Сяо Баоцзы вздрогнул от неожиданного грохота. Он так широко распахнул рот, что надкушенный хрустальный баоцзы шлепнулся обратно на тарелку. Хлопая огромными глазами, он уставился на Сяо Цзюэ. Ой-ёй, подумаешь, пельмешек уронил! Стоит ли так странно на него смотреть?
Сяо Баоцзы передернуло, и его глазки забегали… А вдруг этот господин передумал? Вдруг ему стало жаль потраченных денег, а забирать их стыдно, и теперь он подумывает о том, чтобы убрать свидетеля?! О нет… Сладости — это, конечно, прекрасно, но жизнь-то дороже…
— Эм… — нацепив самую льстивую улыбку, Сяо Баоцзы подался вперед. — Вам так нравятся эти баоцзы? Ничего страшного, я могу уступить.
С этими словами он схватил с тарелки ту самую надкушенную половинку и протянул её Императору.
В голове Сяо Цзюэ царил полнейший хаос. Он машинально принял измазанный слюнями кусок, совершенно не осознавая, что делает. Долго и сложно разглядывая мальчика, он наконец выдавил:
— Где твоя мать?
— Так в монастыре же, — Баоцзы закатил глаза к потолку. Да ну бросьте, Ваше Величество, вы же спрашивали об этом всего четверть стражи назад!
Сяо Цзюэ резко вскочил, собираясь уйти, но, сделав лишь шаг, обернулся и посмотрел на Сяо Баоцзы:
— Ты… согласишься пойти со мной во дворец?
— Га! — у Баоцзы глаза на лоб полезли. Разве это не та самая реплика из театральных пьес, когда Император встречает в народе красавицу и хочет сделать её своей наложницей?! С чего бы это применять её к нему?! Во дворец? Да сдался мне твой дворец!
Внезапно он вспомнил те странные сказки, что непутевая матушка частенько рассказывала ему на ночь. Что-то про «яой», «уке-шотаконов», «демонических кохаев»… Ой-ой, нет-нет-нет, молодому господину всего четыре годика, а-а-а-а…
— Не пойду! — он затряс головой так, что она едва не оторвалась. Но, подумав, что Император может разозлиться и забрать банкноту, поспешно добавил: — Вот если матушка пойдет, тогда и я пойду.
В своей голове Баоцзы уже стыдливо подсчитывал выгоду… В конце концов, если дойдет до этого самого, пусть матушка и отдувается. Вполне себе выход.
Для чего еще нужны матери? Чтобы в случае пожара бросать их в огонь!
Сяо Цзюэ видел лишь, как лицо мальчишки исказилось в странной гримасе, а в огромных, влажных глазах блеснул лукавый огонек. Этот проказник ощупывал его взглядом с ног до головы. Откуда ему было знать, какие непристойности бродят в этой маленькой голове? Поразмыслив, он подозвал командира телохранителей, отдал несколько коротких приказов и оставил отряд гвардейцев охранять Баоцзы. Разве можно позволять такому малышу в одиночку бродить по улицам? Кто поручится за его безопасность? Мин Шуан совершенно беспечна!
Сам того не замечая, он уже начал относиться к этому ребенку как к собственному сыну.
Мысль о той пугающей и одновременно сладостной вероятности, которую породил ответ мальчика, гнала его вперед. Сгорая от нетерпения, он спешно направился к монастырю Шанлинь.
А тем временем Сяо Баоцзы, едва дождавшись, когда Император скроется за дверью, тут же победно поднял пустую тарелку и с коварной ухмылкой крикнул хозяину:
— Неси еще поднос слоеного пирога!
Жун Сяотянь с плотно сжатыми губами стоял у входа в сад. Его взгляд был прикован к человеку в инвалидном кресле, который, слегка склонив голову, наблюдал за муравьями у своих ног. В глазах Жун Сяотяня бушевала настоящая буря.
Это действительно был он.
Он не умер… Он не умер!
Он, чёрт возьми, оказался жив!
Жун Сяотянь стоял за воротами и смотрел, как Су Сюань, стоя рядом с этим человеком, оживленно о чем-то рассказывает. Человек слушал — или делал вид, что слушает — с полным безразличием на лице. Изредка он поворачивал голову, открывая изящный, утонченный профиль, словно сошедший с картины.
