— Ты сорвешь человеку экзамен! — Сяо Цзюэ раз за раза подавлял в себе ярость, медленно и четко выговаривая слова прямо в лицо Юй Цзыси. — Ученым мужам нелегко живется: десять лет они учатся, не смыкая глаз, изнуряют себя трудом… Как у тебя только сердце не дрогнуло — так всё испортить? В кого ты там влюбляешься — твое личное дело, но «мужские забавы» — вещь непристойная, не для высоких залов. И ты еще смеешь обсуждать это с императором, прося даровать тебе наложника? Во что ты ставишь величие нашей державы? Во что ты ставишь меня, владыку девяти земель? Глупости! Ступай в свое поместье и размышляй над своим поведением!
Цинь Чангэ смотрела на Сяо Цзюэ во все глаза, едва сдерживаясь, чтобы не зааплодировать. «А парень-то вырос!» — подумала она. Ответ безупречный, величественный, полный достоинства и такта. Но больше всего её поразило то, как он совладал со своим вспыльчивым нравом — ни единой лазейки, ни единого шанса для маневра Юй-лисе. Видимо, профессия императора — лучший тренажер для развития хитрости и выдержки.
Она аплодировать не могла, зато наследный принц не стеснялся выражать свое искреннее восхищение.
— Превосходно сказано! — Баоцзы громко захлопал в ладоши. В последнее время на уроках старика Цзя он чаще всего слышал именно эту фразу, вот и ввернул её к месту. А затем с крайне серьезным видом махнул рукой в сторону Цинь Чангэ: — Этот… господин ученый, ступайте скорее на экзамен.
— Маленький человек благодарит Ваше Величество и принца за великую милость! — тут же отозвалась Цинь Чангэ. Она с поразительной ловкостью вырвала свои рукава из рук Юй Цзыси, подхватила корзинку и поминай как звали.
Юй Цзыси вскинул бровь, задумчиво посмотрел ей вслед, затем перевел взгляд на сурового Сяо Цзюэ, усмехнулся и сладко пропел:
— И покорный слуга… тоже благодарит за великую милость.
Отвесив поклон, он грациозно удалился, покачивая бедрами.
Буря утихла, не успев начаться. Подбегая к воротам Гунъюаня, Цинь Чангэ сделала тайный знак своим людям из «Союза Феникса», чтобы те отменили план. Сяо Цзюэ прибыл слишком быстро, она не ожидала такой прыти. Изначально она хотела приказать своим людям подстроить поджог любимой лампы Юй Цзыси, которую тот всюду таскал за собой, чтобы отвлечь его. Все знали, что эта лампа для него — самое дорогое: он не расставался с ней ни на миг, кроме тех часов, когда был на аудиенции. «Ладно… — подумала она. — Доводить эту лису до белого каления тоже не стоит».
Экзамены состояли из трех туров: шестого, девятого и двенадцатого числа, по три дня на каждый тур. Девять дней в тесной келье, не выходя наружу. Большую часть времени Цинь Чангэ спала или считала пальцы, а в остальное — играючи щелкала вопросы по канонам, трактатам и поэзии. В последний день она вышла из ворот со своей корзинкой. Солнце сияло почти ослепительно. Напротив, у дороги, буйно цвели белые магнолии, распространяя дивный аромат; их цветы, размером с блюдо, слепили своей чистотой. Чангэ прищурилась от яркого света, опустила взгляд и… заметила мужчину в черном, прислонившегося к дереву.
Моргнув, она остановилась и присмотрелась внимательнее.
Напротив стоял статный мужчина в простом черном платье. Он встретил её взгляд с легким смущением; под решительными бровями его глаза сияли твердостью, но щеки слегка порозовели. Сжав губы, Цинь Чангэ окинула взглядом свой мужской наряд и посмотрела в сторону западной части города.
Недавно она переехала в небольшой домик в западном районе, где селился средний класс. Уютный дворик из трех флигелей: там якобы жили трое братьев из затопленной провинции, приехавших в столицу к родне искать лучшей доли. В самом дальнем флигеле жил «больной брат»; во втором — «старший брат с женой»; в первом и боковых комнатах — двое холостых братьев. Все сменили облик и со вкусом предавались прелестям простой обывательской жизни.
Взгляд Чангэ говорил: «Нам сейчас не стоит светиться, идем ко мне домой».
