У Императора Сяо в последнее время жизнь не задалась.
Раньше забор поместья Великого наставника был таким удобным: бывало, нагрянет — то по делу, то просто так — заберется в окно, чтобы полюбоваться на кого-то, или похитит наставницу на свидание под луной. И пусть свидания эти зачастую проходили в «недружественной атмосфере», а наставница не всегда шла навстречу, само право перелезть через стену дарило ощущение свободы и лихости.
Теперь всё иначе. В один прекрасный день, после того самого случая, что оставил Императора в полнейшем недоумении и с разбитым сердцем, он, решив прибегнуть к старой тактике, собрался было перемахнуть через стену, но, подняв голову, тут же судорожно вдохнул воздух.
За одну ночь на гребне стены поместья вырос густой частокол из острых как иглы кольев. Сделанные из закаленной стали, толщиной в палец, они тускло мерцали в лунном свете зловещим синеватым отливом. Даже не пробуя их на ощупь, Император понял: их наверняка смазали ядом.
Сяо Цзюэ издал свистящий звук сквозь зубы. Глядя на высокий терем, где жила эта женщина, он подумал, что поговорка «нет ничего ядовитее женского сердца» — это еще слишком мягко сказано. Мало того, что она воздвигла преграду, так еще и отравила ее!
Ладно, через стену не вышло, попробуем через главные ворота. Сяо Цзюэ направился к входу, но обнаружил, что в поместье, где раньше даже по ночам царило оживление, сегодня подозрительно тихо. Он было рванулся внутрь, но дорогу ему преградил стражник:
— Ваше Величество!
Сяо Цзюэ пришел в ярость: мало того что Чангэ его игнорирует, так теперь еще и подчиненные смеют преграждать путь? Он уже хотел было рявкнуть на него, но стражник, дрожа, указал пальцем на притолоку. Там висели огромные красно-черные фонари — в Западной Лян это означало, что в доме кто-то болен оспой, и остальным следует держаться подальше.
«У тебя оспа? А как же тогда Жун-эр? Он же до сих пор в лагере, служит простым солдатом! Ты болеешь оспой, а Чу Фэйхуань днем тренирует войска, а вечером возвращается в этот дом? Меня ты избегаешь и не пускаешь, а его — нет? То, что вы живете под одной крышей, я еще, сжав зубы, терпел, но теперь ты даже через стену меня не пускаешь, а на воротах вешаешь фонари, ссылаясь на оспу!»
Сяо Цзюэ потянулся к фонарю, намереваясь растоптать его в пыль, но тут же отовсюду высыпали его собственные тайные охранники, умоляя остановиться: нельзя, Ваше Величество, никак нельзя! Оспа — это не шутки, весь мир в ужасе перед этой заразой! А Император хотел коснуться вещи, висящей на дверях зараженного дома!
Перед воротами поместья образовалась давка: стражники, рыдая, оттесняли Сяо Цзюэ. Видя, как из соседних домов выглядывают любопытные, он был вынужден остановиться. «Будь я тираном, — в сердцах подумал он, — я бы всех вас перевешал!»
Уходить было обидно. После того случая Чангэ под предлогом болезни перестала появляться на утренних аудиенциях, и он ужасно по ней скучал. А теперь поместье закрыто для него даже такими грязными методами… Сколько еще продлится эта пытка разлукой?
Поразмыслив, он выхватил кисть:
— Бумагу и тушь!
Скоро бумаги доставили. Император Сяо прислонил лист к каменному льву у ворот и быстро вывел несколько крупных знаков. Не дожидаясь, пока высохнут чернила, он наклеил послание прямо на ворота, напоследок с тоской взглянул на крышу поместья и молча удалился. Он решил отправиться в лагерь под столицей: стратегия «спасения через окольные пути» — использовать сына, чтобы пробраться внутрь.
Когда толпа перед воротами разошлась, послание всё еще гордо красовалось на стене. Соседи, боясь слова «оспа», опасались приближаться.
Спустя долгое время створки ворот чуть приоткрылись, и оттуда показалась белоснежная, изящная рука. Двумя пальцами кто-то ловко подцепил бумагу и втянул ее внутрь.
