Безмолвный, как нефритовое изваяние, Чу Фэйхуань вскинул руку и остановил бесстыдную «когтевую хватку» Цинь Чангэ. Он молча покачал головой.
Цинь Чангэ тоже покачала головой и с тоской, тихо произнесла:
— Брат Чу, я знаю, что твое сердце мертво, и ты давно не желаешь сводить счеты с этим миром. Но я не верю, что ты готов унести клеймо предателя в могилу и предстать с ним перед Государыней Жуйи. Сама Императрица ни за что бы не пожелала, чтобы ты до конца дней нес это несправедливое бремя и умер неоправданным. Это твой единственный шанс очистить свое имя. И ради Императрицы, и ради себя самого — ты не можешь оставаться равнодушным.
Чу Фэйхуань слушал её, слегка склонив голову. В его бесстрастном взгляде мелькнула тень эмоции. Поразмыслив, он медленно отпустил её руку и сам потянулся к завязкам своего ворота.
Цинь Чангэ усмехнулась и отступила. Глядя на Жун Сяотяня и Ци Фаня, она произнесла:
— Вы, должно быть, слышали легенду об императорском роде государства Ли. Они называют себя потомками глубоководного чешуйчатого дракона (цзяолуна). И их потомки действительно отличаются от обычных людей. Самый явный признак: у всех мужчин императорской крови на теле есть родимое пятно, напоминающее золотую чешую. Они называют её «драконьей чешуей» — знаком того, что их власть дарована небесами. Поднять на них руку — значит навлечь на себя проклятие. Это общеизвестное чудо, в которое народ свято верит. Именно поэтому, в какой бы хаос ни погружалось государство Ли, каким бы бездарным ни был правитель, мало кто осмеливался узурпировать трон.
Пока она говорила, Чу Фэйхуань распахнул воротник. Под ключицей, прямо над сердцем, ясно виднелось небольшое родимое пятно с легким золотистым отливом. По форме оно напоминало живую, бьющую хвостом рыбу. Его яркий цвет на фоне бледной кожи казался пугающе прекрасным, почти демоническим.
Ци Фань потерял дар речи.
Жун Сяотянь стоял как громом пораженный. Его лицо стало пепельным, а со лба градом катился пот.
Спустя долгое время он прохрипел:
— На мосту… На мосту он сказал, что виноват перед Императрицей…
— Чудовищное стечение обстоятельств, — вздохнула Цинь Чангэ. Даже её закаленный разум не мог не содрогнуться от такой жестокой насмешки судьбы. — Если я правильно догадываюсь, господин Чу в тот день получил тайное послание. Ведь это весточка с родины — было бы ложью сказать, что ему всё равно. Возможно, он пошел на встречу? И из-за этого отложил какие-то дела, которые мог бы подготовить заранее? И поэтому ты почувствовал, что подвел Императрицу? Я не знаю всех деталей, но за этим наверняка скрывается какая-то тайна, верно?
Помолчав, Чу Фэйхуань ответил:
— В тот день я не находил себе места. Я хотел пойти во дворец, чтобы предупредить её, сказать, чтобы она была осторожнее. Но тут пришло письмо. Я подумал: может, моя тревога связана с тем, что на родине беда, и отец в опасности? А не с тем, что ей что-то угрожает? Не раздумывая, я отправился на встречу с посланником. И в итоге… я действительно оказался виноват перед ней.
— Значит, тот евнух, с которым ты встречался за воротами дворца, на самом деле не из Западной Лян, так? — Цинь Чангэ больше не могла смотреть на побелевшие лица Жун Сяотяня и Ци Фаня. Зная, что они сейчас не в состоянии вымолвить и слова, она решила спросить всё сама, чтобы раз и навсегда очистить имя Чу Фэйхуаня.
— И да, и нет, — помедлив, ответил Чу Фэйхуань. — Он родом из Ли, но вырос в Западной Лян. Он был тайным шпионом моего третьего брата. В день переворота, когда я спасал Жун-эра и выводил его из дворца, я задержался у ворот, чтобы найти его. Я просил его помочь мне разузнать, кто стоит за этим мятежом. В последующие дни я часто выходил из дома. Во-первых, чтобы отправить ответ с посланниками брата, которые умоляли меня вернуться на родину. А во-вторых, чтобы связаться с ним. В ту ночь у дворцовых ворот я ждал именно его.
— Этому есть доказательства? — спросила Цинь Чангэ.
