— Его труп? — опешил мужчина. — На его труп разве еще можно смотреть? Он же должен был давно высохнуть, так ведь?
Цинь Чангэ и Сяо Цзюэ переглянулись.
Высохнуть? Разве он не должен был сгнить? Тогда что же это такое там, в гробу?
— Осмелюсь спросить ваше почтенное имя? Какое положение вы занимаете в клане Шуй? — Цинь Чангэ с улыбкой впилась взглядом в собеседника. Похоже, статус этого человека был весьма высок.
— Я — Шуй Иншэнь, второй младший брат старого главы, заместитель главного управляющего клана Шуй, — нахмурился Шуй Иншэнь. Он уже постепенно избавился от первоначальной спешки и, успокоившись, внимательно разглядывал стоящую перед ним пару, мысленно оценивая их.
— Управляющий Шуй, у нас сейчас нет времени на долгие расшаркивания, — миролюбиво улыбнулась Цинь Чангэ. — Просто расскажите мне всё, что вам известно.
Она бесцеремонно махнула рукой, обрывая Шуй Иншэня, который только было открыл рот:
— Нет-нет, не задавайте столько вопросов и не ставьте условий. Переговоры ведут равные стороны. А вы сейчас не в том положении, чтобы со мной торговаться.
Глядя на его лицо, которое то бледнело, то шло красными пятнами, она невозмутимо добавила:
— Управляющий Шуй, умный человек должен уметь оценивать обстановку. Мы видим, в каком вы состоянии: ваши навыки боевых искусств заблокированы, не так ли? Вам остается лишь принять нас как своих единственных спасителей, другого выбора у вас нет. Так что давайте, выкладывайте.
Подавленный её тоном и невероятной аурой, Шуй Иншэнь сглотнул, бросил взгляд на мужчину, стоящего заложив руки за спину — одного лишь его силуэта было достаточно, чтобы внушить бесконечный страх, — немного подумал и произнес:
— Хорошо… я скажу. Хотя официально старый глава скоропостижно скончался, на самом деле его смерть была крайне странной. Весной его внезапно поразила неведомая болезнь, он слег и с каждым днем угасал, пока вовсе не перестал вставать. Цзинчэня тогда не было в Южной Минь, поэтому мы скрыли эти новости от внешнего мира. В апреле Цзинчэнь вернулся. По возвращении он был в ужасном состоянии, тяжело ранен. И привез его не кто иной, как Государственный наставник Восточной Янь, Бай Юань.
Цинь Чангэ и Сяо Цзюэ снова переглянулись. Предсказание Чу Фэйхуаня в деревне Шицзя оказалось верным: в клане Шуй тогда случилась беда, а у Шуй Цзинчэня действительно был готов путь к отступлению. Когда Су Сюань гнал его до самой горы Шан, там его поджидал сам Государственный наставник Восточной Янь!
Но зачем они приходили в Западную Лян? Зачем Шуй Цзинчэнь скрывался в Инду? Зачем вмешался в дела Союза Феникса, выпустив Юньхуа из поместья принца Чжао? Зачем убил остатки культа Цветного Гу в деревне Шицзя? И ради чего тогда явился Бай Юань?
Цинь Чангэ чувствовала, как загадки наслаиваются друг на друга, словно свинцовые тучи над головой: стоило разгадать одну, как на её месте появлялась новая, и так без конца.
— Вернувшись, Цзинчэнь не стал первым делом лечить раны. Он сразу же направился в покои старого главы. В ту ночь…
На лице Шуй Иншэня внезапно появилось странное выражение.
За окном со свистом завывал ветер. В безлунном, далеком небе мерцали звезды. Где-то вдалеке на ветке кричала неизвестная птица, и каждый её крик был полон пронзительной скорби.
Голос Шуй Иншэня зазвучал словно издалека.
