву?
Оглядевшись, Цинь Чангэ словно по волшебству достала откуда-то из-за спины стопку бумаги цвета нефритовой дощечки, кисть из фиолетовой шерсти с яшмовым черенком, тушечницу и саму тушь. Разложив всё на столике, она лично принялась растирать тушь и произнесла:
— Я говорю — ты пишешь. Запомни: ни одного слова менять нельзя.
Во взгляде Вэй Тяньсы мелькнула тень сомнения, но в конце концов он покорно взял кисть.
Но едва он услышал первую фразу Цинь Чангэ: «По велению Небес, Император издает указ…», как рука его дрогнула. Кисть замерла, и тяжелая капля густой туши со шлепком упала на белоснежную бумагу.
Цинь Чангэ нахмурилась, резким движением выхватила испорченный лист и порвала его, положив новый:
— Императорский указ не терпит грязи. Замени.
— Указ… Императора?
Цинь Чангэ прищурилась в улыбке:
— Верно, императорский указ. Указ правителя Вэй, Вэй Тяньсы, об уступке двенадцати округов.
В глазах Вэй Тяньсы отразилась глубокая мысль. Мелькнула холодная искра, и его осенило:
— Вот оно что…
Подумав, он странно усмехнулся. Склонив голову, он начал писать строчку за строчкой под диктовку Цинь Чангэ, а в конце приложил свою личную печать Цзинь-вана — «Отшельник Цзинсюань».
Подув на чернила, чтобы высушить их, Цинь Чангэ аккуратно сложила бумагу и спрятала на груди. С явным удовлетворением она пояснила:
— Это цепи для нас обоих. Если ты не взойдешь на престол, то Вэй Тяньсы — не правитель Вэй, и эта бумага — лишь пустой звук. Я не получу двенадцать округов. Но как только ты станешь Государем, этот написанный черным по белому указ обретет силу. Твою личную печать времен «скрытого дракона» подделать невозможно. Это — купчая на двенадцать округов. Тебе от неё не отвертеться.
Согласно кивнув, Вэй Тяньсы восхитился:
— Ум госпожи тонок и непроницаем. В ваших расчетах нет ни единой бреши. Преклоняюсь.
Цинь Чангэ немедленно вернула любезность:
— Ваше Величество прекрасно чувствует дух времени и принимает мудрые решения. Преклоняюсь.
— Что ж! За наш искренний союз, за наши великие замыслы! За успешную месть и власть! За будущего мудрого Государя Вэй и возрождение сильной власти! Осушим эти чаши до дна!
Чаши из белого нефрита с облачным узором со звоном столкнулись в воздухе, описав изящную дугу. Светло-изумрудное вино задрожало легкой рябью. Осенние воды её глаз встретились с его завораживающим взором, в котором тоже скользила едва уловимая зеленоватая искра.
Они обменялись улыбками и выпили всё до капли.
Со стороны казалось — какое упоение, какая встреча истинных единомышленников, какое глубокое взаимное восхищение!
Вот только она, поднося вино к губам, бесшумно погрузила в чашу ноготь. А он, казалось бы, невзначай, щелкнул пальцем по серебряной серьге в своем ухе.
Оба знали, что пытаются снять шкуру с живого тигра. Оба знали, насколько фальшивы их улыбки. Оба знали, что за этим смехом скрывается ледяной расчет, в котором нет ни капли искренности.
Чуть зеленоватый взгляд Вэй Тяньсы дрожал в зеркале вина. В этих переливающихся водах словно разворачивался грандиозный свиток его выверенного до мелочей плана: использовать непоколебимую божественную власть Хэ Буюя в Северной Вэй, объединить силы, что он взращивал и сплетал годами, и свергнуть Вэй Тяньци с престола. А затем… убить Хэ Буюя. Нельзя позволить тому, кто одним словом может перечеркнуть его происхождение, держать его за горло. К тому времени императорская власть будет в его руках, вся мощь государства склонится пред ним! Разве устрашит его какая-то жалкая организация из мира боевых искусств? Уступить им земли? Позволить новой враждебной силе основать государство на его территории? Размечтались!
