— Пожар! Пожар!
Мальчишка-подросток из деревни Шицзя, лепивший фигурки из грязи на лугу за околицей, вдруг заметил, как впереди в небо взвился столб густого черного дыма. Сквозь далекий гул донесся чей-то крик о пожаре, а следом наружу вырвались черно-багровые языки пламени. Луга перед деревней поросли сухой травой, и огонь распространялся с пугающей скоростью. Огненная линия, подобно красному дракону, с яростным ревом катилась вперед и в мгновение ока подобралась к самым окраинам.
— Горим!
Мальчишка отбросил ком грязи и, истошно вопя, со всех ног бросился в деревню. Услышав его крики, мужики со всех дворов тут же повыскакивали наружу, на ходу хватая ведра с водой.
Очаг возгорания находился довольно далеко, но деревню окружала открытая пустошь. Если не остановить огонь, пламя неминуемо перекинется на дома. Да и к тому же: если выгорит вся трава, где домашней птице искать семена и жучков?
— Тушить! Всем крепким мужчинам — на тушение! — звонко ударив в медный гонг, староста деревни что есть мочи рванул к кромке огня.
Толпа крестьян черпала воду из ручья, заливая бушующее пламя, и в то же время оживленно переговаривалась:
— С чего бы это вдруг траве загореться?
— Давеча я видел поблизости два силуэта. Куда они подевались?
— Уж не они ли устроили поджог?
— А поджигать-то им зачем? Во всей нашей деревне и десяти лянов серебра не сыщешь. Разве стали бы они разводить огонь в такой дали, чтобы спалить самих себя?
— Эй, глядите, что за странная печь!
Когда бушующее пламя улеглось, оставив после себя лишь мертвый пепел сожженной травы, на обширном пепелище показалась обгоревшая до неузнаваемости походная печь и покореженные огнем предметы, некогда бывшие золотыми чашами.
— Это еще что? — кто-то пошевелил печь и принюхался. — Пахнет горючим маслом. Уж не от этой ли штуковины все занялось?
— Выходит, те двое по неосторожности устроили пожар, а тушить не стали, просто сбежали? Вот же бесстыдники!
Толпа возмущенно гудела, но нашлись и те, у кого глаз был наметан. Присев на корточки, они присмотрелись к раскаленной, деформированной золотой утвари и с сомнением спросили:
— Дедушка Ши, взгляни-ка, не золото ли это? В нашей деревне только ты видывал подобные вещицы.
Старец, которого назвали дедушкой, прищурился и потянулся иссохшим пальцем, чтобы потрогать находку. Обожгшись, он отдернул руку. Разглядев то, что лежало под слоем золы, он вдруг странно замер: в глубине его мутных глаз, словно тёмно-алая искра под остывшим пеплом, вспыхнула алчность.
Однако миг спустя старик поспешно скрыл свой интерес. Откашлявшись и сплюнув, он тяжело прохрипел:
— Стар я стал… ох, стар, глаза уже не те. Но, сдается мне, не похоже это на золото. Сами посудите: кто станет таскать с собой золотую утварь? Да и разве благородные господа, способные позволить себе подобную роскошь, забрели бы в нашу глухомань?
Сельчане дружно закивали.
— И то верно, дедушка у нас мудрый!
— Огонь потушен, пора и по домам, меня баба на кане заждалась!
— Эргоу-цзы, бесстыдник ты этакий, сгниешь ведь от блуда!
— Это я-то бесстыдник? А кто это по ночам под моими стенами скребется, уж не ты ли, крыса?
Перебрасываясь грубыми шутками, крестьяне подхватили ведра и стали расходиться небольшими группами. Дедушка Ши, опираясь на руку внука, неспешно брел в самом конце. Внезапно он склонился к парню и тихонько прошептал ему несколько слов.
Обернувшись с задумчивым видом, старик позволил себе мимолетную, трудночитаемую усмешку на морщинистом лице.
— Эй! Нехорошо как-то получается, правда?
— М?
— Мы натворили бед и вот так просто умываем руки?
— Разве ты ушел? Или я ушла?
Вдали, скрытые высокими зарослями травы, две обугленные «головешки» вели тайную беседу, наблюдая за происходящим с противоположного берега этой реки событий.
— Хм… Пламя было нешуточным. Ты уверена, что нам не нужно было помочь?
— Нужно. Иди.
— Ох.
…
— Так почему же ты сама не шелохнешься?
— Не хочу, чтобы меня забили до смерти.