Это был он, и в то же время — словно кто-то другой. Он стал намного худее, чем в воспоминаниях, подбородок заострился, изменив овал лица. Хрупкое тело было скрыто под просторными светло-голубыми одеждами, а плечи, несмотря на то что до зимы было еще далеко, укрывала белоснежная меховая накидка. Одежда не казалась слишком большой, но сидела на нем свободно, подчеркивая худобу, подобную осенней хризантеме. Ветер шевелил белый лисий мех на воротнике и рукавах, и на фоне этой белизны его кожа и длинные пальцы казались еще бледнее. Эта бледность лишь усиливала присущую ему всегда холодную отрешенность, делая его похожим на застывшую глубокую воду.
Взгляд Жун Сяотяня скользнул ниже и остановился на ногах, укрытых толстым пледом. «Значит, больше не можешь ходить?» Насильно направить разрушительную силу Искусства Разрушения Богов вниз, пожертвовать ногами, чтобы сохранить жизнь… Как бы то ни было, он в очередной раз доказал, что не зря считался гением боевых искусств. Выжить после удара такой мощи — это настоящее чудо.
Пальцы Жун Сяотяня до боли впились в ладони.
Стоявший рядом с ним Сун Бэйчэнь, глава зала Сюаньму клана Чиянь, пребывал в отличном расположении духа. Сегодня глава клана поручил ему найти и пригласить госпожу Мин, управляющую лавкой Хэн, для разговора. Неожиданно, в ходе беседы, он вскользь упомянул о лекарстве, которое глава так отчаянно пытался найти, и господин Ци тут же ответил, что оно у них есть! Воистину, «стопчешь железные башмаки, ища, а найдешь — и трудиться не нужно». Сун Бэйчэнь радостно предвкушал, как обрадует главу Су, и уже собирался было громко возвестить о своем приходе, но шедший впереди Жун Сяотянь резко осадил его назад.
Сун Бэйчэнь озадаченно посмотрел на него:
— Господин Жун, что с вами? Вы так побледнели…
За эти три года, неся на своих плечах бремя кровной мести за Императрицу и скрываясь в тени вместе с Союзом Феникса, Жун Сяотянь научился усмирять свой некогда буйный нрав. К тому же слова, сказанные Цинь Чангэ в тот день, хоть и не поколебали его твердой уверенности в предательстве Чу Фэйхуаня, но всё же заронили зерно сомнения. Именно поэтому он не бросился в атаку при первой же встрече.
И всё же он не мог совладать со своими чувствами. Глядя на человека, который давно должен был лежать в могиле, но почему-то смел дышать и жить, он чувствовал, как его внутренности пожирает жгучее пламя. Этот огонь обжигал лицо, но оно оставалось смертельно бледным. Он сжимал кулаки так сильно, что был слышен хруст суставов.
Он колебался: выскочить и обрушить на него град проклятий или для начала спросить, какого дьявола он вообще выжил?
…И тут на его плечо легла чья-то рука. Он вздрогнул и обернулся. Это был Ци Фань, чье сердце, видимо, не выдержало тревоги. Лицо Ци Фаня было искажено сложной гаммой эмоций: радостью и скорбью, ненавистью и сомнением. Он тоже неотрывно смотрел на Чу Фэйхуаня. Его губы дрожали, но он не произнес ни звука.
Присутствие друга немного успокоило Жун Сяотяня. За годы совместной работы они научились понимать друг друга с полувзгляда. Слова были излишни.
Взгляд Жун Сяотяня спрашивал: «Бьем?»
Взгляд Ци Фаня отвечал: «Не горячись. Ждем».
Но прежде чем они успели принять решение, человек в инвалидном кресле, казалось бы, всецело поглощенный беседой, вдруг повернул голову в их сторону.
Его ледяной взгляд встретился со взглядом Жун Сяотяня.
Рука Жун Сяотяня мгновенно легла на эфес меча.
Но Чу Фэйхуань лишь скользнул по ним равнодушным взором и тут же отвернулся. Словно и не заметил. Словно это не они, двое его бывших названых братьев, в той смертельной битве сбросили его с моста, обрекая на невыносимые муки, изувечившие его тело.