Он изначально втайне взращивал свои силы в Северной Вэй. Но на этот раз всё произошло слишком внезапно. Вэй Тяньци ударил без шума, но с сокрушительной мощью грозы и безжалостностью ледяной бури. Этот внезапный приказ об уничтожении застал его врасплох, вынудив бежать в панике, спотыкаясь и терпя унижения до самого этого места. В глубине души Вэй Тяньсы пылал жгучей, проникающей в самые кости ненавистью. Как только он получит талисман для возвращения в свои земли, как только взойдет на престол — с чего бы ему покорно слушать чужие указки?
Договоренности и клятвы политиков изначально стоят меньше, чем собачье дерьмо на клочке бумаги.
Он улыбался, а перед мысленным взором уже разворачивалась картина: ослепительное великолепие зала Цзюхэ в императорском дворце Вэй; он сам, облаченный в желтый халат с драконами и корону с подвесками, восседает на троне, а внизу кипит огромный котел с маслом, в котором он заживо жарит Вэй Тяньци.
Цинь Чангэ моргнула, глядя на покрытую легкой рябью поверхность вина.
Неужели она настолько глупа, чтобы воспринимать эту бумагу всерьез? Этот лист был лишь ширмой, за которой они с Вэй Тяньсы пытались одурачить друг друга. Если по возвращении она не пустит эту бумагу на подтирку молодому господину Сяо — это уже будет большой честью.
Всё, чего она хотела — это выпустить эту ядовитую змею, Вэй Тяньсы, обратно в Северную Вэй, чтобы создать Вэй Тяньци проблемы. В этом её расчеты, к сожалению, невольно совпали с планами Сяо Чэня. Все эти годы Северная Вэй не сидела спокойно, постоянно тревожа границы. Простые люди Западной Лян на пограничье страдали от непрекращающихся набегов: великих войн не было, но мелкие стычки не утихали, из-за чего жители бросали свои дома и бежали. Вокруг границ на сотни ли раскинулись выжженные, безлюдные пустоши.
Цинь Чангэ не была доброй душой, но и не любила оставаться внакладе. Поэтому, прежде чем начнется настоящая война, нужно заставить врагов измотать друг друга во внутренних распрях. Чем слабее они станут, тем легче ей будет одержать победу, тем меньше погибнет простого люда Западной Лян, и тем легче будут раны грядущей войны. Вот каков был её расчет.
В тот самый миг, как она увидела Вэй Тяньсы, она решила вступить с ним в переговоры. Использовать этот шанс, чтобы вбить клин в Северную Вэй.
Что касается Хэ Буюя… Вэй Тяньсы наверняка планирует «сжечь мост, перейдя реку». Но если этот святоша Хэ не сможет защитить даже собственную шкуру, то какой из него «полубог» и «Владыка Закона»? Пусть тогда возвращается в мир, нянчит детей да стирает пеленки!
Двое сидели друг напротив друга с лучезарными улыбками. В их лицах читались скромность, мягкость, почтение, уступчивость — воплощение гуманности, долга, приличий, мудрости и верности. Словно пара прекрасных, добродетельных национальных сокровищ.
— Что-что?! — Сяо Баоцзы, услышав, что матушку похитили, тут же запрыгал на месте. — Великий глава союза, разве твое боевое мастерство не первое в Поднебесной? Как ты умудрился потерять мою маму?! Возмести! Возмести-возмести-возмести!
Су Сюань с горечью и гневом посмотрел в небо, едва сдерживая желание издать протяжный вой. «Твоя мать пристрастна, и ты такой же! Разве ты не видишь, что твой дядюшка Чу тоже был там? Почему ты не винишь его в том, что он упустил твою маму? Почему ты требуешь возмещения с меня, а не с него?!»
— Мести-мести-мести-мести-мести… — На удивление, речь Сяо Баоцзы была быстрой и четкой. Впрочем, говорят, что у всех прирожденных скандалистов необыкновенно подвешен язык.
— Хорошо, я возмещу! — Су Сюань, не в силах больше выносить приставания этого маленького негодника, выудил из-за пазухи небольшую книжицу. — Вот, это тебе в уплату долга. Если не хочешь, я тут же заберу её обратно.