Однако Сяо Цзюэ не шелохнулся. Его взгляд устремился в сторону городских ворот.
А? За город?
Зачем?
Затем его взгляд сместился чуть в сторону: там нетерпеливо переступал копытами и фыркал вороной конь — с виду неприметный, но явно очень выносливый.
Встретив её недоуменный взгляд, Сяо Цзюэ одними губами произнес:
— Хочу наградить тебя. Поедем, развеемся за городом.
Цинь Чангэ нахмурилась, глядя на молчаливое, но упрямое выражение лица императора, а затем беспомощно улыбнулась и легонько покачала головой, сделав жест: «Ты первый».
Глаза Сяо Цзюэ вспыхнули, как утренняя звезда. Он тут же развернулся и повел коня под уздцы.
На улице бурлили людские потоки, все спешили по своим делам, и никто не обращал внимания на двух «мужчин», идущих друг за другом в одном ритме к общей цели, но с совершенно разными чувствами и воспоминаниями.
Послеполуденный ветер был свежим и чистым. Он перебирал иссиня-черные волосы идущего впереди мужчины, и взгляд Цинь Чангэ в этот миг стал немного далеким и мягким.
Словно время повернулось вспять, и шестнадцатилетний юноша яростно обернулся, сверкнув чистым и ясным взором.
Сяо Цзюэ, кажется, когда-то мы уже шли так в одном направлении долгим путем.
Но в какой момент мы потеряли тропы друг друга?
Сяо Цзюэ вел коня под уздцы, медленно вышагивая впереди. Его шаг был твердым и уверенным, а статная фигура никогда не терялась в толпе. Он не спешил: хоть он и жаждал остаться с Чангэ наедине, эта неспешная прогулка друг за другом казалась ему моментом, который можно длить бесконечно. В эти минуты время словно замерло. Человек, которого он любил всей душой, был прямо за спиной — стоит обернуться, и можно коснуться её лица. Какое же это огромное счастье?
А этого чувства — когда за спиной есть привязанность, когда чужой взгляд тепло и нежно согревает спину — как долго он был его лишен?
Мысли Сяо Цзюэ тоже унеслись далеко… Много-много лет назад была похожая сцена.
Тот год… Юноша с мечом в руках перед запертыми воротами дома, на чьих плечах легла вся горечь осени. Он сверлил взглядом створки, плотно сомкнувшиеся перед ним, слушал наглый хохот братьев за дверью и до боли кусал губы, молча снося обиду. Но в его глубоких темных глазах уже невозможно было сдержать подступившие слезы. И вдруг за спиной раздался легкий смех девушки — звонкий и нежный, будто цветок опал с ветки.
Короткий разговор — и слезы вмиг высохли под жаром вспыхнувшей надежды. Лишь тень сомнения осталась: он оглядел её с ног до головы. Такая красивая, такая хрупкая…
Такая маленькая. Она казалась видением из сна, прекрасным и нереальным. Не были ли её вдохновляющие обещания таким же хрупким сном, который легко разрушить?
— Иди за мной.
Девушка сразу заметила его сомнение и развернулась, оставив перед его глазами лишь изящный силуэт.
Он колебался мгновение, но тут же последовал за ней, не желая больше раздумывать.
Она шла впереди, он — сзади. Его взгляд был прикован к её спине. Разве могут контуры человека быть настолько безупречными? Эта плавная линия плеч была подобна поэзии или нежному зареву радуги на краю неба…
В тот миг он возненавидел себя за то, что плохо учился. Все те изысканные фразы и цитаты великих мудрецов, собранные за тысячи лет, блекли перед этой совершенной красотой. Они казались вымученными и искусственными рядом с её естественным изяществом, живым и легким, как полет испуганного лебедя или танец дракона.
Петляя по улочкам, они покинули город и остановились перед старым заброшенным храмом предков. Она обернулась, улыбнулась ему и небрежно смахнула пыль с алтарного столика.
От этого легкого движения тяжелый столик взмыл в воздух, словно невесомый, и переместился в сторону. Под ним на полу открылось вырезанное изображение.
Он изумленно расширил глаза. Этой девочке было всего лет тринадцать-четырнадцать, откуда у неё такая поразительная внутренняя сила?
Она же, прислонившись к стене, с улыбкой поманила его: «Иди сюда, посмотри».