— …
«Высококачественный уголь» марки Сяо Цзюэ на полном серьезе произнес, обращаясь к «пустотелому угольку» марки Цинь Чангэ:
— Чангэ… мне все-таки кажется, что это скверно.
Пустотелый уголек ответил:
— А я бы с удовольствием посмотрела, как величественного Императора Западной Лян хорошенько отколотят деревенские бабы.
Высококачественный уголь возразил:
— У них силенок не хватит. Мне их удары нипочем.
— Хм, — пустотелый уголек глубокомысленно кивнул и небрежно добавил: — Говорят, деревенские бабы больше всего любят бить мужчин ниже пояса. Один меткий удар — и стопроцентное оскопление.
— …
— Послушай меня, — вздохнула Цинь Чангэ. — Вдвоем, да без инструментов, мы бы этот пожар не потушили. Грех было не воспользоваться даровой рабочей силой. Раз уж они пришли тушить, то от нашего отсутствия ничего не изменилось. К чему было выскакивать и напрашиваться на неприятности? Если тебя так мучает совесть, вернешься в столицу и прикажешь правителю префектуры Инду через местных старост подсчитать убытки этой деревни. Выделишь серебро на компенсацию. Как по мне, так в итоге они останутся только в выигрыше.
— М-м… — Сяо Цзюэ, который неотрывно смотрел на рассуждающую Цинь Чангэ, уже давно витал в облаках. Его взгляд, полный глубокого чувства, остановился на измазанном сажей лице с растрепанными волосами: — Чангэ… ты так прекрасна…
Улыбнувшись и стерев с лица слой въедливой золы, Цинь Чангэ ласково ответила:
— Сяо Цзюэ, от твоих речей меня просто бьет молнией.
Беседа в траве продолжилась.
— А зачем мы до сих пор прячемся в траве?
— Затем, что мы будем смотреть представление.
— Представление? — нахмурился Сяо Цзюэ. Подумав немного, он осознал суть — он, разумеется, не был глуп, просто уступал Цинь Чангэ в коварстве. — А ведь тот старик и впрямь вел себя подозрительно.
— И не только он, — Цинь Чангэ усмехнулась, хотя улыбка была ледяной и не коснулась её глаз. — Думаешь, только этот старик затаил корысть? Из тех, кто там был, ему поверила едва ли половина. Остальные либо засомневались, либо не поверили вовсе. В конце концов, все эти люди тайком вернутся сюда. Человек гибнет ради богатства, как птица — ради корма. Похоже, эти золотые вещицы поднимут здесь настоящую бурю.
— Разве жители деревень не славятся своей простотой и чистосердечием? Откуда в здешних крестьянах столько лукавства?
— Ваше Величество, вы снова наслушались бредней из уличных сказок, — холодно парировала Цинь Чангэ. — Кто вам сказал, что деревенщина непременно должна быть наивной, честной и покорно давать себя одурачить? Человеческое сердце по природе своей алчно, кто от этого свободен? Тем более, вы, кажется, забыли историю этих мест.
Сяо Цзюэ внезапно озарило, и он сдвинул брови:
— Жители деревень в окрестностях Инду — это потомки беженцев, спасавшихся от голода в конце эпохи Юань. А часть из них и вовсе — прямые потомки горных разбойников, грабивших и убивавших вокруг столицы на закате прошлой династии. Когда была основана новая империя и смутное время закончилось, им стало не на что жить, и они переквалифицировались в земледельцев. С таким происхождением и впрямь трудно сказать, какой у этих потомков норов.
— Вот поэтому нам нельзя уходить, — вздохнула Цинь Чангэ, и ее голос прозвучал как тихий шелест ветра. — Если здесь действительно прольется кровь, то это будет грех, заваренный нашим же пикником. Разве можем мы позволить себе просто умыть руки?
— Чангэ, сколь бы ледяным ни казался твой лик, сердце твое полно жара, — взгляд Сяо Цзюэ в сгущающихся сумерках сиял, словно первые звезды. — Я знал, что ты не уйдешь.
Возведя очи горе, Цинь Чангэ даже не стала утруждать себя объяснениями. По правде говоря, эти селяне, поддавшись алчности и готовые перегрызть друг другу глотки, вполне заслуживали смерти. Но она знала, что этот человек рядом с ней обременен поистине неисчерпаемым чувством долга Государя. Что ж, так и быть, она просто подыграет ему.
— Все равно мы уже никуда не уйдем, — Цинь Чангэ выпрямилась, стряхивая с себя траву, и внимательно всмотрелась в темнеющее небо. — Лучше найти ночлег в крестьянском дворе. Одно тревожит: если я сегодня не вернусь, Жун-эр и остальные будут сходить с ума от беспокойства.