С виду обычная книжица в черной обложке, на которой простым уставным шрифтом значилось четыре иероглифа: «Тайный трактат Ланхуань».
Взгляд Чу Фэйхуаня скользнул по обложке, и в его глазах, что случалось крайне редко, промелькнуло неподдельное потрясение.
Су Сюань лукаво моргнул ему.
Ци Фань, который привел Баоцзы и был не в силах с ним совладать, бросил на книгу лишь один взгляд и со свистом втянул холодный воздух.
Сяо Баоцзы, покусывая палец, посмотрел сначала на невзрачную книжицу, затем на странно изменившихся в лице Су Сюаня и Ци Фаня, а потом — на взгляд Чу Фэйхуаня. Именно выражение глаз последнего окончательно убедило его взять книжку.
Чу Фэйхуань перевел взгляд на Су Сюаня. Тот прекрасно понял немой вопрос, но лишь усмехнулся, ничего не ответив.
«Это судьба», — говорил его взгляд, устремленный к Чу Фэйхуаню.
Чу Фэйхуань, со смешанным чувством радости и тревоги, посмотрел в бескрайнее небо. Последний запоздалый дикий гусь пролетел высоко вдали, его полет казался одиноким и печальным. Чу Фэйхуань, словно повинуясь внезапному предчувствию, тихо вздохнул.
Если бы Сяо Жун знал, что этот трактат занимает второе место среди всех абсолютных секретных техник за сотни лет истории мира боевых искусств… Если бы знал, что это квинтэссенция боевого мастерства Ланхуаньского Святого, величайшего чудака тысячелетней давности… Что из-за этой книжицы сотни лет мастера проливали кровь, шли по трупам и умирали один за другим… Что каждое её появление вызывало кровавые бури и неисчислимые жертвы… Он бы наверняка решил, что эта книжечка слишком обжигает руки, не так ли?
На самом деле Чу Фэйхуань беспокоился напрасно. Сяо Баоцзы поразмыслил бы максимум минуту, но ни за что не вернул бы то, что уже попало к нему в руки. Он бы просто потребовал сменить обложку и переименовать её в «Кулинарную книгу Ланхуань».
Неведение — благо. И теперь он с величайшей небрежностью засунул за пазуху тяжелейшее сокровище, ради которого бесчисленные люди лишались сна, терпели невзгоды, разорялись и бросали семьи, так и не сумев им завладеть. Похлопав себя по груди, он весьма разочарованно и снисходительно протянул:
— Ну ладно… будем считать, что ты возместил.
Чу Фэйхуань же вдруг произнес:
— Жун-эр, поклонись наставнику.
— А?
— Это трактат по боевым искусствам, который ты так хотел, — Чу Фэйхуань по-прежнему смотрел на летящего гуся. — Но как ты думаешь, ты знаешь все иероглифы в нем?
— О… — до Сяо Баоцзы внезапно дошло. — Но разве ты их не знаешь? Разве ты не можешь меня научить?
Чу Фэйхуань ответил прямо:
— Не знаю.
Сяо Баоцзы беспомощно развел руками и, раздосадованно развернувшись, вновь принялся грызть палец, торгуясь с Су Сюанем:
— Если я назову тебя наставником, можно мне не кланяться тебе в пол? И еще: если я назову тебя наставником, ты обещаешь не пользоваться случаем и не распускать руки в отношении моей мамы?
Су Сюань едва не выплюнул полный рот крови от такого оскорбления.
Что значит «распускать руки в отношении твоей мамы»?! Кем ты меня считаешь? Похотливым волком? Развратником? Да знаешь ли ты, скольким красавицам я отказал, когда они пытались залезть ко мне в постель? Среди них были и прославленная куртизанка к западу от Лун, и первая красавица к востоку от Лун, и дочери богатейших семей, и воительницы из мира боевых искусств…
О, как же несправедливо был обижен и разгневан Су Сюань… Однако, глядя в огромные, хитрые, но в то же время такие невинные глаза Сяо Баоцзы, разве мог он произнести всё это вслух?
Не зная, плакать ему или смеяться, он поразмыслил с полминуты, после чего лишь снова отшутился:
— Кланяться или нет — не имеет значения. Собственно, признаешь ты меня наставником или нет — тоже не важно. А что до твоей матушки… Неужели ты думаешь, что она из тех глупых женщин, которым можно запудрить мозги и легко воспользоваться их слабостью?