Он послушно подошел, сам удивляясь, почему он — обычно своенравный и упрямый — сегодня так беспрекословно слушается девочку младше себя. Но в нежном взгляде этой малышки чувствовался масштаб целой вселенной. Взор её парил над облаками, а величие было безграничным.
Он невольно опустил глаза на синий камень. Там была резьба из четырех картин: «Дракон в небе», «Лапы дракона хватают гигантскую черепаху», «Дракон разбивает черепаху о скалы» и «Смерть черепахи и танец дракона».
Мастерство резчика было выдающимся: всего несколько штрихов, но образы оживали. Величие дракона, свирепость черепахи, небесный триумф одного и предсмертные судороги другого — всё было передано так ярко, что при одном взгляде захватывало дух.
Он завороженно смотрел на эти почти магические изображения, не в силах отвести глаз. И вдруг у самого уха зазвучал её спокойный голос. Она стояла совсем рядом, её распущенные волосы коснулись его плеча — блестящие, как черный шелк, источающие благоухание мяты и прохладу лесных трав.
— Первый император династии Юань, Юань Ле, по легенде, родился после того, как его матери приснилась божественная черепаха. Он поднялся из низов, сокрушил империю Е и занял трон. Прошло пять правителей, но их путь был несправедлив, а добродетель слаба. Власть династии Юань за несколько поколений пришла в упадок. Небесный закон совершает оборот, время этой династии сочтено. Наступает эпоха великих героев, время борьбы за Поднебесную. Это время — для тебя, время свершений!
Он потрясенно поднял голову:
— Для меня?
— Для тебя. — Длинные волосы девушки развевались на ветру, её взгляд был глубоким, полным мудрости и проницательности человека, рожденного менять судьбы мира. В лучах заходящего солнца она была подобна богине.
— Ты родился в восемнадцатый год правления Юаньского императора Цзин-ди. Твой знак — Дракон. Твой гороскоп: «Металл и Дракон, Огонь и Петух… Этот человек рожден быть человеколюбивым и почтительным к родителям, он постигнет тонкости и гражданских наук, и воинского искусства. Мелкие невзгоды в детстве не станут помехой. В шестнадцать лет удача повернется к нему лицом, дела пойдут на лад, а амбиции возрастут. Судьба сулит ему жену — мудрейшую и редчайшую, а жизненный путь сложится в великий узор благоденствия».
Видя, что Сяо Цзюэ слушает, но мало что понимает, она рассмеялась:
— В общем, это мощная судьба с огромным потенциалом. Что касается рисунков в этом храме — шестнадцать лет назад мой старший наставник, странствуя по миру, проезжал здесь. Он увидел над одним поместьем сияющие облака и пурпурный туман, предвещающие рождение героя. Повинуясь наитию, он составил прогноз и высек эти изображения. Золотая чешуя этого дракона…
— «Шестнадцать лет… Дракон, поднимающийся из облаков, предвещает приход нового владыки. А черепаха под его ногами — это и есть династия Юань! Небеса дают — не бери, тогда пеняй на себя. Брат Сяо, ты понимаешь?»
«Ты понимаешь?»
Юная дева, спустившаяся с божественных гор Било в мир красной пыли, слегка приоткрыла алые губы. Всего несколько слов, подобных удару тяжелого меча, разрубили для него оковы старого мира. В этот угол земного существования — душный, темный, скованный — ворвался поток свежего, сладкого и прохладного воздуха.
В том мире, что открылся ему, были огонь и кровь, были жертвы и белеющие кости. Были братья, чьи головы падали ему на руки на полях сражений, и горячая кровь безымянных воинов, орошавшая корни трав. Были трудности и слезы, запечатленные в памяти на каждом шагу… Но всё это в итоге стало фундаментом империи под ногами шестнадцатилетнего юноши. Он не предал свое давнее желание спасти народ от страданий и свергнуть тиранию.
Сяо Цзюэ, с мягкой улыбкой и легкой грустью в сердце, вышел за городские ворота. В воспоминаниях время летит быстро — казалось, прошел лишь миг, и вот он уже стоит на склоне холма в пригороде.
Он обернулся и пристально посмотрел на Цинь Чангэ.