— Не бери в голову, — улыбнулся Сяо Цзюэ. — Прежде чем отправиться за тобой, я предупредил Жун-эра. Он передаст весточку господину Чу и остальным.
Бросив на Сяо Цзюэ быстрый взгляд, Цинь Чангэ не стала разоблачать его мелкие хитрости — его очевидную попытку пустить слухи и поставить всех перед свершившимся фактом. Однако тот радостный блеск в его глазах, который буквально кричал: «Мужчина и женщина одни в глухой деревне — отличная возможность для уединения!», немного резал ей глаз. Поэтому она язвительно уколола:
— А если ты не вернешься во дворец, и стража хватится тебя? Не боишься, что у Девяти Врат начнется переполох?
— Я выскользнул через тайный ход. Но во дворце Драконьей Печати я приказал Юю Хаю объявить, что Государь нездоров и никого не принимает, — рассмеялся Сяо Цзюэ. — И все это благодаря тому, что твой подземный ход спрятан столь искусно. До сих пор, сколько бы я ни выбирался наружу, тайная стража так ничего и не прознала.
— Разве могут мои коронные уловки попасться на глаза посторонним? — надменно усмехнулась Цинь Чангэ. — Кстати, а где тот твой охранник, похожий на живого мертвеца? Давненько я не видела его подле тебя.
— Ты о Цин Ша? — с досадой вздохнул Сяо Цзюэ. — Какая же ты злопамятная. В тот раз меч старика пронзил ему ключицы, уничтожив львиную долю его внутренней силы. Я велел ему поправлять здоровье, но он заявил, что стал калекой и больше не достоин оставаться моей тенью. Сказал, что, если однажды сумеет восстановить мастерство, быть может, вернется. Сказал — и ушел.
— Вот как… — медленно протянула Цинь Чангэ, погрузившись в раздумья. — А какого он роду-племени? Кажется, раньше я его не встречала.
— В первые годы девиза правления Цяньюань, во время моего объезда северных границ, на меня напали в Ючжоу. Он спас мне жизнь, — выражение лица Сяо Цзюэ стало несколько странным, и он вкратце пояснил: — Этот человек когда-то принадлежал к миру боевых искусств, был учеником ючжоуского мастера Фан И. Однако из-за своего нелюдимого, угрюмого нрава он не снискал расположения наставника. К тому же он наотрез отказывался марать руки сомнительными, но прибыльными делами, из-за чего жил в страшной нищете. Его жене и детям нечего было есть и не во что одеться, по ночам они плакали от голода. В ту самую ночь, не в силах больше выносить их стоны, он тайком пробрался к заднему двору трактира, чтобы порыться в бочках с помоями… Мастер, дошедший до такой крайней нужды и отчаяния. Воистину, сердце кровью обливается.
— А теперь он лишился и своего боевого искусства, — слова Цинь Чангэ падали тяжело и медленно, словно она пыталась нащупать мысль сквозь туман. — Не значит ли это, что его жизнь стала еще беспросветнее?
— Я приказал чиновникам в Ючжоу следить, не вернется ли он в родные края, и докладывать мне обо всем. А заодно поручил им позаботиться о стариках и детях семьи Фан, — ответил Сяо Цзюэ. — Думаю, с ними все будет в порядке.
— Это еще как посмотреть… — Цинь Чангэ вдруг насмешливо скривила губы, но тут же круто сменила тему: — Нападение? С чего бы вдруг? Кто посмел поднять на тебя руку?
— А… это… да ничего особенного… — взгляд Сяо Цзюэ немедленно заметался, избегая смотреть ей в глаза. — Наверное, шпионы Северной Вэй. В общем, дело прошлое…
Смерив Сяо Цзюэ лукавым взглядом, Цинь Чангэ больше не стала допытываться. Решил поиграть в прятки? Ну прячь, прячь. Смотри только, как бы в конце я не сорвала с тебя все покровы.
— Что ж, тогда пойдем проситься на ночлег. К тому самому старику, — Цинь Чангэ окинула взглядом деревенские постройки и уверенно указала на самый добротный двор, обнесенный стеной, за которой виднелись крытые черепицей кирпичные дома. — Идем туда. Да, кстати, ты серебро с собой взял?
Его Величество Император с совершенно невинным видом вывернул перед ней карманы в рукавах, всем своим видом выражая: «Глубочайше извиняюсь, но Государь не имеет привычки носить при себе презренный металл».