На ветру край бумаги загнулся, открывая резкие, летящие иероглифы:
«Даже если ты заболеешь оспой, мне плевать. Если болеть — то вместе, не смей оставлять меня одну!»
У маленького Баоцзы жизнь в последнее время тоже не задалась.
Разница между статусом Наследного принца и простым солдатом была настолько колоссальной, что Баоцзы едва сдерживал слезы негодования.
Утром бег, в полдень пот, кто знает, что в чашке — только пресная капуста.
В карауле стою один, голоден — хочется выть. Если бы отец не знал, то луна бы согрела.
Баоцзы, уныло опершись на свое копье, тонкое как палочка, стоял в карауле. На груди у него была приклеена записка: «Этот человек умер. По всем вопросам — сжигайте бумагу».
Опершись подбородком на копье, он наклонился под углом сорока пяти градусов и погрузился в мечты. Жареные свиньи, оленьи языки, бараньи ребрышки, окорока, всевозможные сладости — все это кружилось перед его глазами, источая божественный аромат и соблазнительно улыбаясь. Баоцзы в предвкушении облизнулся, раздумывая, что же съесть первым: окорок или жареную свинью?
— Кхм-кхм.
Только он решил, что первым будет свиной окорок, и кончик пальца уже коснулся хрустящей золотистой корочки, как раздался совершенно неуместный и несвоевременный кашель.
БАХ!
Мечта рассыпалась. Свинья улетела.
Баоцзы в ярости поднял голову, с его губ сорвалась капля прозрачной слюны — последняя слеза Наследного принца по утраченному лакомству.
— Ты, какого черта, прервал мой кайф…
— Сяо Жун!
Грозный рык вовремя остановил Баоцзы, который уже был готов выдать тираду, способную продлиться три дня без повторений. Заспанный мальчишка широко открыл глаза и увидел перед собой своего взбешенного «императорского папашу».
Баоцзы уставился на отца, вспоминая, что тот приехал из дворца — значит, он уже наелся всех тех вкусностей! Ой, мои кукурузные лепешки! Ой, мои леденцы… Боль утраты была невыносима. Баоцзы тут же выставил копье и, перекрывая голос, прокричал:
— Назови себя, пришелец!
После недолгой паузы Император Сяо, который только что с треском провалил свою попытку «пробиться» к собственному сыну, окинул «героического» отпрыска внимательным взглядом. Его внимание особенно задержалось на нелепо застегнутой рубашке и большом деревянном чурбаке, на котором стоял мальчик, чтобы казаться выше.
— Сяо Цзюэ, — ледяным тоном произнес он.
— М-м, — Баоцзы с важным видом поковырял в ухе. — Не слышал о таком. С какого ты участка? Каким делом промышляешь? Насчет аудиенции — ты правила знаешь, где твоя верительная грамота?
Офицеры, прибежавшие встречать начальство, один за другим повалились на землю в обмороке.
— Вот тебе грамота! — Земля буквально перевернулась, и Сяо Баоцзы взмыл в воздух, подхваченный отцом. Раздался звонкий хлопок — Император влепил ему ладонью по мягкому месту. — Моей императорской печати тебе недостаточно?
Баоцзы пришел в ярость, вцепился в пояс отца и впился зубами в его бок.
— Недостаточно! Еще жареного драконьего мяса в придачу!
Раздалось шипение от боли. Сяо Цзюэ почувствовал не столько боль, сколько щекотку в мягком месте, и не сдержался, прыснув со смеху. Но тут же услышал, как негодный мальчишка, прижавшись к его груди, прошептал:
— Дерешься? Я вернусь и всё расскажу маме. Скажу, что кое-какой глава семьи из-за сексуальной неудовлетворенности вымещает гнев на ребенке, причиняя ему душевные и физические страдания, что приведет к необратимым психологическим последствиям…
Сяо Цзюэ опустил взгляд на сына, чьи глаза светились угрозой. Хотя он не до конца понимал все эти странные словечки, смысл — нажаловаться Чангэ — уловил отлично. Первая мысль была: «Да этот сопляк совсем страх потерял, напрашивается на порку!». Но тут же его накрыла горькая печаль: почему-то любые слова в устах этого мальчишки работали на Чангэ куда лучше, чем его собственные… Увы!