— Его фамилия Оу. Точнее, Оуян. Это великий род в государстве Ли. Он отбросил вторую часть фамилии и скрыл свое происхождение, поступив во дворец. Он бледнолицый, брови посажены широко, взгляд живой и цепкий. Он очень молод. Сначала он служил во дворце Хуа-фэй, но потом его выпросила себе фаворитка Жоу-фэй. Не знаю, в каком дворце он сейчас. Если не верите, можете проверить.
Тихо вздохнув, Чу Фэйхуань добавил:
— Я боялся, что покойная Императрица будет меня винить, поэтому она ничего об этом не знала.
«Всё сходится. Маленький Оу… Тот самый молодой евнух, который прибежал с вестями в ту ночь, когда забили насмерть Цзиньюнь. Изначально он был старшим евнухом у Хуа-фэй, но Жоу-фэй положила на него глаз и уговорила Вдовствующую Императрицу перевести его к себе. Но потом, из-за какой-то пустяковой оплошности, Жоу-фэй невзлюбила его и разжаловала в чернорабочие. И, что удивительно, он перенес это со спокойствием: не жаловался, просто честно выполнял свою работу».
Цинь Чангэ кивнула:
— Да, я знаю этого человека.
При этих словах лица двоих мужчин побелели еще сильнее.
Мертвая тишина.
Оцепенение.
Казалось, сам воздух сгустился от этого тяжелого молчания, превратившись в вязкую трясину. Он стягивался всё туже, мешая дышать, заставляя сердца биться реже. Тяжелое, неотвратимое падение в бездну, где нет света.
Спустя вечность Ци Фань горько, обреченно усмехнулся.
Жун Сяотянь топнул ногой. Не смея взглянуть на Чу Фэйхуаня, он резким движением выхватил меч и поднес его к своему горлу.
Но Ци Фань перехватил его руку.
Сверкнув глазами на друга, Жун Сяотянь взревел:
— Зачем ты меня держишь?! Забыл клятву, которую мы дали в тот день?! Хочешь цепляться за эту жалкую жизнь — твое дело! А меня не держи!
— Опять твой горячий нрав… Если бы не он, разве мы бы дошли до… — горько усмехнулся Ци Фань. — Впрочем, чем я лучше? Не кипятись. Хочешь умереть — я тебя не держу. Но ты еще не довел одно дело до конца.
Жун Сяотянь замер. Ци Фань мрачно продолжил:
— Умереть легко. Но по какому праву мы, доведя человека до такого состояния, смеем просто перерезать себе глотки, не сказав ни слова, не признав своей вины? Думаешь, смертью всё искупишь?
Жун Сяотянь словно очнулся.
— Моя оплошность, — бросил он.
Не говоря больше ни слова, он широким шагом подошел к креслу, с грохотом рухнул на колени, вскинул голову и громко произнес:
— Я не прошу у тебя прощения. Я делаю это лишь ради того, чтобы успокоить свою совесть. После всего сказанного, даже без проверок, мы, братья, уже понимаем, что оклеветали тебя. Настоящий мужчина должен отвечать за свои поступки. Я был неправ. Я кланяюсь тебе в ноги, признавая свою вину!
Он с силой ударился лбом об пол. Стук-стук-стук — три тяжелых, гулких удара. Чу Фэйхуань уже давно отвернул коляску в сторону, избегая его поклонов. Поджав губы, он смотрел в окно. Его изящный, исхудавший профиль выражал лишь печаль и безысходность, пока взгляд бесцельно блуждал по увядшим цветам на ветвях.
Ци Фань подошел следом и с грустной улыбкой сказал:
— Мы отбиваем эти поклоны не для того, чтобы вымолить прощение и купить себе жизнь. Знай это.
Он тоже трижды гулко ударился лбом об пол. Закончив, они поднялись, посмотрели друг на друга и улыбнулись.
В один голос они произнесли:
— Добрый брат, проводи меня в последний путь!
Золотая булава сверкнула, рассыпая мириады искр, и с воем обрушилась на макушку Жун Сяотяня!
Холодный клинок длинного меча, подобно россыпи звезд, с пронзительным свистом устремился прямо в сердце Ци Фаня!
Беспощадные удары насмерть. Ни тени сомнений, ни капли колебаний.
Поднявшийся вихрь разметал длинные волосы Цинь Чангэ, раскинув их подобно отрезу великолепной черной парчи.
Шшш!
Внезапно в воздухе мелькнула зеленая вспышка. Раздались два глухих хлопка — и нечто зеленое обвило золотую булаву. Резкий рывок заставил тяжелое оружие отклониться и с лязгом врезаться в лезвие меча. Зеленое облако пыльцы брызнуло во все стороны, и в тот же миг меч с лязгом упал на пол.