Испустив тяжкий, полный скорби вздох, Цинь Чангэ медленно выудила из рукава несколько мелких серебряных слитков. Придирчиво перебрав их, она выбрала самый крошечный и пробормотала себе под нос:
— В следующий раз ни за что не пойду с ним. Обычный приживал, сидящий на шее у женщины…
Уже шагнувший вперед Сяо Цзюэ мгновенно обернулся и подозрительно спросил:
— Это что еще за «приживал»?
— О, это такой мужчина, который сам не трудится, а живет за счет чужого кошелька. Говоря простым языком, вы, императоры, именно этой профессией и промышляете.
— Звучит складно, — задумчиво произнес Сяо Цзюэ. — Но почему мне все время кажется, что в твоих словах кроется какой-то подвох…
Вручив серебро семейству, как раз собравшемуся за ужином, и объяснив, что они с братом выехали на весеннюю прогулку, заблудились и не успели вернуться в город до закрытия ворот, Цинь Чангэ добилась своего. Их с Сяо Цзюэ встретили с горячим и простодушным крестьянским гостеприимством.
Двор старика Ши и впрямь оказался зажиточным. Семья была большой, человек семь-восемь под одной крышей: сам дед и его сыновья. Старший уже готовился обзавестись женой и детьми, но отчий дом пока не покинул.
Глядя на деревянный, покрытый въевшейся грязью стол, уставленный тарелками с разнообразными дикими горными травами и кореньями, и на невесток старика Ши, хлопочущих вокруг гостей, Сяо Цзюэ с легким сомнением шепнул Цинь Чангэ:
— А не слишком ли плохо мы о них подумали?
— А может, мы подумали о них слишком хорошо, — ответила Цинь Чангэ, перекладывая палочками щедрую порцию зелени в его пиалу. — Впрочем, в этой простой пище, по крайней мере, нет приправы в виде сонного зелья. Во дворце ты такого не отведаешь. Давай, ешь побольше.
Дед Ши все это время с благодушной улыбкой наблюдал за их трапезой. Выбив трубку о край стола, он громко прикрикнул на внука:
— А-Лю, не забудь оставить рис для Пятого дяди!
Простенького вида паренек послушно кивнул и убежал на кухню. Проводив его взглядом, Цинь Чангэ с набитым ртом невнятно поинтересовалась:
— Дедушка, а что, так поздно — и еще ждете кого-то?
— Да-а, — протянул старик Ши, и на его морщинистом лице проступили нескрываемые гордость и самодовольство. — Мой пятый сынок в городе подрабатывает. Передал с оказией весточку: дескать, нынче вечером вернется домой, да не один, а с казенным человеком.
— С казенным человеком?
— Да, — у старика от гордости аж жидкая бороденка задралась. — Слыхал я, он в самом Ямэне служит, птица важная. Уж не знаю, чем ему мой пятый сынок приглянулся, но сказал он, что парень смышленый. Пристроил его при Ямэне на побегушках. Дел на копейку, а платят щедро! Истинно, доброй души человек!
Вернувшийся с пиалой риса А-Лю добродушно улыбнулся:
— Кушайте, дорогие гости, кушайте вдоволь… Правду сказать, в последнее время у нас в деревне все разжились деньжонками, пусть и небольшими. Не только Пятый дядя.
— Да что ты смыслишь! — зыркнул на него дед. — У них так, постояльцы на короткий срок, поживут пару дней и съедут. Серебра, конечно, отсыпают щедро, но это разовый куш. Разве сравнится это с работой твоего дяди в Ямэне? Там доход постоянный, да и почет-то какой, уважение!
А-Лю лишь улыбнулся, не смея перечить старшему. А вот Цинь Чангэ со смешком уцепилась за оговорку:
— Надо же, в деревне остановились чужестранцы? А мы с братом только что прошли всю деревню, да никого так и не приметили.
— Да что уж там скрывать, я и сам-то их почитай не видел. Таинственные донельзя, — старик с силой затянулся из трубки и довольно прищурился. — Что мужики, что бабы — все лица прячут. Ходят так, словно над землей плывут, шагов не слыхать, да молчат всё время. А как зыркнут на тебя — аж мороз по коже продирает!
— Дедушка, не пугай гостей, — вдруг встрял А-Лю. — Не все они такие. Я вот давеча за водой ходил и видел тех двух постоялиц, что у тетушки Лю на западе деревни живут. Одна из них вроде как хворает. В тот день ветер приподнял ее вуаль…
Он внезапно замолчал. Его смуглое лицо залил густой румянец, он нервно потер руки и потупил взор.