Весенний ветер ласков, изумрудная трава тонка, словно шелк. Неподалеку буйно цветут персики — настоящий ароматный пир. У подножия холма бежит ручей, прозрачный до самого дна, в котором колышутся розовые лепестки, упавшие по воле ветра.
Под лазурным небом щебечут ласточки, чьи черные силуэты чертят линии небесной красоты. И под этим небом, в скромном синем платье ученого, медленно идет она.
Это лицо миловидного студента — не её лицо. Лицо Мин Шуан — тоже не её. Но какое это имеет значение? Тот, кого он любит и никогда не забудет, — это всегда только она сама. Его Чангэ — женщина с безграничным обаянием души, обладающая магнетизмом, который стоит выше любой внешности. Красота для неё — лишь яркий узор на драгоценном шелке мудрости, не более того.
Под бескрайним небом, среди зелени трав, он ждал, когда любимая женщина подойдет ближе.
Под бескрайним небом, среди зелени трав, Цинь Чангэ скорбно приближалась к нему.
…Этот человек явно впал в весеннюю меланхолию и забыл, что её боевые искусства теперь далеко не те, что прежде. Хоть она и усердно тренировалась в последнее время, достигнув уровня мастера третьего разряда, но после девяти дней экзаменов она была смертельно измучена. Почему он не мог одолжить ей коня?
— А-Цзюэ, — она остановилась, тяжело дыша и опершись руками о колени, — есть какой-то важный разговор?
Сяо Цзюэ, выбиравший место поукромнее от ветра, внезапно замер. Помолчав, он тихо спросил:
— Чангэ, неужели ты не согласна видеть меня, если мне не нужно сказать тебе ничего «важного»?
Она опешила, уловив мрачные нотки в его голосе, и на мгновение не нашлась с ответом.
Она была наделена небесной мудростью, но в делах сердечных не была искушенным знатоком. В своей самой первой жизни, до четырнадцати лет, она упорно тренировала боевые искусства. Хоть у неё и были собратья по школе, они либо не подходили по возрасту, либо были такими же фанатами меча. Попасть в столь легендарную школу было удачей, выпадающей раз в несколько жизней — кто бы стал тратить время на призрачные чувства? А когда в четырнадцать она спустилась с гор, первым мужчиной, оставившим след в её сердце, стал Сяо Цзюэ. Затем — армия, бесконечные походы с севера на юг, огонь и дым сражений. Их любовь родилась в седле, их чувства ковались каплями пота и крови в битвах не на жизнь, а на смерть. Эта неразрывная, прочная связь заставляла её думать, что других мужчин в этом мире просто не существует. После основания страны её замужество стало само собой разумеющимся. Весь мир считал, что Цинь Чангэ принадлежит Сяо Цзюэ, и она сама всегда в это верила.
До пожара в Чанлэ. До новой жизни. Пройдя через опыт современного мира с его лавиной информации и иными ценностями, Цинь Чангэ внезапно осознала: возможно, в прошлой жизни она любила его совсем не так сильно, как ей казалось.
Если это любовь, как она могла терпеть то, что ради политического баланса он брал в жены множество других наложниц?
Если это любовь, как она могла уступить титул императрицы другой, согласившись быть лишь наложницей?
Если это любовь, как она могла позволить безграничным амбициям основательницы империи томиться в тени мрачного дворца, не чувствуя обиды?
Нет, нельзя сказать, что она не любила. Её жертвенность и терпение тоже опирались на чувства к Сяо Цзюэ.
Может быть… он был её выбором, но не был её единственным и главным смыслом?
И не потому ли она всегда помнила о своем долге ученицы школы Цяньцзюэ — ставить благо Поднебесной выше всего — что тем самым подавляла и искажала свои истинные чувства?
Цинь Чангэ спрашивала себя об этом тысячи раз и столько же раз не находила ответа.
Что ж, не стоит мучить себя напрасно. Раз ответа нет, а прошлое не вернуть, нужно начать всё сначала. Посмотреть на этот огромный мир, на бесчисленные варианты выбора и проверить: устремится ли её сердце, повинуясь истинному зову, всё к тому же преданному взгляду его глаз?
Дать шанс себе и дать шанс ему. Если память ей не изменяет, Сяо Цзюэ ведь тоже в те шестнадцать лет впервые обратил внимание на девушку, не являющуюся его сестрой, и полюбил её в годы, полные бурь и невзгод.