— …Тогда я жил на самой вершине долины, недалеко от покоев старого главы. В Илань существует правило: с наступлением ночи выходить наружу запрещено. Никто не знает причины, кроме всех предыдущих глав и их наследников… В ту ночь я тренировался у себя в комнате и вдруг услышал, как издалека доносится глухой свист рассекающего воздух клинка.
Он поджал губы, его лицо стало мрачным:
— Я бросился к окну и посмотрел в ту сторону. Я увидел лишь, как в покоях главы мерцает и бьется пламя свечи. Казалось, оно вот-вот погаснет под напором ветра, но оно всё не гасло. Я смотрел какое-то время, хотел пойти проверить, но не посмел. В клане Шуй строжайший приказ: всякий, кто выйдет ночью, будет сурово наказан по законам клана. Я не осмелился.
— На следующий день всё шло своим чередом. Меня терзали сомнения, я хотел спросить других братьев, живших поблизости, слышали ли они этот звук, но мне было трудно начать разговор. Это происшествие поселило в моем сердце смутное дурное предчувствие. Осторожности ради я промолчал. Тем более, мой дом располагался так, что был ближе всего к покоям главы, звук ветра был не таким уж громким — возможно, его слышал только я.
— Этот звук я слушал шестнадцать дней подряд, — на лице Шуй Иншэня проступило выражение отвращения. — На шестнадцатый день я лежал в кровати и внимательно вслушивался в свист рассекаемого воздуха. Рубящий удар, горизонтальный, нисходящий, откидной… В каждом свисте ветра угадывалось разное движение. Я прокручивал их в голове раз за разом, и внезапно сел в кровати!
На последних словах его тон стал напряженным, на лице промелькнуло волнение, и даже пальцы мелко задрожали.
— …Я понял, что это иероглиф «Чжи» (之)!
— Иероглиф «Чжи»? — Цинь Чангэ склонила голову, глядя на него. — Все эти шестнадцать дней он тренировался в каллиграфии с помощью меча?
— Это не каллиграфия, это искусство меча «Цай И»! — в глазах Шуй Иншэня смешались восторг и ужас, они расширились, словно он узрел в пустоте некое невероятное сокровище. — Это наше непревзойденное искусство меча клана Шуй, которое считалось давно утраченным. Его мощь не имеет себе равных! Но с тех пор как оно появилось, оно приносило лишь несчастья. Говорят, несколько десятков лет назад предок уничтожил трактат и строжайше запретил потомкам Шуй когда-либо изучать его. Это искусство меча черпает свою форму из шестнадцати иероглифов древней поэмы: «Собираем, собираем мы густой подорожник цай-и, поскорее сорвем мы его. Собираем, собираем мы густой подорожник, в подолы его соберем…». Говорят, тот, кто овладеет этим искусством, постигнет законы природы: станет неуязвим для сотни ядов, обретет легкость перышка, а его истинная ци будет циркулировать непрерывно и бесконечно.
Цинь Чангэ тут же вспомнила Шуй Цзинчэня, стоящего на кончиках изумрудных листьев в густом лесу, и его безупречно текущую истинную энергию, не дававшую сбоев даже под удушающими непрерывными атаками троих великих мастеров.
— Вы хотите сказать, что Шуй Цзинчэнь изучал запретное искусство меча вашего клана, и это старый глава научил его?
— А вот неизвестно, добровольно ли он учил, — на губах Шуй Иншэня заиграла холодная усмешка. — Болезнь его была странной, и обучение было странным. То, что Шуй Цзинчэнь, несмотря на тяжелые, незажившие раны, с такой поспешностью взялся за это искусство меча — тоже странно. Но еще более странно то, что в последний день, когда он отрабатывал последний иероглиф «Чжи»… даже я на слух понял: этот удар должен выполняться одним слитным движением, но почему-то он постоянно выходил жестким, тяжелым и обрывистым.
— Я сидел тогда на кровати, слушая этот свист ветра, который никак не мог прорвать преграду, и сам чувствовал нарастающую тревогу. Не представляю, какое сокрушительное разочарование испытывал тот, кто держал меч. Но он всё равно продолжал тренироваться, не спеша и методично… Поистине, поразительное терпение…
— Внезапно свист ветра стих. Я подошел к окну и увидел, как пламя свечи потускнело, затем вспыхнуло, и после этого… свист ветра поднялся вновь.