Подавив ярость и желание завыть на луну, Сяо Цзюэ «очень ласково» опустил сына на землю и прошептал ему на ухо:
— Сынок, домой сегодня не хочешь? Может, отец отвезет тебя? Попросим маму накрыть стол, побаловать тебя, а то ты совсем исхудал.
— Не надо, папаша, — Баоцзы оттолкнул его и с хитрецой посмотрел на странное лицо Сяо Цзюэ. — У мамы в главном шатре для меня припасено вкусненькое, я могу подкрепляться каждые три дня. Если я самовольно сбегу домой — минус три подкрепления; если я самовольно приведу домой того, кого она видеть не хочет — минус тридцать подкреплений. Папаша, посчитай: тридцать раз — это мои лакомства на три месяца вперед! Неужели какой-то пир покроет мой ущерб?
Сяо Цзюэ молчал, его костяшки пальцев хрустели. Спустя мгновение он свирепо прошипел:
— Я буду приносить тебе пиры каждый день. На мамины лакомства плевать.
— Мама сказала: если я хоть раз возьму взятку, она добьется того, чтобы «Фэнманьлоу» закрылся через три дня, — Баоцзы погрозил ему пальцем. — Папаша, пир — это то, чего я хочу; «Фэнманьлоу» — тоже то, чего я хочу. Но раз они несовместимы, я выбираю маму, а не папу!
Одинокая и бесснежная зима пятого года эры Цяньюань пролетела в бесконечных метаниях, попытках пробиться сквозь медные стены и тупиковых ситуациях.
Когда Император, с отсутствующим взглядом сидя на троне в Лунчжане, насчитал по пальцам, что Чангэ не видела его уже три месяца, двенадцать дней и два часа, евнухи дворца Лунчжан уже вовсю суетились, расставляя лестницы, развешивая фонари и шелковые ленты.
Сяо Цзюэ ошарашенно наблюдал за радостной суетой, за тем, как дворец Лунчжан преображается к празднику, и лишь тогда осознал: кажется, скоро канун Нового года?
С двадцать третьего числа двенадцатого лунного месяца дворец погрузился в праздничную лихорадку: ритуалы, наряды, жертвоприношения, уборка, парные надписи на дверях, встреча богов… Сяо Цзюэ выполнял все формальности рассеянно, чувствуя, что ничто не приносит радости.
Сегодня, встав в четвертую стражу для подношений в храмах, он должен был отправиться в храм Чаншоу к остальным наложницам на завтрак. Но там больше не было хозяйки, а гарем вызывал лишь отвращение из-за дел наложниц Яо и Шу. Учебные покои были закрыты, делать было нечего, и с четвертой стражи до полудня император только и делал, что витал в облаках.
После полудня солнце медленно переползло через дворец Лунчжан, и яркий красный свет, отраженный от шелковых лент, упал в пустые глаза Сяо Цзюэ. Он встрепенулся.
Сегодня канун Нового года! Праздник, когда все семьи воссоединяются… Неужели он должен, как и все предыдущие годы, сидеть в этом пустом дворце, коротая вечер с луной и собственной тенью, напиваясь в одиночестве среди золота и шелков, чтобы в первый день года очнуться под звуки барабанов в полном забвении?
Если бы она не вернулась — это было бы привычно. Но она вернулась! И теперь он должен сидеть в холодном дворце, попивая холодное вино, пока она с мужчиной и ребенком будет встречать Новый год при ярких свечах и в радости? Неужели он может только с завистью воображать их счастье, даже не имея возможности подойти?
Это было невыносимо для мужчины, а тем более — для мужчины, который когда-то был «ее мужчиной».
Сяо Цзюэ вскочил, оседлал коня и помчался из дворца, решившись на свою сто двадцать восьмую попытку пробить глухую стену.
Пробираясь через шумные рыночные улицы Тяньцюй и торговый квартал Сифу, где люди, наряженные в красное и зеленое, суетились в предпраздничных хлопотах, спеша домой к семьям, Сяо Цзюэ, несмотря на спешку, невольно придержал коня. Он завороженно наблюдал за этой картиной.
Простые семейные радости, тепло обычной человеческой жизни… Когда же он сможет сполна познать это сам?