Про себя же он пробормотал: «Хотя я бы очень хотел, чтобы она действительно оказалась такой глупой женщиной…»
Последнюю фразу «пирожок» не расслышал. Убедившись, что с Су Сюанем легко договориться, он тут же радостно и звонко крикнул:
— Наставник!
Его голосок был таким хрустальным и сладким, что Су Сюань, хоть и не смел надеяться на истинное послушание, всё же расплылся в улыбке. И пока он упивался радостью от того, что «наконец-то нашел желанного ученика», Сяо Баоцзы вдруг резко крутнулся на месте, бросился к коленям Чу Фэйхуаня, задрал голову и с еще большей сладостью в голосе звонко крикнул:
— Названный батюшка!
…
Су Сюань с потемневшим лицом уставился на Чу Фэйхуаня:
— Когда это ты успел стать его названым батюшкой?
Чу Фэйхуань закашлялся. Какая несправедливость! Этот мальчишка может до смерти напугать и даже глазом не моргнуть…
Схватив Сяо Баоцзы за шкирку, Су Сюань, напустив на себя строгий вид новоиспеченного наставника, спросил «пирожка»:
— Какой еще названый батюшка?
— Справедливость, во всем нужна справедливость… — покачав пальцем, хихикнул Сяо Баоцзы. — Матушка учила меня быть беспристрастным человеком. Вы оба так добры ко мне. Раз я признал тебя своим наставником, как я мог обделить вниманием дядюшку Чу? Но и двух наставников иметь не с руки. Вот и пришлось слегка уступить и сделать его моим названым батюшкой.
Что за извращенная логика?
— Ведь нехорошо одного возвышать, а другого принижать… верно?
Выведенный из терпения Су Сюань поправил:
— «Возвышать одного в ущерб другому»!
Весьма довольный своим решением Сяо Баоцзы, чья наглость была такой непробиваемой, что зубы сломаешь, совершенно не заботился о том, что перепутал слова в поговорке. Он самодовольно вскарабкался на колени Чу Фэйхуаню:
— Оглушены, да? В ошибках — польза, в потрясениях — здоровье! Так моя матушка говорит.
Чу Фэйхуань закашлялся еще сильнее… Бывшая Императрица-основательница, будущий великий Государь Западной Лян… ваши манеры поистине своеобразны. Если в будущем, во время карательного похода против всей Поднебесной, перед многотысячными армиями на поле брани бросить клич «В потрясениях — здоровье!», разве не падут все вражеские войска, оглушенные до потери сознания, без потери единого солдата?
Смеющийся во весь рот Сяо Баоцзы вдруг вспомнил, что именно собирался сделать. С громким воплем он спрыгнул на землю, мимоходом выдернул свой поясок и небрежно повязал его вокруг головы. С резким звуком он выхватил висящий на белом парчовом халате короткий нож в ножнах из акульей кожи, подаренный ему на днях Жун Сяотянем. Сверкнув холодной сталью, клинок описал в солнечном свете миниатюрную радужную дугу:
— Названный батюшка! Наставник! Выступаем спасать людей!
…
Бросившись в авангарде, он с топотом пробежал несколько шагов, но не услышал позади шагов своих «союзников». Сбитый с толку, «пирожок» остановился. Не забыв картинно поставить ногу на камень и упереть руки в бока, позволяя белой ленте развеваться на ветру в весьма эффектной позе, он лишь тогда обернулся:
— Чего не идете? Спасать надо!
Су Сюань искоса взглянул на него:
— Юный странствующий герой Мин, позвольте узнать, куда выступает наше войско? Кто в авангарде? Какова численность противника? Кто главнокомандующий?
Белый пояс, развеваясь на ветру, с хлопаньем бил по лицу застывшего в картинной позе Сяо Баоцзы. Поза его была преисполнена дерзости, но во взгляде читалась полная растерянность.
В глазах Чу Фэйхуаня мелькнула легкая улыбка, добавляя каплю тепла к его обычному, отрешенному, как далекие звезды, лицу. Желая выручить новоиспеченного названого сына, он молча указал пальцем вперед.