Ничего не подозревающий Су Сюань тем временем с улыбкой шагнул навстречу гостям.
Су Сюань сразу же заметил Жемчужину Золотой гадюки в руках Сун Бэйчэня. Его глаза загорелись, и он с восторгом воскликнул:
— Бэйчэнь, где ты её раздобыл?! Небеса! Я так долго её искал! — он протянул руку, чтобы забрать шкатулку.
Но Жун Сяотянь резким движением накрыл её своей ладонью.
Су Сюань поднял голову и удивленно вскинул бровь.
Жун Сяотянь с расстановкой произнес:
— Прошу прощения, глава Су, но я передумал. Эта Жемчужина не достанется вам.
Су Сюань, глядя на его потемневшее лицо, медленно перевел взгляд на Чу Фэйхуаня. Понимание промелькнуло в его глазах, но он всё так же спокойно спросил:
— Почему?
— Этот человек — предатель нашей лавки Хэн, — процедил сквозь зубы Жун Сяотянь. — Я не только не отдам вам лекарство, но и намерен очистить ряды нашего клана.
— Очистить ряды? — усмехнулся Су Сюань. — Здесь, в моей резиденции?
— Не смею указывать, — жестко ответил Жун Сяотянь, — но прошу главу Су выдать этого предателя нам для свершения суда.
Улыбка исчезла с лица Су Сюаня. Он произнес медленно, но предельно отчетливо:
— Он — мой друг. — Он сделал паузу, выделяя каждое слово: — С какой стати я должен выдавать своего друга на расправу чужакам?
В глазах Жун Сяотяня вспыхнул гнев. Он понимал, что требовать от главы клана выдать своего друга на его же территории — затея обреченная. Для людей цзянху братская преданность была превыше всего. Если бы пошел слух, что Су Сюань сдал друга, ни ему, ни клану Чиянь больше не было бы места в мире боевых искусств.
Но и отступить сейчас он не мог.
Лязг!
Длинный меч покинул ножны, блеснув холодным светом. Жун Сяотянь, прижав клинок к предплечью в знак уважения к правилам цзянху, ледяным тоном произнес:
— Сегодня, на этом месте, я вызываю главу Су на поединок не на жизнь, а на смерть. Если мне посчастливится взять верх хотя бы на пол-удара, прошу дозволить мне увести этого человека.
— С чего бы мне с тобой драться? — Су Сюань даже бровью не повел. — Здесь не о чем спорить. Ты его не уведешь. Он мой друг, и я не собираюсь ставить его жизнь на кон в поединке. У меня нет на это права. — Он с насмешкой посмотрел на Жун Сяотяня: — А ты часто ставишь жизни своих друзей на кон в драках?
Жун Сяотянь задохнулся от возмущения:
— Он — предатель!
— Это ваши внутренние распри, — непреклонно отрезал Су Сюань. — И они никак не влияют на мой выбор друзей.
Сделав глубокий вдох, Жун Сяотянь зловеще произнес:
— Значит, глава Су намерен покрывать его до конца?
— Это не укрывательство, — спокойно ответил Су Сюань. — Ты лишь в одностороннем порядке признал его виновным. Но кто сказал, что ты прав? Насколько я успел узнать его, он не из тех, кто способен на предательство. Ни при каких обстоятельствах.
— Узнать? — холодно рассмеялся Жун Сяотянь. — И как давно глава Су с ним знаком? Месяц? Два? Знаете ли вы, сколько его знаю я?
— «Случайная встреча может стать началом дружбы на всю жизнь, а иные до седых волос остаются чужими», — ничуть не рассердившись, парировал Су Сюань. — Глубина понимания не измеряется потраченным временем.
— Ты!.. — терпение Жун Сяотяня лопнуло. Он всегда отличался горячим и гордым нравом. До этого момента он сдерживался лишь из уважения к чужому штабу, не желая проявлять грубость. Но теперь ярость застелила ему глаза. Не думая о последствиях, он взмахнул мечом. Клинок взмыл вверх, сверкнув, как небесный дракон в лунном свете, и устремился вперед подобно разворачивающемуся шелковому полотну.