Сяо Цзюэ на мгновение задумался, как вдруг конь под ним пошатнулся. Мимо пронеслись дети, с радостными криками размахивая засахаренными плодами боярышника и связками хлопушек. Следом за ними, боясь, что малыши упадут, семенили родители. Отец догнал ребенка, похлопал его по одежде, счищая пыль, и в его ворчливых замечаниях сквозила безграничная нежность. Мать же, то и дело причитая, собирала рассыпанные игрушки. На лицах этой простой супружеской пары сияла удовлетворенность и безмятежное счастье.
Сяо Цзюэ смотрел на них, застыв. Хотя именно он своими руками создал этот мирный, процветающий век, сейчас, будучи владыкой Западной Лян, он не чувствовал ни гордости, ни удовлетворения — лишь глубокую зависть.
Он стоял так какое-то время, а затем внезапно спрыгнул с коня и подошел к уличному прилавку. Бедный Император всю жизнь провел либо в военных походах, либо на троне. Юношей, будучи сыном князя, он не знал нужды ходить по магазинам, так что сегодняшний опыт был для него в новинку. Он принялся покупать всё подряд, подражая окружающим: другие берут сахарные плоды — он тоже; другие покупают погремушки — и он берет; другие покупают хлопушки на тысячу залпов — он требует на десять тысяч! Торговец, сердито зыркнув на него, выругался:
— С какой деревни ты свалился, дуралей?! Хлопушки на десять тысяч залпов делают только во дворце, их даже за деньги не купишь!
Сяо Цзюэ потер нос и продолжил выбирать подарки для Чангэ. Тут он пришел в замешательство: все товары на прилавках казались ему слишком вульгарными и грубыми для такой уникальной женщины, как она. Шёлковые цветы — безвкусные, румяна — слишком густые, заколки и серьги — старомодные. Разве можно дарить такое?
Император, протиснувшись сквозь толпу мужчин и женщин, перерыл прилавок вдоль и поперек. Продавец уже был на грани того, чтобы выгнать его, но Сяо Цзюэ, не замечая ничего вокруг, был полностью поглощен выбором. «Надо же, я за всю жизнь ни разу не покупал подарок Чангэ своими руками. Какое странное чувство».
Подарки еще не вручены, она даже не обещала их принять, а он, просто выбирая их, чувствовал себя невероятно счастливым.
На лице Сяо Цзюэ заиграла мягкая, довольная улыбка. На самом дне прилавка он приметил заколку — довольно простую, но изысканную. На ее конце красовался вырезанный из цельного зеленого нефрита гусь с расправленными крыльями, а вместо глаз — крошечные кусочки черного агата, глубокие и блестящие. Среди золотых птиц и нефритовых персиков на прилавке она выделялась особым благородством, а глаза гуся напоминали ему глаза Чангэ — глубокие и сияющие.
Сяо Цзюэ радостно воскликнул:
— Беру!
Торговец закатил глаза, отдавая покупку. При расчете возникла проблема: у Императора не было денег.
Продавец, видя, как он шарит по карманам, помрачнел и постучал по прилавку:
— Нет денег — не смей лапать товар!
Сяо Цзюэ сконфуженно улыбнулся. Он, конечно, знал, что за товары нужно платить, но такой привычки у него не было. Скрытые телохранители уже потянулись за деньгами, но Сяо Цзюэ жестом остановил их — сегодня он должен купить все подарки сам.
Подумав, он оторвал золотую пуговицу с рукава, разгладил пальцами выгравированного на ней дракона и протянул торговцу. Тот с подозрением взял ее. Западная Лян была богатой страной, но золото не ходило как повседневная валюта, и простые люди видели лишь большие серебряные слитки. Торговец не поверил, что обычная пуговица — это чистое золото.
Сяо Цзюэ, теряя терпение, схватил одну пуговицу и одним движением пальцев сплющил ее в тонкий золотой лист. Вскинув брови, он улыбнулся торговцу ослепительной белозубой улыбкой:
— Ну как?
Торговец в ужасе отпрянул, боясь, что пальцы, способные гнуть золото, доберутся до его головы, и поспешно спрятал лист. Сяо Цзюэ рассмеялся, подхватил связку подарков и помчался к поместью Великого наставника.
