«…»
Заметив замешательство на лице Сяо Цзюэ, Цинь Чангэ виновато произнесла:
— Прости, я тут ненадолго отлучилась на другие «территории», нахваталась местного сленга, который тебе, должно быть, не понятен. Совсем забыла, что твоя адаптивность пониже, чем у Жун-эра. Ладно, в следующий раз постараюсь выражаться яснее.
Сяо Цзюэ промолчал. Его внезапно захлестнуло чувство щемящего одиночества, будто его выставили за дверь. Весенний ветер, только что казавшийся ласковым, вдруг заставил кожу покрыться мурашками.
Почему всё, что они говорят, понятно им обоим, но совершенно чуждо ему? Ведь перед ним — душа его жены и его собственный сын!
Пережить смерть, переродиться… Его жена больше ему не принадлежит. Хорошо, он это принял — в конце концов, он сам был виноват. Он знал характер Чангэ лучше всех: силой её не возьмешь. Сяо Цзюэ свято верил: кто бы ни был рядом с ней в этой жизни, какие бы тени прошлого ни терзали её сердце, их общая история — годы, прожитые плечом к плечу, пройденные через огонь и воду испытания и, наконец, Жун-эр как живое воплощение их любви — давали ему право надеяться. Ни у кого не должно быть больше шансов вновь завоевать её сердце, чем у него.
Однако сейчас, находясь рядом с ней, он чувствовал себя так, словно их разделяла плотная завеса тумана. Он тянул руку, пытаясь коснуться её души, но пальцы хватали лишь пустоту. Она была в шаге от него, но казалась далекой, как край земли.
Сяо Цзюэ опустил ресницы, на миг поддавшись горечи поражения, но тут же встряхнулся и заставил себя улыбнуться:
— Ничего. Пройдет время, и я во всём разберусь. Тебе не нужно стесняться… Кстати, а что такое «госслужащий»?
Улыбнувшись, Цинь Чангэ перевела взгляд на Чу Фэйхуаня, который задумчиво и молча наблюдал за Сяо Цзюэ. Она мягко произнесла:
— Это связано с моим следующим планом. Как раз хотела обсудить с вами новости, что мне удалось разузнать. А-Цзюэ, ты ведь всё это время приказывал своим людям следить за силами Чжао-вана? Ну и… каковы успехи?
— Тайная стража «Иньцзун», по сути, была создана тобой. Жаль, что из-за тех событий дело не было доведено до конца, — серьезно ответил Сяо Цзюэ. — Ты лучше всех знаешь их возможности. Глава стражи доложил, что в тот самый день, когда ты подала жалобу у ворот, поместье Чжао-вана немедленно распустило всех своих гостей. У него было три тысячи приживалов. Представь, какой хаос начался, когда вся эта толпа разом хлынула за ворота. Поэты, проклинающие небо, рыдающие ученые, оплакивающие «добродетельного принца», просто зеваки… Всё смешалось в одну кучу. Какой бы сильной ни была стража, она действует в тени, а когда такая орава высыпает средь бела дня — уследить за всеми невозможно. Да и за кем следить? Из трех тысяч поди разберись, кто из них — пешка в его игре.
Он тяжело вздохнул:
— Из тайных ходов не вышел ни один человек. Все ушли через парадную дверь. А-Чэнь… он чертовски умен.
— Таким образом, вычислить всех, кого Чжао-ван тайно пригрел под своим крылом, стало практически невыполнимой задачей, — вступил в разговор Чу Фэйхуань. Он отрешенно смотрел в сторону дворца Аньпин на северо-западе города. — Но, Ваше Величество, неужели вы за всё это время никогда не пытались установить негласный контроль над поместьем брата?
Сяо Цзюэ поднял голову и, встретившись взглядом со своим «соперником», глубоко вдохнул:
— Нет. Признаю, искусство баланса во власти и контроль над подчиненными — это негласный кодекс любого монарха, и я владею этими методами. Но в отношении А-Чэня — нет. Чангэ знает: раньше в его поместье были соглядатаи, но я приказал их отозвать. Я всегда верил, что преданность А-Чэня мне чиста, как солнце и луна. Если бы я продолжал подозревать его, я счел бы себя зверем… Даже сейчас я считаю, что А-Чэнь виноват: виноват в самоуправстве с гвардией, виноват в убийствах невинных и в том, что, кажется, приложил руку к пожару в Чанлэ. Но я до сих пор не верю, что он мог лично убить Чангэ.