Холодная сталь прочертила в воздухе ослепительную дугу.
Су Сюань даже не попытался отбить удар. Подобно легкому дымку, он одним неуловимым движением отступил на три чжана назад. В этот же миг Ци Фань, который всё это время молча слушал их перепалку, наблюдая за отрешенным, словно погруженным в медитацию Чу Фэйхуанем, вскинул руку. Золотая булава со свистом рассекла воздух, преграждая путь Жун Сяотяню.
Лязг!
Снопы искр брызнули во все стороны.
И сквозь этот скрежет металла и искры раздался спокойный женский голос:
— Что здесь происходит? Грызня среди своих?
Все резко обернулись.
День выдался пасмурным. Небо было затянуто свинцовыми тучами, которые клубились и накатывали волнами, словно табуны диких серых коней, с грохотом несущихся по небосводу. Земля утопала в сумерках.
И из этого мрака и хаоса вышла изящная, грациозная женщина. Легкие шелковые одежды струились по фигуре, изумрудный пояс трепетал на ветру. В тот миг, когда она появилась, всем показалось, что день внезапно посветлел.
Но Цинь Чангэ ни на кого не смотрела. Её первый взгляд был прикован к Чу Фэйхуаню.
Тот некогда замкнутый, но яркий, сияющий юноша, стоявший прямо, как молодой бамбук, теперь исхудал до того, что казался хрупким, как осенний лист на ветру. И хотя эта худоба придала чертам его лица какую-то болезненную, пугающую утонченность, вид его ног, неподвижно покоившихся под лисьим мехом, заставил дрогнуть сердце даже Цинь Чангэ — женщины, прожившей три жизни и несшей в себе бездну ненависти и скорби. В её глазах отразилась невыносимая печаль.
«Фэйхуань… Как я могла не догадаться, что тот тяжелобольной гость, которым так восхищался Су Сюань — это ты?»
Прошло всего три года, а мир уже неузнаваемо изменился. Услышав о смерти Императрицы Жуйи, преданный братьями, изувеченный и брошенный умирать — как ты пережил эти годы?
В тот день, когда мы гуляли по мосту Чжаньду, а лепестки персика, словно снег, устилали твои следы, я и подумать не могла, что это будут последние твои шаги в моей памяти.
Чжаньду, Чжаньду… Мост «Переправы по отвесным скалам»… Переправил через грань жизни и смерти, но не смог переправить через жестокость судьбы и людские сердца.
Неужели та запоздалая ветвь цветущего персика стала последним проблеском красоты в твоей жизни?
Моя предусмотрительность обернулась спасательным плотом для тебя, а случайно брошенная шутливая фраза стала мрачным пророчеством, перечеркнувшим твой путь. Я не знаю, благодарить ли Небеса за милосердие или проклинать судьбу за жестокость. Мне остается лишь молчать, погрузившись в печаль.
Встреча сквозь череду жизней, и тысячи чувств в груди.
Но всё, что мы можем — это обменяться безмолвными улыбками.
Быть может, Чу Фэйхуань прочел в её взгляде невысказанные слова. Этот мужчина, всё время остававшийся безучастным и отрешенным, наконец поднял голову и равнодушно скользнул взглядом по её лицу.
Его глаза были черны, как смоль. Бездонные и темные, как древний омут, в котором не было ни ряби, ни течения. В этих глазах, казалось, навеки сгинуло всё живое в этом мире, поглощенное непроглядной тьмой, без единого шанса на спасение. И те светлые годы, искрящийся смех, улыбки, подобные весенней дымке, и та благородная отвага, с которой он когда-то отправился в дальний путь за океан — всё это обратилось в серый пепел на дне бронзовой курильницы, остывший за долгую ночь. В нем больше не было даже тускло тлеющей искры.
Если в прежние годы спокойствие Чу Фэйхуаня было подобно умиротворенной прохладе ясного утра, то теперь оно отдавало мертвенным холодом могилы.
Цинь Чангэ неслышно вздохнула и перевела взгляд на Ци Фаня. Тот смущенно отвел глаза и выдавил натянутую улыбку:
— Госпожа Мин, как вы здесь оказались…
— Если бы я не пришла, мне пришлось бы смотреть, как вы снова совершаете глупость? Как повторяете свою чудовищную ошибку?! — резко и бесцеремонно оборвала его Цинь Чангэ. — Она была в ярости, и настроение у неё было препаршивое!