Зеленая лента, увлекая за собой булаву, тоже рухнула на землю. Со звоном металл ударился о камень, выбив облачко пыли и оставив глубокую вмятину в плитах.
Что-то упруго отскочило от пола и мягко приземлилось рядом.
Приглядевшись, все увидели, что это была всего лишь свежая зеленая ветка.
А зеленая пыльца, медленно оседающая на пол, оказалась листьями этой ветки, стертыми в порошок чудовищной силой столкнувшихся аур.
В наступившей тишине раздался неторопливый смешок:
— А у тебя железное терпение. Простоял полдня подслушивая, и только сейчас вмешался.
В комнату, громко смеясь, вошел человек:
— Умереть — дело нехитрое. Но перед смертью во всеуслышание признать свои ошибки и попытаться искупить вину ценой собственной жизни — на это способны немногие. Сказано: «Истинного мужа можно убить, но нельзя унизить», и еще говорят: «Под коленями мужчины зарыто золото». Господа Ци и Жун, хоть вы и совершили чудовищную ошибку, вы повели себя как настоящие герои: открыто признали неправоту, не стали искать оправданий, не уклонились от ответственности и решили встретить смерть с улыбкой, глядя друг другу в глаза. Ваш героический дух и братская преданность вызывают у этого Су лишь глубочайшее восхищение.
Ци Фань смотрел на упавшую булаву с мрачным выражением лица. Спустя долгое время он произнес:
— Мы дали клятву. Если кто-то из нас несправедливо обвинит брата, он должен искупить свою вину собственной жизнью…
— Только что тебя хвалили за то, что ты не уклоняешься от ответственности, а ты опять за свое, — Цинь Чангэ ничуть не изменилась в лице. — Вы решили, что раз задолжали брату Чу жизнь, то смерть принесет вам покой. Но зачем ему ваши жизни? Хватит пытаться решить любую проблему смертью. По-моему, отдать жизнь легко, а вот искупить вину — тяжело. Вы просто ищете легкий путь, избегая тяжелого.
— Что это значит?! — вспылил Жун Сяотянь. — То есть мне даже умереть нельзя?!
— Именно так, — Цинь Чангэ пропустила его гнев мимо ушей. — Во-первых, всё, что привело нас к сегодняшнему дню, берет начало от заговора против Императрицы Жуйи. Настоящие зачинщики всё еще не найдены, месть не свершилась. Какое вы имеете право умирать? Во-вторых, ноги брата Чу… Я только что посмотрела — еще не всё потеряно. Неужели на вас двоих не лежит ответственность помочь ему вернуть здоровье?!
Ци Фань потрясенно вскинул голову:
— Есть надежда?! Но ведь это было Искусство Разрушения Богов!
— Это искусство может разрушить богов, но как же оно не смогло уничтожить тело смертного брата Чу? — Цинь Чангэ повернулась к Чу Фэйхуаню с легкой улыбкой: — В тот момент у вас что-то было спрятано на пояснице, верно?
Чу Фэйхуань поднял на нее глаза. В его безмятежном взгляде промелькнуло удивление. Он молча кивнул.
— Так вот, если хотите умереть — умрете только после того, как закончите эти два дела. Это ваша ответственность, и вы не имеете права сбрасывать её на чужие плечи, — Цинь Чангэ улыбнулась предельно ласково и безобидно. — Обещаю, когда придет время, я вас держать не стану.
Переглянувшись, Ци Фань и Жун Сяотянь тяжело вздохнули, не найдя слов для ответа.
Су Сюань с улыбкой вмешался:
— Раз уж умирать вы пока передумали, и впереди у вас еще много совместных дел, почему бы не улыбнуться друг другу, забыв старые обиды, и не перевернуть эту страницу? Прошу позволить мне выступить хозяином: я приготовлю скромное угощение и чистое вино. Пусть всё — и правое, и неправое — утонет в хмельном кубке.
Жун Сяотянь долго стоял молча, глядя в пустоту. Наконец он отрезал:
— Не стоит!
Издав протяжный, полный боли и горечи крик, он вихрем вылетел за дверь.
Ци Фань тихо вздохнул:
— Мы ценим вашу доброту, глава клана, но нам, братьям, не хватит совести принять её… Госпожа Мин, я в любом случае обязан вас поблагодарить. Если бы не вы, мы бы стали призраками, которым стыдно было бы предстать перед покойной Императрицей… Отныне любое ваше поручение будет для нас законом.