Его губы вдруг задрожали.
Цинь Чангэ, поигрывая пальцами, мрачно усмехнулась и сделала жест, словно вонзает нож в сердце.
Лицо Шуй Иншэня вновь побелело. Спустя долгое мгновение он продолжил:
— Ветер поднялся вновь, и на этот раз не было никаких преград. Движения текли, как мощная река, поднимая бурю и вздымая облака. Слушая эти колоссальные изменения, я чувствовал, как мое сердце бешено колотится. Казалось, что именно в тот момент, когда мерцала свеча, уже произошло нечто ужасное.
— Я не осмелился выйти. Кто знает, если бы я вышел посмотреть, не стал бы я живой мишенью для Шуй Цзинчэня, только что постигшего искусство «Цай И», чтобы он испробовал на мне свой меч? Я подумал, слез с кровати, прижался ухом к полу и стал внимательно вслушиваться. Я слабо различал звуки шагов… звук передвигаемых столов и стульев… звук, будто кто-то что-то ищет… плеск воды… и звук капающей жидкости…
Его тон пробирал до костей. Ветер за окном внезапно усилился, жуткие черные тени окружающих деревьев безумно заплясали на стенах. Они походили на когтистые руки демонов, тянущиеся вниз, чтобы выбрать себе очередную жертву.
Вой ветра напоминал плач призраков, вот только кто именно плакал: загадочно погибший Шуй Инци или предки клана Шуй, чьими трудами было создано славное имя семьи «Высшего Добра»?
— На следующий день глава умер.
Шуй Иншэнь говорил ровно, но взгляд его был темным и глубоким.
— Рано утром я услышал тридцать шесть ударов буддийского колокола — погребальный звон по усопшему главе. Я тут же бросился в его покои. Цзинчэнь сидел в центре зала, скрестив ноги, а позади него лежало тело главы, накрытое белым шелком.
— В зале стоял невыносимо густой аромат. Цзинчэнь притащил оба куста Снежно-белой Золотой орхидеи, росших в нашей долине, и поставил их в изголовье и в ногах покойного. Аромат Золотой орхидеи подавляет любые запахи, она невероятно редка и драгоценна. Обычно её держат на самой вершине горы, и мы редко видим её вблизи. По идее, ради такого великого события, как смерть главы клана, использовать эти цветы вполне уместно… но я нутром чуял, что дело было в другом.
Цинь Чангэ усмехнулась и тихо произнесла:
— Просто чтобы скрыть запах, верно?
Удивленно уставившись на неё, Шуй Иншэнь кивнул:
— Да, думаю, именно так. Я прибежал первым, бросился к телу, заливаясь слезами. Цзинчэнь не подпускал меня близко к трупу, но я, улучив момент, дернул главу за руку. Его кисть безвольно повисла.
Шуй Иншэнь невольно изобразил этот жест — пальцы, бессильно свисающие вниз — и в его глазах промелькнул ужас.
— …Я увидел, что все его пять пальцев были абсолютно высохшими. Бледными и сухими, словно обломки старого хвороста.
В глубине его глаз затаился панический страх. Он пробормотал:
— …А ведь глава всегда был полноват, с хорошей гладкой кожей, и на здоровье никогда не жаловался…
— Я рыдал, распростершись на полу, как вдруг заметил, что в щели между кирпичами что-то блестит и перекатывается. Я незаметно подобрал это и понял, что это тяжелое серебро.
Цинь Чангэ вскинула брови. «Тяжелое серебро» — это ртуть. Так её называли здесь, на континенте Нэйчуань.
Использовать ртуть… Делают мумию, надо же.