Может быть, он тоже был лишь «само собой разумеющимся»? Тем, кого считаешь величайшей любовью, а в итоге это превращается в «долг любить». Когда любой другой выбор кажется ошибкой — не было ли это формой психологического внушения судьбы, для него и для неё?
Цинь Чангэ слегка вскинула голову и улыбнулась навстречу освежающему весеннему ветру.
Вчерашний ветер так хорош — руки в рукава, смотреть, как я с распущенными волосами поднимаюсь на высокую башню. В мире красной пыли столько печалей и радостей — пусть текут они вместе с луной и великой рекой.
Она обернулась и увидела, что Сяо Цзюэ всё так же пристально смотрит на неё. Он глухо спросил:
— Чангэ, неужели теперь, что бы я ни сказал, это больше не сравнится с тем, что было тогда?
Цинь Чангэ нахмурилась, собираясь ответить, но внезапно замерла.
На склоне холма, в укрытом от ветра месте, Сяо Цзюэ каким-то чудесным образом расстелил ткань. На ней стояли золотые кубки, лежали серебряные палочки для еды, красовался резной серебряный ларец с гравировкой драконов и фениксов, а рядом — нечто вроде маленькой переносной печки.
Вскинув бровь, Цинь Чангэ медленно подошла ближе и, глядя вниз, вздохнула:
— Хуайнаньский шелк «Яньхуа»… Пядь такого шелка стоит дороже золота. Особенно ценится пурпурный — один на десять тысяч. А ты взял и просто так расстелил его на земле… Какая жалость. Но что ты задумал?
— О, — Сяо Цзюэ принялся собственноручно доставать из ларца золотые и нефритовые блюда, не поднимая головы. — Слышал от Жун-эра… Ты говорила ему, что раньше весной любила гулять на природе и… устраивать «пикники». Я спросил его, что это значит, он ответил, что и сам толком не видел — мол, это когда мужчина и женщина едят вместе, постелив ткань и взяв с собой еду. Я подумал, раз тебе это нравится, то…
Он говорил, всё так же не поднимая глаз. Цинь Чангэ прищурилась, недобро глядя на его уши. У этого парня, когда он краснеет, первыми всегда вспыхивают уши. Точно — «редиска» переродилась.
Улыбнувшись, Чангэ почувствовала легкое волнение. Она подошла, легла на драгоценный шелк, прикусила травинку и, медленно жуя её, произнесла:
— А-Цзюэ, честно говоря, ты совсем не похож на императора. В тех романах, что я читала, императоры либо жестокие и холодные, либо коварные и скрытные, либо ветреные и бесчувственные, либо ледяные и пугающие. Редко встретишь верного, светлого, властного и при этом доброго и милого императора, как ты.
Не выдержав, Сяо Цзюэ рассмеялся и прилег рядом с ней. Он удобно устроился, закинув руки за голову и глядя на плывущие по синему небу облака.
— Не знаю, что за книги ты читала — вечно императоров описывают какими-то странными путями, будто без этого не показать их исключительность. Но император — тоже человек, почему все должны быть одинаковыми? И потом, Чангэ, ты ведь меня знаешь. Я вырос в маленьком поместье захудалого вана, был сыном от наложницы, да еще и нелюбимым. У моих братьев и карманные деньги, и еда были куда благороднее моих. Позже ты сопровождала меня, когда я завоевывал Поднебесную — мы прошли через огонь и кровь, не было у меня времени нежиться в роскоши и наслаждаться покоем. После основания страны я был занят тем, что учился управлять государством и охватывать взором весь мир. Весь мой опыт, всё моё время ушли на постоянное движение вперед и учебу. Как нужно сидеть на троне — мне пришлось учить; какой у императора должен быть характер — я не знал и знать не хотел. Что за «величие осанки»? Что за «дворцовое коварство»? Поднебесная у моих ног — и я величественен без всяких усилий. Поднебесная в моих руках — и я проницателен без всяких интриг.
— Хорошо сказал в конце, — рассмеялась Цинь Чангэ. — Мне нравится. Заодно отвечу на твой вопрос: нет, это не так. Нельзя сказать, что твои слова не значат того же, что и раньше. А-Цзюэ, для меня ты остался таким же, как тогда.