Последнюю фразу он произнес, глядя на Чу Фэйхуаня, а затем, низко поклонившись, поспешил вслед за Жун Сяотянем.
«Вот и славно». Цинь Чангэ не стала их задерживать, с улыбкой глядя им вслед. Она всё спланировала: и честное имя восстановить, и этих двоих в живых оставить. Зачем терять двух бойцов из-за одной ошибки? Она не привыкла вести убыточные дела.
Она мягко опустилась на корточки перед инвалидным креслом Чу Фэйхуаня, посмотрела ему в глаза и сказала:
— Возвращайся в Союз Феникса.
Чу Фэйхуань тут же покачал головой:
— Я калека.
Он перевел взгляд на Су Сюаня:
— И здесь, у главы Су, я тоже не задержусь. Недавно я тяжело болел, но сейчас мне стало намного лучше. Пора уходить.
Его тон был непреклонен — он не желал никаких обсуждений. Цинь Чангэ и Су Сюань переглянулись и, словно по молчаливому уговору, не стали развивать эту тему. Су Сюань рассмеялся:
— Кушать подано! Набить брюхо — вот что сейчас самое главное.
Трапеза проходила в довольно гнетущей обстановке. Чу Фэйхуань ел очень мало и всё время о чем-то размышлял. Из-за тяжелых ранений ему было запрещено множество продуктов. У клана Чиянь был специальный повар, который готовил для него целебные блюда, но Чу Фэйхуань лишь символически прикасался к ним палочками.
За столом Су Сюань вернулся к причине, по которой пригласил Цинь Чангэ:
— Что касается того убийцы… Наш клан выяснил его личность. Он родом из Лундуна, из префектуры Аньчжоу. Его зовут Пан Ин, и он один из личных головорезов Ань Фэйцина, крупного местного воротилы. Он признался, что получил приказ: выманить вас с территории клана Чиянь и убить. Зачем — он не знает. Я пригласил вас, чтобы обсудить наш следующий шаг, но неожиданно узнал об истинной природе лавки Хэн.
— А я с самого начала собиралась выложить тебе всё начистоту, — с улыбкой ответила Цинь Чангэ. — Но, глава Су, не находите ли вы, что и вам следовало бы быть со мной более откровенным?
Откинувшись на спинку стула, Су Сюань с легкой улыбкой в светлых глазах посмотрел на нее:
— Не верю, что вы сами не догадались. Да, масштабный поход клана Чиянь на юг — это ради мести за покойную Императрицу. А в той могиле на вершине горы Шаншань покоятся её останки.
Чу Фэйхуань вздрогнул и стремительно поднял на него взгляд. Цинь Чангэ с улыбкой продолжила:
— Что ж, тогда позвольте представиться заново. Союз Феникса — тайная организация, основанная покойной Императрицей. Последние три года все наши мысли и действия направлены лишь на одно — на месть.
— Одно и то же, — взгляд Су Сюаня стал острым, вспыхнув ярким блеском. — В таком случае, кому из нас идти по душу Ань Фэйцина — не имеет значения. Оставим пока дела; одна лишь эта связь между нами стоит того, чтобы осушить по чаше.
Он сам поднялся, чтобы наполнить чашу Цинь Чангэ, а затем наклонился к Чу Фэйхуаню, подливая ему вина:
— Это «Изумрудный шелк», оно очень мягкое и согревающее, как раз для тебя. Выпей чашу, чтобы разогнать кровь.
Чу Фэйхуань протянул руку, накрывая ладонью кубок, и покачал головой. Движение было резким, и какой-то твердый предмет в его рукаве звякнул о белый фарфор. Чу Фэйхуань изменился в лице и поспешно коснулся рукава, но на полпути замер, взглянул на Цинь Чангэ и тут же отвел глаза. Цинь Чангэ не успела удивиться этой странной реакции, как Су Сюань со смехом заметил:
— Смотри, не разбей свою драгоценную яшмовую пластинку. Впрочем, через одежду ей ничего не сделается. Почему бы тебе не достать её и не показать?
Он со вздохом покачал головой и продолжил:
— В тот день, когда ты только появился, ты так крепко сжимал эту яшму, что Цзинъань-ван хотел пустить в ход кинжал, чтобы разжать твои пальцы. Едва успел его остановить. Пришлось приложить немало сил, чтобы забрать её, едва пальцы тебе не переломали… В этом его беда — слишком жестокие методы.
Су Сюань договорил всё до конца прежде, чем заметил, что лица обоих собеседников изменились. Чу Фэйхуань, поджав губы, опустил голову, его пальцы судорожно вцепились в ткань рукава. Цинь Чангэ же медленно положила палочки на стол.