Он повернулся к Цинь Чангэ и с горечью добавил:
— Чангэ, я знаю, ты можешь рассердиться, но я правда не верю, что А-Чэнь мог так поступить со мной… Все эти годы при дворе он был единственным человеком, кому я доверял так же, как тебе. Он мой брат. Да, он умен, скрытен и порой действует не самыми честными методами, но…
— Полно, — улыбнулась Цинь Чангэ. — С чего бы мне злиться? Почему я должна во что бы то ни стало верить, что твой брат убил твою жену? Разве в этом есть что-то приятное? Напротив, я рада, что ты сохранил способность верить близким и не превратился в подозрительного тирана, от которого все шарахаются. По крайней мере, Жун-эру не придется беспокоиться о «битве девяти драконов». Жун-эр, иди-ка сюда! За непоколебимую веру твоего папаши и за твой незыблемый трон наследника… за то, что сможешь каждый день объедаться деликатесами… Ну-ка, награди отца!
— Есть!
Баоцзы отреагировал мгновенно. Бумажки на его лице затрепетали, он послушно бросился к отцу и, обхватив его за шею, прижался к «драконьему лику» своими перепачканными в сладком сиропе губами, издав громкий и смачный «чмок»!
Какой громкий и сочный «чмок» …
Сяо Цзюэ снова впал в оцепенение.
Маленькое мягкое тельце, шелковистая кожа, молочный младенческий аромат, смешанный со сладким запахом патоки… Словно весенний ветерок, полный цветочной пыльцы… Словно шелк, скользнувший по сердцу… Словно чистый источник, омывший всё естество… Сяо Цзюэ, не раздумывая, крепко прижал сына к себе. Судьба безжалостно играла им, и этого мгновения истинного счастья он ждал долгих три года. Как он мог теперь его упустить?
Это мой ребенок. Мой и твой. Наша кровная связь… Ощущение полноты жизни с этим мальчиком в руках в этот миг было для него ценнее, чем обладание всей Поднебесной.
Чу Фэйхуань медленно перевел взгляд на Сяо Цзюэ, который из-за обычного поцелуя сына выглядел как остолбеневший истукан. Он посмотрел на красный липкий отпечаток от сахарного сиропа на щеке императора, оставшийся после того, как Баоцзы поел танхулу, затем — на его глуповато-счастливую физиономию, изрядно вредящую имиджу мудрого и грозного правителя, и решил отвернуться. Пусть себе наслаждается отцовским счастьем, пока его никто не беспокоит…
— Силы Чжао-вана рассеяны, и «Иньцзун» не может их выследить из-за своего статуса, но что насчет секты Цайгу? — Чу Фэйхуань продолжил прерванную тему. — Как Цайгу связались с Чжао-ваном? Где они сейчас? К тому же, Чангэ, мне кажется, что те люди в серых одеждах, что преследовали меня той ночью, тоже принадлежали к этому культу.
— Вот как? — Цинь Чангэ выслушала подробное описание примет «серых» от Чу Фэйхуаня и кивнула. — Похоже на то… Если так, то неужели секта Цайгу уже пустила корни во всем чиновничьем аппарате Западной Лян? Неужели они внедрились в дома всех мало-мальски влиятельных вельмож?
Сяо Цзюэ, упоенно возившийся с сыном, краем уха уловил эту фразу. Он тут же усадил Баоцзы на колено и, повернув голову, спросил:
— Как такое возможно? Ты хочешь сказать, А-Чэнь сам впустил волка в дом?
— Именно в этом и вопрос: как такое возможно? — улыбнулась Цинь Чангэ. — Сяо Чэнь далеко не глуп. Как бы он ни был недоволен мной, его гнев направлен на меня лично. С чего бы ему ставить под удар саму империю Западную Лян? Хм… С его способностями, даже используя Цайгу, он наверняка подстраховался… А-Цзюэ, если твоя великая вера в него не беспочвенна и он действительно никогда не замышлял зла против тебя, то, я полагаю, рано или поздно он тебя предупредит.
— Почему ты так пристально следишь за сектой Цайгу? — Чу Фэйхуань внимательно посмотрел на Чангэ. — Ты кажешься крайне раздраженной. Неужели ты считаешь их главными подозреваемыми?