Брови Ци Фаня дернулись. Он медленно повернулся к Чу Фэйхуаню и переспросил:
— Чудовищную… ошибку?
Жун Сяотянь же взорвался:
— Что?! Какую еще ошибку?!
Цинь Чангэ не удостоила его вниманием. Повернувшись к Су Сюаню, она спросила:
— Глава пригласил меня — значит ли это, что по делу об убийце появились новости?
— Да, — улыбнулся Су Сюань. — Мы выяснили, что этот человек родом из Лундуна. И всплыли некоторые весьма любопытные детали, о которых я хотел бы поведать госпоже.
— Хорошо, — кивнула Цинь Чангэ. — Глава поистине выдающийся человек: за считанные дни найти такие зацепки. Раз уж так, то и у меня есть кое-какая интересная информация, которую я готова преподнести вам в знак признательности. Но здесь говорить неудобно, пройдемте в комнату.
Су Сюань с улыбкой согласился и потянулся, чтобы покатить кресло Чу Фэйхуаня. Но Цинь Чангэ остановила его:
— Я сама.
Она протянула руку и взялась за спинку кресла. Су Сюань обеспокоенно напрягся, видимо, опасаясь, что Чу Фэйхуань отвергнет её помощь и поставит госпожу Мин в неловкое положение. Но в следующую секунду его глаза расширились от удивления — Чу Фэйхуань, не проронив ни слова, позволил ей вкатить кресло в комнату.
Цинь Чангэ шла позади. Легко толкая кресло и глядя на его исхудавшие плечи, она опустила ресницы и беззвучно вздохнула.
Но Чу Фэйхуань это почувствовал.
— Вы вздыхаете, — произнес он, не оборачиваясь. — О чем?
— О вас, — честно ответила Цинь Чангэ.
— Обо мне? — тихо повторил он, словно пробуя это слово на вкус, а затем горько усмехнулся. — Ну да. Молодой калека. Любой, кто на меня посмотрит, вздохнет.
— Несколько дней назад, прямо здесь, я собственными руками выколола человеку глаза, — ответила Цинь Чангэ невпопад.
— Что?
— Я хочу сказать, что я не из тех барышень и тетушек, которые начинают лить слезы, увидев чью-то беду. Если нужно, я сама могу сделать человека калекой. Так с чего бы мне вздыхать над вашим увечьем? — Цинь Чангэ наклонилась к нему. — Брат Чу, Чу Фэйхуань. Вся человеческая жизнь — это лишь череда печалей и радостей. Никто не избежит страданий на колесе перерождений. Зачем же вы так упорно хороните себя заживо?
Ароматное дыхание коснулось его уха. В нежном, как цветущая роза, запахе угадывалась легкая мятная прохлада. Сердце Чу Фэйхуаня дрогнуло. Он наконец повернул голову и посмотрел прямо на женщину. Но эти изящные, однако совершенно незнакомые черты заставили его умолкнуть. Он медленно поднял глаза к небу, словно пытаясь разглядеть в его бесконечности лицо той, кого любил.
Тем временем Жун Сяотянь и Ци Фань, переглянувшись, тоже вошли в комнату. Цинь Чангэ замолчала — впереди еще много времени, к чему спешить?
Су Сюань проводил их внутрь и, быстро оглядев обстановку, тактично произнес:
— Это внутренние дела вашей лавки Хэн, я не смею в них вмешиваться. Подожду снаружи. Но прошу вас дать мне слово: вы не тронете и волоска на голове моего друга.
— Будьте покойны, — с тонкой улыбкой ответила Цинь Чангэ, вкладывая в слова особый смысл. — Гарантирую, они больше и пальцем не пошевелят.
Жун Сяотянь хмыкнул и уже открыл было рот, чтобы возмутиться, но Ци Фань дернул его за рукав.
Серьезно глядя на Цинь Чангэ, Ци Фань отбросил свою обычную беспечность. Со всей серьезностью он произнес:
— Госпожа Мин, откуда вы знаете Чу Фэйхуаня? Если вам что-то известно, прошу, скажите сейчас. Иначе мы с братом не отступимся.
