Когда Сяо Цзюэ проснулся, он почувствовал ломоту в затылке, тяжесть в голове и заложенность в носу. Глаза слипались так, что он едва мог их разлепить.
Тело казалось свинцовым, а сознание — невесомым. Ощущение было таким, словно он то ли парил в воде, то ли падал на дно. Сяо Цзюэ нахмурился: неужели ему снова приснился тот странный сон?
Этот сон начал навещать его три года назад. Он приходил нерегулярно: всякий раз, когда Император был взбудоражен, слегка истощен или когда какие-то события бередили его душу, кошмар являлся без приглашения. После каждого такого сна у него ломило спину и ныла поясница, а иногда поутру он обнаруживал грязь на подоле своих одежд. Сяо Цзюэ подозревал у себя «болезнь покинувшей тело души» — лунатизм. Опасаясь, что он сам по ночам парализует ночных евнухов и бродит по дворцу, и страшась, что весть об этом обернется против него, он тайно приказал Императорской лечебнице приготовить успокаивающие пилюли. Всё это держалось в строжайшем секрете. Одновременно с этим во дворце Лунчжан был введен жесточайший ночной комендантский час: после наступления темноты никто не смел его тревожить, и никому не дозволялось ходить по внутреннему дворцу. Нарушителям грозила немедленная смерть.
Он уже давно не видел этого сна. Давно не брел по багровым морским пучинам, где перед глазами кружат мириады мелких кроваво-красных частиц. Он думал, что исцелился, и никак не ожидал, что здесь, за пределами дворца, в императорских угодьях обители Шанлинь, кошмар вернется вновь.
Закрыв глаза, Сяо Цзюэ попытался вспомнить и смутно осознал, что на сей раз сон, кажется, отличался от прежних. Во сне словно звучали какие-то сбивчивые голоса — проскальзывал женский голос и детский лепет. Однако, как он ни силился, ему не удавалось выхватить из хаоса спутанных образов четких лиц или предметов. В конце концов он со вздохом сдался.
До носа донесся едва уловимый запах целебного отвара. Сяо Цзюэ открыл глаза и сквозь большое створчатое окно с золотой инкрустацией сразу же увидел стоявшую на галерее женщину в простых одеждах. Она слегка склонила голову, внимательно следя за готовностью лекарства. Осенние краски красных кленов и платанов сковали весь двор обители, а она казалась самым мягким и светлым мазком на этом пестром, но тяжелом и увядающем фоне — чистая и прохладная, как водная гладь или светлое зеркало.
Сяо Цзюэ слегка нахмурился.
Каждый раз, видя её, он не мог заставить себя отвести взгляд. В душе поднималась легкая радость, но в этой радости тут же зарождалось смутное раздражение. И он сам не понимал, что именно его так злит. А когда она исчезала из виду, он чувствовал легкую пустоту, в которой, как ни странно, проступало облегчение. Эти спутанные, противоречивые чувства лишали его самообладания. Он не знал, чего хочет больше: сгрести её в охапку и подарить всю свою нежность, или же приказать страже утащить её и забить палками до смерти, чтобы успокоить сердце.
Но Цинь Чангэ не дала бы ему шанса забить себя палками. Она уже давно почувствовала, что Сяо Цзюэ проснулся и наблюдает за ней. Ничем не выдав себя, она наклонилась проверить огонь под отваром, а выпрямляясь, словно бы невзначай слегка задела створку окна и прикрыла его.
Взгляд наткнулся на преграду, свет перед глазами померк, и Сяо Цзюэ внезапно ощутил, как внутри всё оборвалось. Это чувство было ему крайне неприятно. Он уже готов был вспылить, но понял, что для гнева нет повода. Как раз в этот момент в покои торопливо вошли Юй Хай и императорский лекарь.
В итоге невинной жертвой монаршего гнева стал бедный лекарь. Услышав яростный рык Императора: «Пошел вон! Я в полном порядке!», он вылетел из комнаты, едва не кувыркаясь по ступеням.
Юй Хай осторожно прикрыл дверь. Увидев на галерее Цинь Чангэ, он поразмыслил и произнес:
— Госпожа, таковы правила: раз уж запись не делается, вам положено даровать снадобье[1]. Побудьте пока здесь, а когда мы вернемся во дворец, я пришлю человека с лекарством.
Цинь Чангэ кивнула. Юй Хай посмотрел на нее и добавил:
— Или, может, мне еще раз попросить Государя…
Юй Хай оставался всё таким же: преданным и осторожным. Цинь Чангэ улыбнулась:
— Государь уже ясно выразил свою волю. Не стоит вам, гунгун, снова навлекать на себя его гнев. Какая же девушка не мечтает прислуживать Монарху? Видно, у меня просто нет на то счастья.
Юй Хай подумал, что в этом есть смысл. Обычно девицы лгут, притворяясь, будто удостоились императорской милости, а не наоборот — прося не вносить их в архивы. Государь сегодня явно не в духе, лучше не бередить эту тему, чтобы не попасть под горячую руку.