— Не обязательно… — горько усмехнулась Цинь Чангэ. Как ей объяснить это раздражение? На самом деле, она возненавидела их с того самого момента, как сорвала маску с Юньхуа в поместье Чжао-вана. Вспоминая легенды о том, как правитель Чжунчуаня Бэйтан Цзин был ослеплен красотой жриц Цайгу, глядя на эту вкрадчивую, манящую походку Юньхуа и на её лицо — в точности как её собственное — Чангэ становилось тошно. Мысль о том, что эта девка, пользуясь её обликом, кокетничала, предавалась утехам и выделывала всякие немыслимые кульбиты в постели с этим мерзавцем Бэйтан Цзином… Цинь Чангэ была готова плеваться три дня кряду.
Проклятые ведьмы Цайгу, вы что, не знали, что у меня пунктик на душевную чистоту?
Это было глубочайшее оскорбление, которое невозможно стерпеть. Цинь Чангэ решила: неважно, виновна ли секта Цайгу в её бедах или просто затевает свою игру, но если она не вывернет их наизнанку и не заставит испустить дух в муках — она не достойна звания Жуйи!
— В любом случае… с Цайгу нужно разобраться, а от Южного Миня — защититься. — В мыслях Цинь Чангэ уничтожила секту уже тысячу раз, но на лице сохранила самую нежную улыбку: — Только не стоит спешить. Муть, осевшая на дне, рано или поздно всплывет сама. Мы просто сплетем сачок и подождем улова. А теперь о том, почему я решила податься в «госслужащие» или, попросту говоря, в чиновники. Моя жалоба у ворот всколыхнула весь мир. Мин Шуан прославилась за одну ночь, став ключевой фигурой на всем материке. Это, конечно, не к добру, поэтому мой следующий шаг должен быть решительным: «студентка» Мин Шуан должна скоропостижно скончаться.
Сяо Цзюэ на мгновение замер:
— Твой план?
Хитро улыбнувшись, Цинь Чангэ ответила:
— «Союз Феникса» уже вовсю распространяет слухи, и, поверьте, скоро они дадут плоды. Это именно та легенда о преданности, которую так любит народ: маленькая служанка вошла во дворец ребенком, без роду и племени, терпя обиды, пока однажды её не встретила Императрица. Благородная госпожа протянула ей руку помощи, и девочка, преисполненная глубокой благодарности, сохранила эту верность в сердце. После переворота в Чанлэ служанка чудом спаслась и, не зная, что Императрица выжила, днями и ночами помышляла лишь об одном — восстановить справедливость. Её преследовали, но на помощь пришли благородные герои из «мира рек и озер». Рассказ несчастной девушки тронул их сердца, и воины, и без того чтившие Императрицу, решили помочь. Вместе они преодолели тысячи преград, собрали улики против предателей и, действуя осторожно и расчетливо, наконец добились аудиенции. Перед лицом Сына Неба простая девушка в белом платье, не страшась смерти, разоблачила могущественного принца. Её верность пронзила небеса! Государь мудр! Слава Западной Лян!
— Слава! — Баоцзы, который всё это время внимательно слушал, тут же принялся восторженно аплодировать, а затем с бесконечным вздохом покачал головой: — Матушка вчера вечером даже мотивчик сочинила, я вам сейчас спою!
Он спрыгнул с колен отца-императора и, виляя бедрами, прошелся по комнате «кошачьей» походкой. Жеманно отставив мизинец, он затянул:
— Ой-ой-ой! Ла-ди-га-ла-ди-га-ла!
— Шла она в тоске, вдоль цветочных стен;
— Вдоль цветочных стен, в сумерках луны,
— В сумерках луны — да во дворец пошла;
— Да во дворец пошла — принца обличать.
— Принца обличать — сердце в нем черно,
— Сердце в нем черно — будет и расплата!
Допев, он замер, словно лихой всадник, осадивший коня, и торжественно провозгласил:
— Ну и пьеса! Любовь, ненависть, драма, пафос и верная дева — настоящий супер-хит в духе «Войны красавиц», пробирает до костей!
Тонкий детский голосок, манерные позы: там, где надо было петь громче, он шептал, где тише — орал; высокие ноты со свистом взлетали вверх и с дрожью обрушивались вниз, периодически срываясь в откровенный петушиный крик. А если добавить к этому «грим» из обрывков бумаги и липкого сиропа, «нежные» страдальческие интонации и томные подмигивания… зрелище было поистине жуткое.
— Пфф! — Чу Фэйхуань не выдержал и прыснул. С трудом сдерживая смех, он плотно сжал губы и отвернулся, делая вид, что изучает погоду. Сяо Цзюэ, чувствуя себя крайне неловко, схватил сына за щеку и прошипел:
— Хватит, замолчи! После твоего пения эхо в ушах будет стоять три дня, отец этого не вынесет.