Цинь Чангэ и Сяо Цзюэ переглянулись, и в их глазах одновременно вспыхнуло одно и то же имя:
«Юньхуа!»
Таинственное поведение, необычная походка, больная (или раненая?) красавица… Как ни крути, всё указывало на людей из Секты Цветного Гу. В последнее время за ними велась непрерывная охота — кто бы мог подумать, что они скрываются в этой глуши.
Закинув в рот еще немного риса, Цинь Чангэ продолжила как бы невзначай:
— В деревне столько дворов, и, кроме вашего дома, дедушка, в каждом полно постояльцев. Должно быть, это немалый доход для здешних мест.
Эта намеренная шпилька «кроме вашего дома» немедленно уязвила тщеславие старика. Он с силой хлопнул себя по бедру и хмыкнул:
— Да где там! Почитай, дворов десять на западе пустили к себе гостей, да столько же на востоке, и в каждом всего по одному-два человека. Откуда взяться «полно»!
Двадцать домов, по одному-два человека. В глазах Цинь Чангэ мелькнула тень тревоги.
Отложив палочки, она мягко улыбнулась:
— Дедушка, вы человек мудрый. Те постояльцы поживут да съедут, разве это сравнится с надежным путем чиновника в Ямэне… Ночь уже глубокая, мы с братом целый день в пути. Сделайте милость, укажите нам какой-нибудь стог соломы, чтобы мы могли преклонить голову.
— Разве можно так пренебрегать гостями? Не то люди засмеют старика, скажут, что я не знаю приличий, — старик Ши рассмеялся, так что глаза его превратились в щелки. — А-Лю, устрой-ка наших гостей!
Затем он перевел лукавый взгляд на Сяо Цзюэ, погладил жидкую бороденку и усмехнулся:
— Братец, а старший-то брат у тебя не больно разговорчив.
— Он-то? — Цинь Чангэ заговорщически наклонилась к старику и постучала себя пальцем по виску. — В детстве ушибся головой, с тех пор умом не блещет и людей дичится. Не обессудьте.
— А-а…
Сяо Цзюэ, которому было и смешно, и досадно, слегка сжал ладонь Цинь Чангэ. Он хотел было ее проучить, но, почувствовав под пальцами теплую, шелковистую кожу, внезапно ощутил, как сладко дрогнуло сердце, и напрочь забыл всё, что собирался сказать.
Выйдя во двор вслед за А-Лю, они увидели, что юноша собирается отвести их в свою каморку. Цинь Чангэ остановила его, указав на сарай для дров, и с улыбкой сказала:
— Здесь будет в самый раз. Не утруждайся, братец.
В ее голосе звучала непреклонность. Юноша бросил взгляд на сарай, рассудил, что на его узкой лежанке двоим взрослым мужчинам всё равно не уместиться, и молча натаскал внутрь огромную охапку сухой травы. Он аккуратно расстелил ее, и маленькое, тесное помещение тут же наполнилось ароматом солнца и лугов.
Когда А-Лю ушел, Цинь Чангэ опустилась на соломенную постель и, запрокинув голову, со смешком произнесла:
— Давненько я на таком не спала. Хочешь тоже опробовать?
Сяо Цзюэ улыбнулся и сел рядом. Солома была теплой и податливой, и он глубоко провалился в нее. Их тела оказались плотно прижаты друг к другу в донельзя интимной позе.
Однако момент вовсе не располагал к нежностям.
Лунный свет холодным лезвием прорезал щель в дощатой стене. В затерянной деревне повисла глухая, мертвая тишина. На далекой дикой горе завывал на луну одинокий волк; этот звук, протяжный и тоскливый, казалось, не мог потревожить даже пылинку в воздухе. Но ветер… ветер в этой тишине завывал с пугающей свирепостью. Порывы следовали один за другим, всё чаще и яростнее, словно барабанный бой перед великой битвой.
На освещенном луной клочке земли вырисовывались силуэты двоих людей, склонивших головы друг к другу. Они сблизились… сблизились еще больше… замерли на какое-то время… а затем медленно отстранились.
На самом же деле они просто предельно понизили голоса, ведя напряженный диалог.
— Тридцать или сорок человек. Нам категорически нельзя вступать в бой.
— Тогда, может, немедленно уйдем?
— Нельзя. В деревне появились чужаки, и они наверняка это заметили. За нами уже должны следить. Если мы попытаемся уйти сейчас, то вдвоем против сорока лучших мастеров Секты Цветного Гу… да еще среди них может оказаться тот мастер в полумаске… Это верная смерть.
— …Чангэ, если случится непредвиденное, просто беги.