Он уже собирался уйти, как заметил, что отвар на плите закипел, и бросил на ходу:
— Отнеси лекарство Его Величеству. Государь не переносит горечи, поэтому к отвару нужно подать особые сладкие засахаренные сливы из Хуайнаня. Чжао-ван недавно привез их, они стоят на столике в маленькой резной шкатулке из золота и цветного стекла.
Сказав это, он поспешно удалился.
Цинь Чангэ ничего не оставалось, кроме как внести пиалу с отваром в покои. Сяо Цзюэ сидел, нахмурившись и бездумно глядя на платаны за окном. Обернувшись и увидев, что вошла она, он слегка опешил, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Цинь Чангэ поставила лекарство и потянулась за сладкими сливами. Её взгляд сразу же упал на золотой поднос, куда сложили снятые с Сяо Цзюэ вещи: мешочек Спящего Дракона, парчовые шнуры с жемчугом, нефритовые застежки. Там же стояла и изящная стеклянная шкатулочка. Цинь Чангэ протянула руку, чтобы взять её, как вдруг Сяо Цзюэ глухо рявкнул:
— Не тронь!
Она замерла. Её пальцы, не успев опуститься, зависли в воздухе. Взгляд уже уловил, что из-под мешочка Спящего Дракона наполовину выглядывает другой, старый, выцветший ароматический мешочек. Не успела она отдернуть руку, как Сяо Цзюэ снова с яростью бросил:
— Я сказал тебе, не прикасайся!
Цинь Чангэ отвернулась и едва заметно улыбнулась.
Мне и не нужно прикасаться. Я и так прекрасно знаю, что это.
В форме ромба, с золотой сканью и инкрустацией перьями зимородка. На темно-зеленом фоне вышиты не цветы и не птицы — там вышита карта рек и гор Поднебесной. Снизу — кисти из темно-зеленых шелковых нитей, скрепленные бусиной из сияющего черного обсидиана. Внутри — дудник, аир, пачули, орхидея, мята, цитрон, магнолия, стиракс, борнеол и еще более тридцати видов благовоний. Изысканный и трогательный мешочек.
Она вышила его сама. Стежок за стежком.
Тот год, великий снегопад в Юньчжоу. Снег устлал землю пушистым ковром, белый цвет тянулся до самого горизонта, не зная границ. На снегу буйно цвели сливы-мэйхуа, каждая капля-лепесток дышала неземной грацией. Под белоснежным деревом стояла юная девушка в красном плаще из лисьего меха — ясная, сияющая и прекрасная, как небесная дева. А перед ней — юноша с точеными, словно нарисованными кистью чертами лица. Его взгляд, устремленный на нее, был полон бесконечной любви. Вдруг он протянул руку, поймал падающий лепесток сливы и прикоснулся им к её лбу, ослепительно улыбнувшись.
Белоснежная кожа и красная слива — непревзойденная красота. Она тихо рассмеялась и протянула ему этот парчовый мешочек, над которым трудилась в редкие свободные минуты.
В его глазах вспыхнул искренний восторг, а её улыбка была ароматной, как сама слива.
…
В этот миг взгляд Цинь Чангэ казался бесконечно далеким. Она внезапно вспомнила, как в прошлой жизни читала хроники о танском Мин-хуане. Когда после мятежа на заставе Мавэй он вознамерился перезахоронить свою фаворитку Ян-гуйфэй, от её тела остались лишь белые кости, и только ароматический мешочек на её груди всё так же источал тонкое благоухание. Позже поэт Чжан Ху воспел это в стихах:
«Расшитый золотом мешочек павшей девы,
Хранит застывший аромат у сердца на груди.
Кто вновь развяжет узел тот для Государя?
Вся жизнь — лишь тень обиды, что в душе сплелась».
Вся жизнь. Обида. Сплелась в душе.
Вновь встретившись с вещью из прошлого в ином воплощении, видя, как отчаянно Сяо Цзюэ дорожит этим мешочком, Цинь Чангэ почувствовала, как долго копившаяся в ней горечь прорвала плотину.
Раз ты так тоскуешь по ней, почему же у Жуйи нет даже могилы?
Раз ты так глубоко любил её, как же ты мог поверить, что Жуйи бросит тебя из-за каких-то размолвок и разногласий?
С холодной улыбкой Цинь Чангэ потянулась за стеклянной шкатулкой. Словно невзначай, кончики её пальцев задели ароматический мешочек, и он упал на пол.
Белая тень мелькнула, будто порыв ветра. Сяо Цзюэ метнулся к нему так стремительно, что Цинь Чангэ, не ожидавшая такого напора, пошатнулась. Её качнуло назад, она больно ударилась поясницей о край стола и, потеряв равновесие, задела табурет.
Раздался грохот. Сяо Цзюэ, бросившийся вперед в одной нижней одежде, запнулся о летящий табурет и, не удержавшись, со всего размаху уткнулся лицом прямо в грудь Цинь Чангэ.
…
Один — в неподобающем виде, тяжело зарывшись лицом в «мягкий нефрит и теплый аромат».
Другая — от боли в пояснице не может шевельнуться, вынужденная терпеть, как некто «спрятался» в её объятиях.