— Я снова тщательно принюхался и наконец уловил под ароматом орхидей слабый запах крепкого вина и настойки тюльпана. С детства у меня обострены все пять чувств: слух, зрение и обоняние намного острее, чем у обычных людей. Почувствовав эти запахи, я начал догадываться…
— Догадываться о том, что те звуки, которые вы слышали накануне ночью — это Шуй Цзинчэнь обрабатывал труп, — холодно продолжила Цинь Чангэ. — Обтереть тело крепким вином с настоем трав, затем выпотрошить внутренности, обмазать брюшную полость изнутри ртутью, набить пустоты, чтобы плоть не сгнила… Зачем ему понадобилось тратить столько усилий, чтобы сделать из родного отца мумию? Боялся, что вы заметите что-то странное, взглянув на труп?
— Я не знаю… — покачал головой Шуй Иншэнь. — Но раз уж я узнал об этом, как я мог позволить этому мерзавцу унаследовать место главы? Я тут же посоветовался с несколькими братьями, и мы решили на следующий день, во время похорон, устроить скандал и преградить путь гробу. Кто же знал, что Цзинчэнь подготовился заранее… Силы у обеих наших сторон были немалыми. У нас был повод сместить его, но он ни разу не применил то самое искусство меча… Эх…
Он завершил свой жуткий рассказ глубоким вздохом, на лице его читалась бесконечная ненависть. Цинь Чангэ внимательно обдумала его слова, ища логические нестыковки, и через мгновение произнесла:
— Я хочу задать еще один вопрос.
— Спрашивайте.
— Клан Шаншань пользуется такой славой, весь мир преклоняется перед вами. Зачем Шуй Цзинчэню идти наперекор всему и губить свою репутацию? Ему что, доброе имя поперек горла встало?
На его лице появилась горькая усмешка. Шуй Иншэнь ответил:
— В этом нельзя винить одного лишь Цзинчэня. Вы не знаете… В этом мире трудно быть злодеем, но быть хорошим человеком — еще труднее. Наш клан Шуй веками копил репутацию безупречной добродетели, мы — образец благих дел для всей Поднебесной и живой памятник морали, это правда. Но чтобы творить добро, нужны деньги!
Именно из-за нашей великой славы каждый бедняк из мира боевых искусств, столкнувшись с непреодолимой бедой, бежит к нам. Они стоят на коленях за пределами долины, плачут, просят помощи, берут в долг… Они текут нескончаемым потоком! Серебро каждый день утекает, как вода. Но откажи хоть одному — и вековая репутация будет запятнана.
А у клана Шуй есть строгие правила: не творить зла, не наживать неправедных богатств. Из-за этого многие прибыльные способы заработка для нас закрыты. Но всем этим людям снизу доверху нужны ссуды, всем им нужно что-то есть… и всё это деньги! Еще при предыдущем главе расходы клана стали катастрофически превышать доходы. Деньги стали главной проблемой семьи Шаншань. Цзинчэнь выделился среди братьев именно потому, что умел зарабатывать. В двенадцать лет он отправился странствовать и как-то свел знакомство с Бай Юанем. Позже мы узнали, что он основал на стороне несколько прибыльных дел, и только благодаря этому клан Шуй смог продержаться… Что касается того, чем именно он занимался на стороне, глава в итоге стал закрывать на это глаза и перестал вмешиваться. Это было действительно слишком тяжело… А этот Бай Юань — человек, не гнушающийся никакими средствами, с глубоким и коварным умом. Цзинчэнь долго пробыл с ним и постепенно тоже перенял его методы… В итоге клан Шуй попал в замкнутый круг: мы тайно наживали неправедные богатства, чтобы поддерживать свою репутацию великих праведников…
— О? — Цинь Чангэ лукаво сверкнула глазами. — Если клан Шуй так страдал от безденежья, откуда у вас целая комната мебели из черного золота?