Это ты… Оказывается, это был ты.
Тот вечер в парке Шанлинь, сцена сожжения тел и расправы. Издалека — молчаливый и яростный молодой нищий. Лицо, превращенное грязью и побоями в сплошной синяк, так что и черт не разберешь. Перебитые кости ног, кровавая дыра в горле. Безмолвное тело, которое холодно волокли по земле, точно мешок с мусором.
Стремительный бросок за ножом, яростный взмах клинка, сверкнувшего радугой, сталь у горла Юй Цзыси. И осколок фарфора, раздавленный зубами.
И сострадательный Баоцзы, поднявшийся на цыпочки, чтобы отдать яшмовую пластинку.
…
Чу Фэйхуань ведь давно узнал её, верно?
Но не хотел, чтобы она знала. Не хотел, чтобы она видела его таким — задыхающимся в грязи, гонимым и презираемым нищими, исхудавшим до костей, в предельном отчаянии и жалкости. Не хотел, чтобы она знала: тот благородный, чистый, как первый снег, юноша, прекрасный, точно цветы вишни, чей нежно-голубой наряд сливался с высоким ясным небом — это и есть он, принц далекого государства.
Ноги, что когда-то ступали по золотым коврам, шагали в чертогах из белой яшмы и уверенно сжимали бока породистого скакуна, теперь навеки укрыты тяжелым пледом, и вряд ли настанет день, когда он снова твердо встанет на них.
Как он прожил эти годы?
Тяжелые раны, увечье, невыносимая боль от осознания, что тебя предали братья, и горечь от смерти Императрицы… Он влачил существование в грязных закоулках, лишенный внутренней силы, неспособный прокормить себя, потерявший даже простое здоровье. В конце концов он стал нищим, причем самым бесправным, самым бесполезным из них, тем, над кем издевались все кому не лень.
Сколько было этих ночей — под холодной луной, у стен заброшенных храмов, возле зловонных канав? Когда возвращалась боль и болезнь, когда от голода и стужи невозможно было уснуть — вспоминал ли он те дни, когда «золотые кони и яшмовые залы» были его реальностью, а он сам смеялся в лицо вольному ветру?
Вспоминал ли он улыбку той прекрасной женщины, когда копыта их коней приминали высокую траву, а она, указывая плетью вперед, говорила: «Фэйхуань, помоги мне вернуть покой этой истерзанной Поднебесной, этим бескрайним землям»?
В тот миг ветер раздувал их рукава, и казалось, они парят в облаках.
Вспоминал ли он падение столицы Юаньцзин, вступление армии в город, те знамена, что гордо реяли над потоком черной брони? Он был подле неё в тот миг, когда народ пал ниц, — в парадных одеждах, на статном коне, разделяя с ней триумф и славу.
В тот миг они улыбнулись друг другу, глядя на завоеванный мир.
Эти ослепительные, жаркие, полные жизни воспоминания — светили ли они ему в темноте ночей, отражаясь в его глубоких черных глазах, когда прошлое возвращалось при свете холодного, ущербного месяца? Ощущал ли он в эти минуты всё свое одиночество и безысходность?
Блеск рассеялся, красота обратилась в прах, герой низвергнут с небес и умирает в трясине.
И он даже не может мстить — ведь его трагедия стала лишь случайной ошибкой других людей, ослепленных жаждой возмездия.
Он тоже невиновен. Он тоже чист. Но реки пролитой крови и незаживающие раны уже никогда не восполнить.
Мир бывает невыносимо жесток.
У Цинь Чангэ совершенно пропал аппетит.
Отложив палочки, она долго молчала, а затем произнесла:
— Глава Су, мне нужно поговорить с братом Чу наедине…
Су Сюань, будучи человеком тонкого ума, всё понял без слов. Он молча встал и вышел.
Он деликатно прикрыл дверь и остался стоять снаружи. В его памяти запечатлелся тот миг: всегда улыбчивая, уверенная и величественная госпожа Мин — и та небывалая тоска и печаль в её глазах.
Он прислонился к косяку и замер. В его душе бушевали странные, необъяснимые чувства — они накатывали и отступали, точно приливы и отливы, рождаясь и умирая вновь.
Спустя долгое время он вдруг тихо рассмеялся, и в его глазах вспыхнул удивительный блеск, яркий и прекрасный, как радуга после грозы.
Но в этот миг со стороны переднего двора внезапно донеслись крики и шум —
Добавить комментарий