— Обещаю, что вернусь собрать твои кости.
— …Забудь. Знаю, что говорю впустую. Ты выбрала этот сарай, потому что он расположен как раз между тремя главными домами и вплотную примыкает к ограде двора? Отсюда удобно вести наблюдение, и открыты пути к отступлению?
— Да. И еще, Сяо Цзюэ, мне кажется, что вся эта история со службой их пятого сына — весьма странная шахматная партия. С чего бы человеку, пристроившему его на теплое место, обратить внимание на простака из глухой деревни? И к тому же, зачем ему тащиться с парнем сюда посреди ночи?
— Думаешь, здесь скрыто двойное дно? Не заодно ли они с Сектой Цветного Гу?
— Сложно сказать. Я бы предпочла, чтобы это были они. Если вмешается еще какая-то третья сила, нам точно конец. В любом случае, эта ночь не будет спокойной. Пока затаимся и понаблюдаем. Что бы ни случилось, главное — сохранить жизнь.
— Ты хочешь сказать, что если деревенские перебьют друг друга, ослепленные жаждой золота, мы не станем вмешиваться?
— Сяо Цзюэ, этой ночью непременно умрут люди. Рок уже здесь. Сейчас я надеюсь лишь на то, что мы сможем уберечь собственные жизни.
В деревне что первая половина ночи, что вторая — разницы никакой. Всё та же тягучая, безжизненная тишина. Во дворах давным-давно погасли огни, и лишь ветер-вестник монотонно кружил над крышами хижин.
Слабый запах гари от дневного пожара, словно тлеющий под пеплом злой умысел, время от времени доносился со стороны пустоши. К нему примешивался тяжелый, тошнотворный душок, напоминающий запах гниющей плоти. От этого смрада невольно сжималось сердце.
Холодный серп луны заливал мертвенно-бледным светом погруженную в сон деревню и грунтовую дорогу, ведущую за околицу. В этом ярком лунном свете можно было различить стремительно мелькающие черные тени.
Они передвигались, используя искусство легкого шага, с такой невероятной скоростью, что простой смертный принял бы их за демонов ночи или решил, что ему почудилось. И как ни странно, дворовые псы, обычно поднимавшие лай по малейшему поводу, этой ночью попрятались по углам, не смея издать ни звука.
Завеса тайны сгущалась. Эта ночь дышала смертью.
Во второй половине ночи в деревне послышались едва уловимые шорохи. На грунтовой дороге один за другим стали появляться медлительные темные силуэты — многие селяне покинули свои теплые постели и, накинув верхнюю одежду, тайком выскользнули из домов.
Раздался тихий скрип открываемой двери — из дома старика Ши тоже кто-то вышел. Это был А-Лю. Он шел с большой неохотой, но из темноты за его спиной вдруг высунулась костыль-трость и злобно вытолкнула его наружу.
Юноша обреченно сунул руки в рукава, отыскал во дворе какую-то тряпку, спрятал ее за пазуху и, щурясь от холодного ветра, шагнул за ворота.
Вскоре после того, как он ушел, в ворота двора постучали. Старик Ши, давно ожидавший этого момента, вышел, шаркая старческими ногами, отворил створки и, подобострастно кланяясь, впустил двоих.
Пламя свечи в его дрожащих руках бросало неверные блики на гостей. Один из них оказался довольно высоким и стройным мужчиной средних лет. В тусклом свете угадывался профиль с бородкой, но черты лица оставались скрыты во мраке. Коренастый, крепко сбитый мужик, стоявший рядом с ним, походил на старика Ши — должно быть, это и был тот самый пятый сын.
Мужчина средних лет сделал несколько шагов, но вдруг остановился, чуть склонил голову набок и медленно произнес:
— Дедушка, у вас сегодня гости?
Ветер-вестник вдруг налетел с новой силой. Пламя свечи метнулось в сторону, едва не опалив старику жидкую бороденку. Испуганно прикрывая огонек ладонью, он затараторил:
— Да, попросились двое на ночлег… Но какие же это гости! Братья какие-то заплутали. Я, старый, и рассудил: кто ж со своим домом на спине путешествует? Грех не пустить. Устроил их в сарае для дров, а главные покои сберег для вас, господин.
— Хм, — мужчина едва заметно улыбнулся. Его улыбка была легкой, как опадающий цвет груши, неуловимой и далекой. На миг его ничем не примечательное лицо озарилось неземным, благородным светом, но видение тут же растаяло, и перед ними снова предстал обычный человек средних лет. Направившись к сараю, он бросил:
— Встреча — это всегда воля судьбы. Пойду, поприветствую их.