Завидев издалека зловещие шипы на стене, он вздохнул, замотал подарки в узел, закинул на спину и приготовился лезть. Шипы так шипы, яд так яд — сегодня он во что бы то ни стало встретит Новый год в этом поместье! Он не верил, что она оставит его без помощи, если он отравится прямо у ее ворот. А если она и правда не взглянет… значит, жизнь потеряла всякий смысл.
Сяо Цзюэ вздохнул и поднял ногу.
Скрип.
Сяо Цзюэ ошарашенно обернулся. Тяжелые врата поместья, запертые уже много дней, медленно открылись. В два ряда вышли слуги с фонарями — он узнал людей из «Альянса Феникса». Главный управляющий поместья подошел к нему, низко поклонился и произнес:
— Великий наставник велела нам ждать вас здесь. Проходите.
Сяо Цзюэ вытаращил глаза, чувствуя себя крайне неуютно. За последние месяцы он так привык к закрытым дверям, что радушный прием ошарашил его еще больше. Замявшись, он спросил:
— Встречаете меня?
На спокойном лице управляющего мелькнула тень улыбки, и он снова поклонился:
— Великий наставник велела: если увидите, что кто-то пытается перелезть через стену — непременно снимите его оттуда и пригласите в дом на праздник.
Сяо Цзюэ вскинул брови, оглянулся на утыканную шипами стену, расхохотался и, не задавая больше вопросов, проследовал за управляющим в дом.
Входя, он заметил, что те самые фонари, якобы возвещавшие об оспе, уже исчезли.
В поместье тоже царило празднество. Столы были расставлены от главного зала до самого двора. За исключением тех, кто заступил на смену, слуги поместья и люди Альянса Феникса пировали в саду. Шум веселья доносился до заднего двора, атмосфера была легкой и праздничной.
Управляющий, почтительно указывая дорогу, прошептал:
— Великий наставник ожидает вас в теплых покоях.
Сяо Цзюэ почувствовал, как сердце наполнилось теплом, и прибавил шагу. Едва он миновал коридор, как из-за угла с визгом вылетела маленькая красная фигура и с размаху врезалась ему в ноги.
— Папа!
Сяо Цзюэ подхватил сына, и не успел он поцеловать это раскрашенное, кричащее от восторга лицо, как мальчишка обслюнявил его, а затем, протянув маленькую ладошку, выхватил увесистый узел, с торжествующим смехом воскликнув:
— Подарок! Подарок на Новый год!
Сяо Цзюэ, поспешно опустив его на землю, с ноткой хвастовства развязал узел:
— Жун-эр, посмотри, что я тебе купил!
Баоцзы вытаращил глаза и принялся перебирать содержимое: глиняные куклы, погремушки, вертушки, свистульки — игрушки, из которых он вырос еще в два года. Ему хотелось рассмеяться, но, подняв голову и увидев ожидающее, сияющее лицо отца, он хитро сверкнул глазами, накинулся на него и затерся:
— Папочка! Ты лучший! Я так это люблю!
Ютяо, стоявший рядом с «каменным» лицом, молча осуждал своего хозяина: «…А вчера еще говорил, что терпеть не может этих кукол…»
Баоцзы потерся об отца, вытер о его рукав всю ту косметику и пудру, которую на него намазали дядюшки, и, наконец отпустив, принялся толкать его в спину:
— Иди, иди, мама ждет тебя к новогоднему ужину.
«Мама ждет тебя к новогоднему ужину».
Эта простая фраза едва не вышибла из глаз Сяо Цзюэ слезу.
Не только потому, что Чангэ впервые за многие месяцы не отвергла его, проявив милость, но и потому, что в этих словах крылось самое желанное — ощущение дома.
Сколько лет никто не ждал его к праздничному столу?
Сяо Цзюэ осторожно коснулся спрятанной на груди заколки, озарился сияющей, довольной улыбкой и толкнул дверь теплых покоев.
Дверь открылась сама собой. Навстречу ему, неся бокал вина, вышел Чу Фэйхуань. Открывая дверь, он бросил кому-то в комнате:
— Я пойду выпью с ребятами, заодно помогу Жун-эру запустить хлопушки. — Столкнувшись нос к носу с Сяо Цзюэ, он слегка улыбнулся: — Ваше Величество, сегодня прекрасный день. Надеюсь, вы будете его беречь. — И, не оглядываясь, ушел.