Вместо ответа Цинь Чангэ достала из-за пазухи записку, которую Ци Фань передал ей ранее, и протянула:
— Сначала прочтите это.
Мужчины поспешно взяли бумагу. Ци Фань начал читать вслух:
— «…Во второй год эры Тяньби в государстве Ли вспыхнул мятеж. Любимица старого правителя, принцесса Юйцуй, в сговоре с фавориткой Дань-фэй, начала травить государя медленным ядом, лишая его разума, чтобы захватить власть. Принцесса обрела огромную силу, принцы схлестнулись в борьбе за трон, и Ли погрузилось в кровавый хаос… В феврале на юго-западе появилась кроваво-красная разорванная радуга. Астрономическое ведомство доложило: «Беда от женщины, дурное предзнаменование…»»
Он читал всё медленнее. К концу записки его пальцы дрожали, а на носу выступила испарина.
В его сознании постепенно формировалась ужасающая догадка, но она была настолько страшной, что он не смел в нее поверить.
А Жун Сяотянь, человек прямой и бесхитростный, так ничего и не понял. Он возмущенно воскликнул:
— И что с того? Какое нам дело до переворотов в государстве Ли?!
— Ненависть затуманила твой разум, — с легким укором вздохнула Цинь Чангэ. — Брат Жун, покойная Императрица рассказывала мне о вас троих. Насколько я помню, ты не был таким непроходимым глупцом.
Жун Сяотянь опешил и изменился в лице.
— Выражение «Во второй месяц, в день Ивэй, с небес спустилась радуга, а курица возвестила рассвет — Небесный Путь не дозволяет» — теперь-то вы должны понимать, о чем шла речь. Это пророчество касалось вовсе не всевластия Императрицы Жуйи и не пожара во дворце Чанлэ. Оно указывало на мятеж принцессы в государстве Ли и разорванную радугу в небе!
— Что касается государства Ли, то оно, разумеется, не имеет к тебе никакого отношения, — холодно продолжила Цинь Чангэ. — Но оно имеет прямое отношение к нему — к наследному принцу Лиюань, Чу Фэйхуаню!
Жун Сяотянь резко отшатнулся назад, а из груди Ци Фаня вырвался короткий, сдавленный стон: «А!»
Чу Фэйхуань по-прежнему сидел с таким видом, будто ничего не слышал. В комнате воцарилась мертвая тишина. Спустя долгое время Ци Фань хрипло выдавил:
— Тогда как… как объяснить те слова: «Прошу исполнить мою просьбу, уповаю на вашу милость и молю о благополучии»?
Его лицо было мертвенно-бледным. Он всё еще отчаянно цеплялся за последнюю соломинку надежды, но губы его предательски дрожали. Жун Сяотянь, вцепившись пальцами в край стола позади себя, побледнел до синевы, не сводя безумного взгляда с Чу Фэйхуаня, который упорно отказывался на него смотреть.
— Как объяснить? И вы еще спрашиваете меня? — лениво протянула Цинь Чангэ. — Принцесса захватила власть. Принцы заключают союзы друг с другом. А он, будучи принцем, находящимся за пределами страны, но при этом обладая высочайшим мастерством боевых искусств и крепкой дружбой с Императрицей Западной Лян… Разве не логично, что его братья взывают к родственным чувствам и просят о военной или политической помощи?
Раздался страшный грохот. Жун Сяотянь покачнулся и снес стол.
Чашки и чайники полетели на пол, разбиваясь вдребезги со звонким треском. Горячий чай обрызгал подол одежды Жун Сяотяня, но он стоял как вкопанный, ничего не замечая.
Су Сюань стремительно сунул голову в дверь, убедился, что всё в порядке, и тут же исчез.
Ци Фань глубоко дышал. Лицо его было белым как бумага. Видно было, каких нечеловеческих усилий ему стоило взять себя в руки. Спустя вечность он произнес:
— Доказательства… Мне нужны доказательства того, что он — принц государства Ли.
Вместо ответа Цинь Чангэ протянула руку и рванула воротник одежд Чу Фэйхуаня.
Добавить комментарий