В глазах Сяо Цзюэ внезапно вспыхнуло яростное пламя. Забывшись, он перевернулся и схватил Цинь Чангэ за руку.
— Таким же! Значит, Чангэ, ты…
Он внезапно осекся. Перед ним лежала женщина, уже снявшая маску: брови её были подобны легкой дымке, кожа сияла, как драгоценный жемчуг, а чистые глаза напоминали морские жемчужины. Облик её был изыскан и полон юного очарования. Прядь черных волос, растрепанная ветром, замерла у её губ — губ нежно-розового, почти прозрачного цвета, похожих на едва распустившуюся розу, приглашающую весенний ветер.
В его голове будто что-то взорвалось. Этот лик казался одновременно чужим и знакомым, но этот взгляд… разве не её он мучительно искал три долгих года?
В это мгновение мысли его унеслись далеко: он вдруг вспомнил отчет тайной стражи о том, как на Небежной магистрали кто-то кого-то «силой поцеловал»…
Кто там был кем — он внезапно забыл. В его сознании сейчас пульсировало только одно: «поцелуй».
Губы, которых он не касался три года… всё так же ли они благоухают?
Та прекрасная роза… цветет на ветру… кто вдохнет этот аромат и опьянеет на всю оставшуюся жизнь?
Он начал медленно склоняться к ней…
…
— Стой!
Выставив палец и коснувшись губ Сяо Цзюэ, Чангэ с лукавой усмешкой посмотрела на его покрасневшие щеки. Она тихо прошептала:
— Я ведь сейчас в мужском платье. Не боишься, что люди примут тебя за любителя «обрезанного рукава»?
Резко перевернувшись, она отстранилась на безопасное расстояние. Цинь Чангэ снова надела маску, села, обхватив колени, и улыбнулась:
— А-Цзюэ, время сейчас чудесное. Мы оба люди занятые, и нам редко выпадает шанс вот так вместе насладиться весной — нельзя этим пренебрегать. Весна хороша сама по себе, на неё стоит просто смотреть и ценить её. А если мы сейчас затеем «продолжение», это только испортит всю красоту момента.
Беспомощно улыбнувшись, Сяо Цзюэ тоже сел. Помолчав немного, он произнес:
— Я понимаю, на что ты намекаешь, Чангэ. Ты всегда выражаешься так иносказательно… Порой мне кажется, что я и впрямь тебя не достоин.
— Любовь не имеет отношения к тому, «достоин» ты или нет, — Цинь Чангэ принялась изучать содержимое ларя с едой. — Главное условие — она должна быть настоящей.
— Мои чувства к тебе… само небо свидетель… — едва слышно пробормотал Сяо Цзюэ. Он положил перед Чангэ паровую лепешку и начал перечислять блюда, указывая на них: — Я взял губы оленя, рябчика-«лесного дракона», нежную сельдь, ягнятину… Из десертов — ласточкины гнезда с леденцовым сахаром, рулетики из фасоли, древесные грибы в меду и сахарные «тигриные глаза». Тебе по вкусу?
— Почему всё, кроме сладостей, сырое? — изумилась Цинь Чангэ. — Ты собираешься это жарить?
— Жун-эр говорил, что на пикниках вы всегда едите жареное мясо. В дворцовых кухнях печи огромные, поэтому я велел мастерам наспех сделать вот эту, переносную. Как думаешь, сгодится?
Сяо Цзюэ пытался разжечь печь с помощью огнива, как бы невзначай спрашивая:
— Хм… Чангэ, а на тех ваших… пикниках… много было народу? Больше мужчин или женщин?
С улыбкой взглянув на него, Цинь Чангэ взяла фасолевый рулетик и, медленно жуя, совершенно серьезно ответила:
— И тех, и других хватало.
— …А когда именно ты… устраивала пикники? Ты ведь только что «вернулась»? С кем ты была? С господином Чу и остальными? — Сяо Цзюэ продолжал играть в безразличие, резко чиркнув огнивом, чтобы поднести искру к маслу и углям под жаровней.
— Ну… в прежние времена… О, там было очень много мужчин. Но нет, не Фэйхуань и компания, — Цинь Чангэ лукаво прищурилась, сияя нежной улыбкой.
Рука Сяо Цзюэ дрогнула.
— А-Цзюэ, ты что творишь?!
— БАБАХ! —
Добавить комментарий