Лицо Шуй Иншэня пошло красными пятнами, и он сбивчиво пробормотал:
— Я… я раньше заведовал финансами клана Шуй, всеми доходами и расходами…
Не выдержав, Цинь Чангэ фыркнула от смеха, а затем саркастически произнесла:
— Не нужно сваливать всю вину на обстоятельства и на других! Разве вы сами не страдаете от жадности? Клан «Высшего Добра»… возможно, в первом поколении ваши предки действительно были праведными и добродетельными, ставя справедливость превыше всего. Но поколения сменялись, потомки рождались разными. То, что прежние традиции угасли — вполне закономерно. Вот только вы никак не желали расставаться со своим добрым именем, не желали терять то высокое положение и всеобщее восхищение, к которому так привыкли… Вы — просто кучка жалких глупцов, ставших заложниками собственной славы!
— Всё сущее в конце концов рассеется, как облака. Золотые палаты или ложа из белого нефрита — человеку для сна всё равно нужно лишь три чи места. Слава на всю Поднебесную или железные пороги в знатных домах — в итоге всё это лишь пустоцвет, — холодно добавил Сяо Цзюэ, до этого хранивший молчание. Его лицо выражало полнейшее презрение. — Глупость и невежество!
— Да что вы понимаете! — Шуй Иншэнь, привыкший к своему высокому статусу, привыкший к лести, а не к отповедям (пусть даже его нынешнее положение и заставило его поумерить спесь), взорвался от гнева: — Откуда вам, мелким сошкам с самого дна, знать о безграничной славе тех, кто стоит на вершине? Откуда вам знать о той колоссальной выгоде, которую приносит хорошая репутация?!
Под конец он, кажется, понял, что сболтнул лишнего, и осекся. Сяо Цзюэ презрительно усмехнулся и, лениво прислонившись к дверному косяку, произнес:
— Я действительно не понимаю. Не понимаю, как работают мозги таких, как вы. В этом мире есть столько вещей, которые стоит беречь и защищать, а вы почему-то выбрали самую жалкую и скучную из них.
Цинь Чангэ перевела взгляд и рассмеялась:
— Летнему насекомому не расскажешь о льде. Разговаривать с такими людьми — только зря тратить слова. Давай займемся настоящим делом… Эй, Су Сюань, ты там еще не наслушался?
В ответ раздался тихий, ясный смех. Мелькнула белая тень, и в дверях появился Су Сюань. Без лишних слов он сделал легкое движение рукой в пустоте. По комнате мгновенно пронесся вихрь, а затем Су Сюань с улыбкой сказал:
— Управляющий Шуй, попробуйте теперь направить свою ци.
Шуй Иншэнь послушно сосредоточил энергию, затем резко поднял голову и пораженно спросил:
— Уникальный метод блокировки акупунктурных точек нашего клана Шуй… Откуда вы знаете, как его снять?!
Лицо Су Сюаня внезапно слегка покраснело. Уклонившись от прямого ответа, он посмотрел на Цинь Чангэ, которая смотрела на него с полуулыбкой, и произнес:
— Перед тем как войти, я приказал моему главному стражу Мэн Минрую выкрасть тело. Труп старого главы клана Шуй имеет странности — этого достаточно, чтобы доказать вину клана Шуй.
— Как ты смог так легко добраться сюда? — Сяо Цзюэ нахмурился, глядя на него. — Шуй Цзинчэнь настолько беспечен, что позволил тебе прийти?
— Его задержали. Если честно, я не знаю этого человека, это была женщина, и её боевые навыки невероятно высоки, — ответил Су Сюань. — Эта женщина назвалась «Небесным посланником» Священного Алтаря. У неё был отряд людей, и они, не обращая внимания на запрет клана Шуй входить в долину ночью, просто прорвались силой, убивая всех, кто стоял у них на пути.
— Вероятно, это Бань Янь, одна из трех высших посланников Инь Ли, прибывшая с визитом соболезнования. Скорее всего, это та самая грозная полуликая женщина, которую Шуй Цзинчэнь в свое время пытался убить в деревне Шицзя, — Цинь Чангэ улыбнулась. — Прибыли как нельзя кстати, как нельзя вовремя! Я ждала вас целую вечность. Знала, что едва вы услышите о смуте в клане Шуй, как обязательно примчитесь мутить воду. Есть ли лучшее время, чтобы поквитаться за старые обиды? Вы поистине угодили мне в самое сердце. Что ж, развлекайтесь, сражайтесь, спасибо.