Баоцзы с сияющими глазами обернулся:
— Три дня стоять в ушах? Матушка учила меня, что это значит «безупречное пение»! Неужели, кроме таланта к стихам, у меня еще и дар к опере?
Глядя на сына, Сяо Цзюэ в очередной раз задался вопросом: в кого этот ребенок такой бесстыжий? Он с подозрением покосился на Чангэ… Неужели в ней дремало столько скверных качеств, которые теперь пышным цветом расцвели в этом языке без костей?
— Твой отец имел в виду не «три дня в ушах», а «три дня без сознания», — Цинь Чангэ поймала взгляд Сяо Цзюэ и в душе досадовала на непутевого сына. Ну почему ты не можешь проявить хоть каплю благородства и стати, чтобы отец увидел в тебе «лик дракона» и гордился матерью?
Тяжело вздохнув, она произнесла:
— Ладно, к делу. Если я продолжу действовать как Мин Шуан, я не протяну и трех месяцев, ну или точно забуду о покое. Поэтому она должна умереть. Фактически она и так погибла, просто мы отсрочили это на полгода.
— Способ? — как всегда лаконично спросил Чу Фэйхуань.
— Свалим на Сяо Чэня, — бесстрастно ответила Цинь Чангэ. — Старая змея еще жива, пока хвост не отрублен. Он хоть и в опале, но всё еще принц; неужели его оставшиеся связи не позволят убить простую служанку? Для народа это будет логично, а для тайных врагов — вполне правдоподобно.
— Чтобы мстить и расследовать, лучше всего быть тенью в тени, — продолжала Чангэ. — Я заставила Мин Шуан выйти на свет, подать жалобу и устроить этот шум на всю Поднебесную с одной целью: усыпить бдительность тех, кто меня убивал. Пусть думают, что виновный найден и теперь им ничто не грозит. Затем смертью Мин Шуан я оборву все ниточки, по которым они могли бы меня выследить. Одновременно пустим слух, что «Императрица жива», и посмотрим, кто из тайных сил дернется первым. Теперь роль Мин Шуан сыграна, и эта лавка гробов скоро исчезнет. Пока они не опомнились, я сменю облик и начну с другой стороны.
— Великий мудрец скрывается при дворе, — в улыбке Чангэ промелькнул тайный смысл. — Тем более что в будущем при дворе нас ждет много интересных находок. Глубокоуважаемый Государь… — Она с улыбкой приблизилась к Сяо Цзюэ. — Почту за честь служить вместе с вами.
— Так вот что ты имела в виду под «остаться в моем поле зрения открытым способом»? — опешил Сяо Цзюэ. — Чиновником? Но как? Может, мне просто назначить тебя придворной дамой?
— Придворной дамой? — Чангэ вскинула бровь, иронично глядя на него. — А-Цзюэ, о чем это ты размечтался?
Сяо Цзюэ тут же слегка покраснел, притворно кашлянул и смущенно пробормотал:
— О чем положено государю, о том и мечтаю…
Цинь Чангэ посмотрела на него со смесью досады и смеха. Похоже, он остался таким же прямолинейным, как раньше. Видимо, её возвращение и безопасность сына развеяли ту мрачную тень, что легла на него после пожара в Чанлэ. По крайней мере, перед ней снова был тот светлый юноша из прошлых лет.
С легким вздохом, в котором сквозь тоску и меланхолию читалось нечто невыразимо мрачное, Цинь Чангэ заложила руки за спину и уставилась на плывущие по небу облака. В её взгляде, глубоком и скрытном, постоянно менялись тени.
Спустя долгое время она произнесла:
— Собирается буря… Те, кто перехватил Жун Сяотяня и позволил Юньхуа ускользнуть во дворец — мы ведь проверяли их. Оказалось, что там были не только люди из секты Цайгу, вмешалась еще одна посторонняя сила. Они действовали по принципу «шум на востоке — удар на западе», расставляя ложные следы. Настоящие мастера маскировки… Хм… почему мне кажется, что жизнь с каждым днем будет становиться всё более «остросюжетной»?
Шестой день второго месяца четвертого года под девизом Цяньюань. Время весенних экзаменов — Чуньвэй.
Десять лет учебы у холодного окна — ради киноварных ворот столицы; с книжной сумкой за плечами — в путь к имперскому граду.