Повернув голову, Сяо Баоцзы наконец заметил, что вдали на горизонте поднимается облако пыли, а следом в поле зрения постепенно вырисовываются очертания изящной повозки.
Шевельнув губами, он тихо спросил:
— Матушка?
Чу Фэйхуань кивнул. Су Сюань смотрел на возвращающуюся в целости и сохранности повозку со вздохом затаенного восхищения.
Она и впрямь вернулась невредимой, да еще и вырвала экипаж из рук этого змеино-лисьего, безжалостного и коварного врага. Как хрупкой женщине, не владеющей боевыми искусствами, удалось это совершить?
Сяо Баоцзы уже рванул ей навстречу.
Едва спрыгнув с повозки, Цинь Чангэ сразу же увидела несущегося к ней сквозь пыль кругленького, перепачканного мальчишку.
Она тут же со свистом запрыгнула обратно.
Баоцзы бросился в пустоту, не успев затормозить, и с шелестящим звуком проехался по земле мимо повозки.
Не сдаваясь, он молниеносно совершил разворот и снова бросился к ней.
Короткие ножки не позволили ему запрыгнуть на ступеньку. В ярости он пронзительно завопил:
— Злая матушка! Я изо всех сил рвался тебя спасать, а ты так издеваешься надо мной!
Высунув голову из салона, Цинь Чангэ окинула его полным отвращения взглядом:
— Скажи-ка, молодой господин, что это за наряд такой?
— Внушающий трепет наряд!
— Трепет! Кому ты тут трепетать собрался? В историях, что я тебе рассказывала, воины повязывают на голову красную ленту. Желтую — тоже можно. Вот тогда это выглядит устрашающе, дышит жаждой битвы и гордо реет на ветру. А ты зачем белую тряпку нацепил? Траур носишь? Твоя мать вроде еще не умерла!
Сяо Баоцзы разочарованно обернулся, уставившись на надрывающего от смеха живот Су Сюаня, на Чу Фэйхуаня, опустившего голову и делающего вид, что рассматривает муравьев, и на Ци Фаня, чьи глаза превратились в щелочки от веселья. Почувствовав, что весь мир его предал, он не выдержал и издал скорбный вопль:
— Вот уж досталась непутевая матушка!!!
…
Цинь Чангэ спрыгнула на землю, протянула поводья и усмехнулась:
— Возвращаю в целости и сохранности.
Принимая поводья, Су Сюань на мгновение почувствовал, как его пальцы слегка скользнули по её теплой, гладкой коже. Его сердце невольно дрогнуло. Он не удержался и поднял на неё глаза, но увидел, что стоящая перед ним женщина держится как ни в чем не бывало, а на её лице сияет улыбка, безмятежная, как цветок белого нарцисса.
Он горько усмехнулся про себя. Смешно — он, Су Сюань, привыкший проходить сквозь тысячи цветов, не задев ни единого лепестка, теперь, словно юнец, впервые познавший любовную лихорадку, теряет голову от мимолетного прикосновения.
Разве это всё еще тот беспечный и ветреный мужчина, что за яшмовыми занавесками нежно касался кожи красавиц, проводил ночи в Башне Красных Листьев в объятиях прелестниц, на утлой лодочке спускался к самому Пэнлаю и с легкой улыбкой отвергал приглашения разделить ложе?
Его взгляд скользнул дальше. На пронизывающем ветру прекрасный лицом мужчина спокойно смотрел в их сторону. Ветер трепал завязки его светло-синего атласного плаща, и Су Сюань вдруг вспомнил тонкие, нежные пальцы, которые с такой заботой завязывали этот узел совсем недавно.
Потерянно усмехнувшись, он слегка запрокинул голову. В небесах, точно черная капля туши, пролетел одинокий дикий гусь.
Это была их история. Их тайны. Их прошлое. И их организация.
А он, возможно, так никогда и не сможет по-настоящему приблизиться к ним.
Медленно выдохнув, словно желая изгнать из груди тяжелый ком подавленных чувств, Су Сюань опустил голову, и на его лице уже вновь сияла привычная ясная улыбка.