Старик поспешно велел сыну посветить дорогому гостю. Пятый сын семейства Ши осторожно толкнул дверь.
— А?
Внутри было пусто и тихо. Солома лежала ровным слоем, ничто не выдавало присутствия людей. Старик Ши изумленно моргнул:
— А люди-то где? Куда подевались? Отчего же ушли без спроса?
— Может, по нужде вышли? — предположил пятый.
— Кто ж по нужде вдвоем ходит, — старик закатил глаза и пробормотал себе под нос: — Уж не высмотрели ли эти братья чего лишнего… позарились на то самое да и увязались следом?..
Ему казалось, что он говорит чуть слышно, но мужчина позади него вдруг мягко спросил:
— На что позарились?
— Ах! — вздрогнул старик. И как только этот почтенный господин расслышал? Он поспешно залепетал: — Да нет же, я к тому, уж не воры ли эти постояльцы? Вдруг решили добро из дома вынести?
Гость смерил его равнодушным взглядом и усмехнулся:
— Вы человек осмотрительный. Ни за что не позволите себя обокрасть.
— Вы мне льстите… — старик не знал, как отвечать на слова, в которых насмешка мешалась с похвалой. Он лишь подобострастно улыбнулся, затворяя дверь сарая. — Ушли так ушли, вам спокойнее будет. Прошу, пройдемте в главные комнаты.
— Хм. — Гость кивнул и последовал за отцом и сыном к крыльцу.
Старик Ши был уже в преклонных годах. Шагнув на ступени, он оступился и покачнулся. Пятый сын и гость одновременно протянули руки, чтобы поддержать его.
Вспышка холодной стали. Быстрая, как удар молнии.
Вжик!
Старик, только-только открывший рот для слов благодарности, вдруг замер с разинутым ртом. Его лицо исказила жуткая судорога. Из горла вырвался прерывистый свист, похожий на сип прохудившихся кузнечных мехов, которые кто-то отчаянно пытался раздуть.
Что-то медленно поползло вниз. Скользнуло по полам одежды, закапало на землю и превратилось в извивающиеся ручейки. Подобно тысячам крошечных алых змей, они жутко блестели в лунном свете, расползаясь во все стороны.
В мертвой тишине ночи звук падающих капель был оглушительно четок.
Пятый сын в ужасе обернулся.
По ту сторону оседающего тела отца мужчина средних лет легко улыбнулся ему. И улыбка его была чиста и непорочна, как первый снег.
Взмах руки. Потрясающая дуга смертоносного света!
Короткий вскрик — такой же короткий, как и жизнь пятого сына семейства Ши. С широко распахнутыми глазами, полными абсолютного неверия и непонимания того, почему его «благодетель» внезапно нанес этот молниеносный удар, он рухнул наземь.
Он упал прямо в лужу крови своего отца. В его груди торчал снежно-белый клинок, рукоять которого уже окрасилась в темный цвет. Кровь отца и сына слилась воедино и безмолвно потекла вниз по трем ступеням крыльца, змеясь в холодном свете луны.
Стоя на ступенях, мужчина средних лет медленно, с невероятным изяществом разжал пальцы. Старик Ши, которого он всё это время удерживал за плечо, повалился на землю, как кусок гнилого дерева.
Мелькнули тени, захлопали полы одежд. Один за другим во двор бесшумно скользнули темные силуэты.
Мужчина, чьи стопы, казалось, не касались пыли, поднялся на крыльцо. Заложив руки за спину, он замер. Его спина была прямой, как ствол яшмового дерева. Не оборачиваясь, он сделал властный жест людям в черном.
Те молча поклонились. Их движения были хищными и проворными, а под полами одежд зловеще поблескивала сталь. Взмыв в воздух, они перемахнули через ограду и, словно стая воронов, разлетелись к намеченным дворам на западе и севере деревни.
Купаясь в лунном свете, мужчина неторопливо толкнул двери главного дома и плавно вошел внутрь.
Его тень, упавшая на пол, гротескно вытянулась и исказилась, вползая в дом подобно самому посланнику смерти.
Домочадцы семьи Ши, глубоко спавшие под покровом ночи и видевшие сладкие сны, не подозревали, что в этот час рок уже переступил их порог.
Мужчина вошел.
Во тьме повис густой, приторный запах. Тяжелый и холодный, как заржавевшее железо, он бил в нос, перехватывая дыхание.
Это был запах крови. Запах, который остается, когда она льется рекой и не успевает свернуться.