Су Сюань и Сяо Цзюэ молча переглянулись: оба подумали, что тем, кому приходится иметь дело с этой женщиной, не позавидуешь.
Цинь Чангэ повернулась к Шуй Иншэню и только собралась заговорить, как вдруг раздался странный, хаотичный звук. Он вызывал такое раздражение, что хотелось немедленно извергнуть всё содержимое желудка. Лицо Цинь Чангэ изменилось, и она поспешно воскликнула:
— Это «Звуковое убийство» Бань Янь!
Все присутствующие поспешно начали настраивать внутреннюю энергию или затыкать уши. Цинь Чангэ метнулась наружу и увидела, что на скале у входа в долину сидит Бань Янь — наполовину призрачно-жуткая, наполовину ослепительно прекрасная женщина. Спрятав руки в широкие рукава, она медленно издавала пронзительный визг, направленный в сторону лунного света.
Напротив неё, сидя на земле, залитой серебристым лунным светом, расположился мужчина в серебряной короне и простых светлых одеждах. Вокруг него клубился бледно-красный туман, окрашивая его халат так, будто он был пропитан краской. Положив цинь на колени, он тонкими, изящными пальцами извлек звук, напоминающий журчание весеннего ручья, который мягко разлился в ночном воздухе. Стоило ему поднять голову, и тусклый лунный свет озарил его лицо — у всех, кто смотрел на него, перехватило дыхание.
Несравненное великолепие.
Бань Янь прекратила визг и, повернув голову в его сторону, произнесла всё тем же неспешным тоном, гораздо медленнее, чем говорят обычные люди:
— Ты решил сразиться со мной звуком? Не боишься, что все вокруг перемрут?
Шуй Цзинчэнь улыбнулся, и улыбка эта была подобна цвету груши, пропитанному лунным светом:
— Слишком много здесь незваных гостей. Что ж, давайте все вместе.
Он слегка дернул струну.
Мастера боевых искусств, которых днем расселили по разным домам, начали выходить из своих комнат. С пустыми, остекленевшими глазами они механически шагали вперед.
Места, которые они в своем безумии принимали за ровную землю, на самом деле были обрывами.
Шуй Цзинчэнь решил разом избавиться от всех, кто мог принести ему неприятности.
Бань Янь сосредоточила взгляд и внезапно издала несколько причудливых звуков.
Люди, уже занесшие ногу над обрывом, поспешно отступили назад.
Шуй Цзинчэнь дернул струну снова.
Они сделали шаг вперед.
На склоне горы разыгралась комичная, но вместе с тем жуткая картина: толпа именитых мастеров боевых искусств, словно марионетки на ниточках, то выставляла ноги вперед, то отступала назад.
Некоторые из мастеров, обладавшие более сильной внутренней энергией, изо всех сил боролись с кошмарными видениями, вызванными звуковым ударом Бань Янь, и с музыкой Шуй Цзинчэня. По их лбам градом катился пот.
Под лунным светом Шуй Цзинчэнь улыбнулся и чуть запрокинул голову. Контуры его профиля в лучах луны были настолько изысканны, что их невозможно было описать словами.
Не переставая играть, он тихо прошептал:
— Ты можешь выстроить сколько угодно хитроумных интриг, но всё это — лишь пустая трата сил.
Его взгляд, полный улыбки, метнулся в сторону и с пугающей точностью зафиксировался прямо на Цинь Чангэ и её спутниках.
Слегка подняв руку, он нежно тронул струну. Этот жест был исполнен такой грации, словно он соткал дивный сон, в котором хотелось утонуть навсегда.
Он произнес:
— Я долго ждал, но наконец дождался — вы все пришли.
Добавить комментарий