После её переговоров с тем человеком наверняка последуют новые распоряжения для Союза Феникса. В любом случае, он здесь чужой, и задерживаться долее было бы неуместно.
С улыбкой сложив руки в знак почтения, Су Сюань произнес:
— Благодарю вас, госпожа Мин, за то, что помогли вернуть повозку. На сем позвольте откланяться.
Переведя взгляд на Сяо Баоцзы, он добавил:
— Госпожа Мин, я подарил вашему сыну один трактат. По-хорошему, мне бы самому следовало наставлять его, но мой путь уже определен и не подлежит изменению. Так что придется вам самой взяться за его обучение, либо подыскать для этого надежного и выдающегося мастера из мира боевых искусств.
Взгляд Цинь Чангэ едва заметно сузился. Су Сюань сказал это мимоходом, но она не собиралась относиться к этому легкомысленно. Разве могло то, что подарил глава союза Су, оказаться заурядной вещицей? Несомненно, это был трактат непревзойденного мастерства. А смысл его последних слов был предельно ясен: он позволял ей и Чу Фэйхуаню изучать эти техники. В мире боевых искусств барьеры между школами и направлениями были подобны непреодолимым пропастям. Тот факт, что Су Сюань проявил такую открытость, лишний раз доказывал: этот человек поистине свободен духом, чист помыслами и его великодушие далеко превосходит простых смертных.
Тонко улыбнувшись, Цинь Чангэ произнесла:
— Жун-эр хоть и не обременен глубокими знаниями, но всё же наделён некой долей смекалки. Если встретит незнакомый иероглиф — я сама его обучу. Пожалуй, стоит начать с основ, а к изучению высшего мастерства приступим, когда вы вернётесь.
Она явно дала понять, что не желает пользоваться чужой щедростью сверх меры. Су Сюань на мгновение замер, а затем самоиронично усмехнулся:
— Что ж, поступайте как знаете. И ещё… На время моего отсутствия я отдал распоряжение верхушке союза: поиски того, что мы выслеживали, должны продолжаться в обычном порядке. Если вам что-то понадобится — распоряжайтесь ими по своему усмотрению. Если мой путь будет благополучным, я, возможно, загляну в Лунбэй, чтобы разузнать об Ань Фэйцине.
— За ту милость, что глава союза Су оказывает Союзу Феникса и нам с сыном, Мин Шуан не станет платить пустыми словами благодарности, — Цинь Чангэ ответила изящным поклоном. — В конце концов, мы все идём одной дорогой, и сердца наши понимают друг друга без слов.
— Верно, без слов, — Су Сюань пристально посмотрел на Цинь Чангэ. В его чёрных, сияющих подобно жемчужинам зрачках запечатлелся её хрупкий и грациозный силуэт. — Прошу вас, берегите себя.
Сказав это, он более не оглядывался. Взмахнув рукавом, он легко взлетел на повозку, одной рукой перехватил поводья и, вскинув голову, рассмеялся.
Зимний воздух был тихим и сухим. После недавнего снега отовсюду веяло бодрящей прохладой. В вышине, среди ветвей, слышался шелест крыльев пролетающих птиц, разрезающих воздух, — и вместе с ним дробились лучи холодного солнца. Свет рассыпался тончайшей вуалью, окутывая фигуру мужчины в белых одеждах с распущенными черными волосами. Он был ослепительно прекрасен в этих предвечерних золотистых струнах света, словно видение из чудесного сна.
Улетающий вдаль край его белого рукава походил на новую строку вдохновенной поэмы, созданной Бессмертным поэтом на вершине горы Эмэй под луной, или на клочок плывущего облака, только что сошедшего с небесного полотна.
Цинь Чангэ задумчиво провожала взглядом удаляющуюся фигуру Су Сюаня, и в глубине её души внезапно шевельнулось необъяснимое чувство тревоги. Казалось, за этим расставанием в беседке Ваньян, за этой с виду обычной поездкой к родным и друзьям скрывался чей-то глубокий, пристальный взор и таилась смутная черная тень. Эти тени, подобные грозовым тучам, постепенно застилали ясный дневной свет, омрачая долгий путь впереди, который прежде казался открытым и понятным.
Добавить комментарий