Сяо Цзюэ, у которого от удара заныла рана на груди, пребывал в легком оцепенении. Лицом он ощущал нечто нежное, теплое и благоухающее. Знакомый, далекий и чистый аромат коснулся его сознания, вызвав такое головокружение, что ему на миг расхотелось отстраняться.
Этот запах… он так похож…
Цинь Чангэ, растирая поясницу, поначалу ждала, что Сяо Цзюэ поднимет голову сам. Но видя, что тот пребывает в каком-то странном упоении и не спешит отстраняться, она почувствовала смесь раздражения и смеха. Этот парень что, и впрямь слишком долго не был с женщинами? Откуда такая «волчья» хватка?
Она бесцеремонно уперлась ладонью ему в лоб и медленно произнесла:
— Ваше Величество, это вовсе не ваша подушка.
…Сяо Цзюэ вздрогнул и открыл глаза. Увидев её взор, он опустил взгляд ниже, на мгновение замер и в ужасе отпрянул, вскочив на ноги.
Он тут же отвернулся, чтобы поднять с пола мешочек, но кончики его ушей предательски покраснели.
Склонив голову, он не увидел промелькнувшей в глазах Цинь Чангэ тоски.
Подняв мешочек, Сяо Цзюэ бережно смахнул с него пылинки и, стоя спиной к женщине, властно махнул рукой:
— Уходи. Нам не нужны твои услуги.
Женщина за его спиной не проронила ни слова. Спустя мгновение послышался тихий скрип закрывшейся двери. Сяо Цзюэ обернулся: в комнате было пусто. Тонкий силуэт промелькнул на бумаге окна и, подобно плывущему облаку, растаял вдали.
Пальцы Сяо Цзюэ медленно сжали мешочек.
Давние воспоминания хлынули потоком, а знакомый аромат всё никак не выветривался. Сяо Цзюэ осторожно принюхался к кончикам своих пальцев; выражение его лица было трудно разгадать. В этот миг что-то в самой глубине его сердца, подобно отражению облака в тихой заводи, пустило едва заметную рябь, которая продолжала кружить и не желала успокаиваться.
В полдень Император отбыл. Перед отъездом взгляд Сяо Цзюэ скользнул по толпе провожающих, но он так и не нашел ту, которую искал. Нахмурившись, он обратился к принцессе Вэньчан:
— Скоро день рождения Вдовствующей Императрицы. Сестра, не забудь об этом. Дни в уединении — это прекрасно, но не забывай иногда возвращаться в мирскую суету.
Вэньчан мягко улыбнулась:
— Я помню. Обязательно прибуду поздравить матушку. Скоро достроят летящий мост, и я смогу навещать Ваше Величество чаще, чтобы Вам не приходилось совершать такие утомительные поездки. Хоть обитель Шанлинь и является императорскими угодьями, куда закрыт путь простым смертным, здесь всё же недостаточно безопасно. Вспомните вчерашнее происшествие… право, не знаю, как Вы будете за него отчитываться.
— Нет нужды отчитываться, — гордо ответил Сяо Цзюэ. — Не беспокойся, Я сам отвечу за всё.
Долго глядя на брата, Вэньчан со вздохом произнесла:
— Я знаю… Я всегда верила в Ваше Величество…
Она собственноручно поправила завязки на его венце и отступила на шаг.
Сяо Цзюэ еще раз окинул двор прощальным взглядом — в глазах его застыла мрачная тень, — а затем, больше не колеблясь, развернулся и ушел.
Его прямая и стройная фигура отбрасывала длинную тень в лучах утреннего солнца. Эту тень видели мать и сын из окна заднего двора.
Прильнув к подоконнику и уплетая ореховое печенье, они провожали взглядом удаляющегося Императора. Спустя долгое время оба одновременно издали тяжелый вздох.
Одна сказала:
— Посмотри на него. Старые раны ноют, всю ночь не спал, да еще и в обморок его отправили — а он с самого утра уже на ногах и такой бодрый. Жун-жун, ты тоже мужчина, почему же ты такой трусливый и ленивый?
Второй ответил:
— Я трусливый? Если я трусливый, то кто его вчера вырубил? Я ленивый? Если я ленивый, то кто сегодня проснулся первым?
…
Помолчав, одна добавила:
— Быть Императором — работа не для людей…
Второй поддакнул:
— Да и те, кто работает Императорами, по большей части тоже не люди…
…
Удаляющийся силуэт Сяо Цзюэ также провожали взгляды двоих людей на вершине горы. Один из них сидел, другой стоял.
Солнечный свет на вершине был бледным и хрупким, словно опавшие лепестки на ладони. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Наконец, сквозь гул ветра донесся тихий вопрос:
— Ты… разглядел?
Молчание.
Ветер завывал всё яростней, словно пытаясь перерезать, раздробить и развеять человеческий голос.
Прошло очень много времени, прежде чем ветер подхватил едва слышный ответ:
— …Нет.
[1] Речь идет о противозачаточном отваре, который давали наложницам или служанкам, чье ложе не было официально задокументировано, чтобы предотвратить появление незаконных наследников
Добавить комментарий