Безмолвная резня. Тихая смерть.
Спустя время раздался тихий скрип открываемой двери.
Мужчина, на чьих одеждах не появилось ни единого пятнышка, вышел наружу. Остановившись у края крыльца, он бросил взгляд через плечо.
А затем медленно повернулся к двору.
В дровяном сарае двое, вжавшись спинами в деревянные стропила под самой крышей, не отрывали глаз от щели, наблюдая за происходящим во дворе.
Цинь Чангэ мертвой хваткой вцепилась в руку Сяо Цзюэ. Его ладонь была обжигающе горячей и влажной от пота.
Но она знала: это был пот не от страха. Это была ярость. Гнев Сына Неба, который собственными глазами видит, как на его землях вырезают его же подданных, и не может — не имеет права — вмешаться.
Это был гнев человека, чье высшее достоинство бросили в пыль.
Смерть старика Ши и его сына развернулась прямо у них на глазах. Цинь Чангэ, мгновенно распознавшая смертельный умысел, схватила Сяо Цзюэ еще в ту секунду, когда мужчина только потянулся поддержать оступившегося старика.
Ее ногти до боли впились в ладонь Императора. Пульс под ее пальцами бился бешено, а исходившая от него жажда убийства была такой силы, что казалось, она вот-вот разорвет небеса. Ее собственных сил едва хватало, чтобы удержать его на месте.
Гнев Сына Неба находит отклик на небесах.
Вдали глухо раскатился гром.
Налетел неистовый ветер, низкие свинцовые тучи сулили скорую бурю.
Не видя иного выхода, Цинь Чангэ отчаянно выбросила вперед два пальца и сделала резкий жест, словно перерезала себе горло.
Сяо Цзюэ вздрогнул.
Во мраке его глаза вспыхнули бездонным светом. В этот миг его взгляд, скованный льдом, казался чужим и пугающим.
Цинь Чангэ быстро вывела пальцем на присыпанном пылью маленьком слуховом окошке: «Вспомни, как я умерла? Моя месть еще не свершена, а ты готов вот так легко расстаться с жизнью? Гнев простолюдина — это кровь, брызнувшая на три чи. Ты — Сын Неба, а не простолюдин, но если ты дашь другим повод заставить себя пролить кровь, то умрешь так же быстро, как и самый последний бродяга!»
Под ее ладонью пальцы, что до этого безостановочно дрожали, начали успокаиваться, бешеный ритм пульса на запястье постепенно выровнялся. Сяо Цзюэ почти мгновенно взял себя в руки. Цинь Чангэ повернула голову: в полумраке его прекрасное лицо, лишенное прежней пылкости, казалось тяжелым и твердым, словно отлитым из стали или железа.
Бушующая ярость сменилась собранностью, а жажда убийства скрылась в глубине ледяного, пронзительного взгляда. На мгновение он снова стал тем холодным и властным Императором эпохи Цяньюань, каким она впервые увидела его, будучи маленькой дворцовой служанкой Мин Шуан.
Цинь Чангэ беззвучно вздохнула. Переведя взгляд, она увидела, как тот мужчина средних лет еще немного постоял в молчании под ступенями, а затем, не оглядываясь, покинул двор.
Облегченно выдохнув, Цинь Чангэ разжала пальцы, все еще сжимавшие ладонь Сяо Цзюэ. Они выждали еще немного, убедившись, что снаружи не осталось ни души, и только собрались что-то сказать друг другу, готовясь спуститься с крыши…
Как вдруг в сердце кольнуло дурное предчувствие.
Мужчина средних лет, никуда не спеша, перешагнул порог двора.
Лунный свет разрезал стены на черные и белые полосы. Он медленно обошел двор вдоль той части, что была залита белым светом.
Затем он поднял голову и посмотрел на выступающую часть крыши сарая.
Внезапно, даже не напрягаясь, он легко оттолкнулся от земли и взмыл ввысь!
Его полет был исполнен грации и небрежной элегантности, словно это была большая птица, но скорость превосходила всякое воображение: рассекая воздух, быстрее молнии, он совершил в прыжке кувырок и бесшумно перемахнул через ограду.
В то же мгновение он уже оказался на крыше сарая. Не раздумывая ни секунды, холодно блеснула сталь: длинный меч, сияющий, как лунный свет, с пугающей легкостью был извлечен из-за спины и с размаху вонзен прямо в крышу!
Серебряный поток, подобно перевернутому Млечному пути, обрушился вниз!
Клинок ушел вглубь крыши сарая, вонзившись по самую рукоять!
Добавить комментарий