Сяо Цзюэ проводил взглядом его стройную фигуру, не зная, что чувствовать: ревность, зависть, непонимание или благодарность. Застыв в дверях, он услышал из комнаты насмешливый голос:
— Что такое? Привык есть «от ворот поворот», так теперь от праздничного ужина несварение?
Взгляд Сяо Цзюэ вспыхнул, как холодная звезда в зимнем небе. Входя, он с улыбкой ответил:
— Ты наконец согласилась меня видеть…
Он внезапно осекся.
В покоях девушка, привыкшая носить желтые мужские одежды, сегодня, в честь праздника, была в женском платье. Длинная юбка, малиново-белая, с вышитыми серебром цветами, выглядела изысканно, но не вызывающе. В праздничной обстановке это смотрелось как украшение, радующее глаз. Волосы, уложенные в высокую прическу, мягкие черты лица… При каждом ее движении она сияла, словно утренняя заря на снегу, а в ее глубоком, задумчивом взгляде читалась особая чистота, словно в капле росы, дрожащей на цветке лотоса.
Сяо Цзюэ смотрел на нее как завороженный, словно на самое прекрасное воспоминание, на самую пышную легенду или на сказочный сон, который он давно потерял. В момент встречи его переполняла такая радость, что глаза, влажные и холодные, как лунный свет на нефрите, были до краев наполнены ее образом.
Спустя долгое время он тихо, почти со вздохом произнес:
— Чангэ, ты даже не представляешь, как мучительно я тосковал…
Цинь Чангэ смотрела на него с полуулыбкой. Его прямой, источающий любовь взгляд ее раздражал, но в этом раздражении рождалась и слабая радость… Какой же он прямолинейный и горячий человек… Раздражает, бесит, но ничего с ним не поделаешь.
Тут Сяо Цзюэ, покраснев, принялся суетливо рыться за пазухой и вытащил заколку, которую осторожно вложил ей в ладонь.
Цинь Чангэ вскинула бровь. Она сразу поняла: это не изысканное дворцовое украшение, а обычная безделушка с рыночного прилавка. Этот человек, властелин Поднебесной, обладающий всеми богатствами мира, как же он мог быть таким скупым?
Но она услышала, как мужчина напротив произнес:
— Чангэ… я сам купил ее. Долго выбирал и подумал, что глаза этого гуся так похожи на твои… такие же живые и чистые… Тебе… она нравится?
Тебе… она нравится?
Рука Цинь Чангэ дрогнула. Вдруг вспомнился давний, залитый весенним солнцем день много лет назад. Тот самый дерзкий, озорной юноша, что крутился вокруг нее, а затем, воспользовавшись моментом, поспешно воткнул ей в волосы цветок нефрита и с улыбкой спросил: «Я только что сорвал его, самый красивый! Я так долго выбирал, тебе нравится? Нравится?»
Что она тогда ответила? Она уже не помнила. Вероятно, будучи занята военными донесениями, просто отмахнулась от него?
Прошли годы, изменились море и суша. И тот юноша, и она сама — оба достигли вершин власти, прошли долгий путь, теряли и находили.
Прошлое давно превратилось в дым и облака, и все люди стали лишь случайными странниками, проходящими через этот мир. Пройдя через все горести и испытания, кто может поручиться, что его сердце осталось прежним?
Он был готов к тому, что потерял всё.
Но судьба оказалась одновременно такой печальной и такой милосердной.
Тот юноша, ее юноша из далекого прошлого, спустя столько лет стоял на самой вершине, но его сердце осталось прежним. Он всё так же улыбался той же светлой улыбкой, протягивая тщательно выбранную — самую дешевую, но в то же время самую бесценную — заколку, и с той же искренней, привычной застенчивостью спрашивал: «Нравится?»
Взгляд Цинь Чангэ был полон глубоких чувств, а улыбка — легкой, как весенний ветер. Она нежно сжала заколку в ладони. Грубоватая текстура нефрита шероховато терлась о нежную кожу ее рук, задевая мягкое, трепещущее сердце.
Она улыбнулась и тихо ответила:
— Нравится.
Добавить комментарий