Город наводнили книжники. Все гостиницы, большие и малые, были забиты до отказа. С утра до вечера будущие чиновники оккупировали винные лавки и чайные, сбиваясь в стайки. Они вели высокопарные речи, давали оценки экзаменаторам, рассуждали о канонах «багу» и тонкостях каллиграфии. Денег они тратили меньше, чем занимали времени, а брызг слюны от их споров было больше, чем выпитого чая.
Храм Конфуция и вовсе трещал по швам от студентов, жегших благовония и моливших богов о том, чтобы «карп перепрыгнул через Драконьи ворота» и их имена оказались в золотом списке. Звуки поклонов — мерный стук лбами о пол — доносились отовсюду.
За несколько дней до экзаменов, во второй день второго месяца — в день, когда «Дракон поднимает голову», — на самой оживленной улице Инду, Небесной магистрали Тяньцюй, случилось пренеприятное происшествие.
Юный ван Юй Цзыси из дома Цзинъань и ученый из провинции Дэчжоу по имени Чжао Моянь не поделили дорогу и ввязались в потасовку прямо посреди людского потока.
Главные герои: Юй Цзыси и Чжао Моянь. Роль второго плана: Сяо Жун. В массовке: Ци Хэн.
Надо сказать, что Сяо Баоцзы выбрался из дворца развеяться. Его вражда с наставником зашла в тупик — сегодня в Восточном дворце они обменялись миллионом убийственных взглядов, и Баоцзы, чей запас терпения в отношении ворчливого и упрямого старика иссяк, просто хлопнул себя по заду и сбежал.
Если говорить об их вражде, то началась она при обстоятельствах весьма жутких.
В первый день первого месяца наследный принц взошел в чертоги Гуаньхуа. Жертвоприношения Небу и Земле, отчет предкам в Храме предков, поклоны богам земли и злаков на Алтаре Синун, визит к Императору в Зале Великих Церемоний и, наконец, принятие регалий наследника — короны и золотой печати. Пройдя через все эти процедуры, Баоцзы, чей запас терпения и так был размером с маковое зернышко, окончательно выдохся. Если бы не угрозы матушки лишить его сладостей на целый год, он бы взорвался гораздо раньше. Но на финальном этапе, когда нужно было принять золотую печать, Баоцзы всё же не выдержал длинной лекции седого старика, который, раскачиваясь из стороны в сторону, зачитывал указ с бесконечными паузами.
Наставления коварной мамаши гласили: «Благородство — это хорошо, но удовольствие — лучше. Если нельзя совместить, забей на благородство и выбирай удовольствие».
А также: «Если невмоготу — не терпи».
И еще: «Плохого человека еще можно стерпеть, но хорошего — ни за что».
Баоцзы, свято помнящий эти «заповеди», вскочил с колен и рявкнул:
— Ладно, Небу, предкам и бате поклониться — это я понимаю. Но почему я должен кланяться тебе, Верховному наставнику?! К лешему всё! Если быть принцем — такая морока, я лучше пойду в кондитеры!
Он пнул ногой столик перед собой, подскочил к старику, вырвал золотую печать и пошел прочь, запихивая её в карман и не оборачиваясь:
— Я даю тебе отгул! Можешь больше не читать! Печать я забрал, а если попробуешь остановить — бороду вырву!
Не успел он переступить порог, как позади раздался грохот — бедный новый наставник принца, почтенный старец Цзя Жуй, выбранный из тысячи мудрейших за свою добродетель и знания, рухнул в обморок.
Слухи в Инду распространяются со скоростью молнии. Уже через день все горожане знали о дерзкой выходке принца. Обыватели с горящими глазами обсуждали этот инцидент, восторгаясь наглостью нового наследника. Все единодушно решили, что Сяо Жун — истинный будущий владыка Западной Лян, чей характер не чета обычным людям. С таким принцем объединение Поднебесной — лишь вопрос времени!
К счастью, в те времена не было папарацци и камер. Горожане и не подозревали, что их «величественный и грозный» принц прямо сейчас на улице Тяньцюй участвует в мордобое.
Впрочем, камера бы не помогла — Баоцзы вышел в свет в одной из масок, припасенных матушкой. У него их было семь, и он с упоением играл в «смену лиц».
А началось всё с того, что «Канцлер» из дома принца Цзинъань положил глаз на задницу наследного принца.
«Канцлер» был вожаком своры любимых псов принца Юй Цзыси. Своей статью и свирепостью он полностью оправдывал столь громкий титул. Имея благородную родословную и незаурядный характер, Канцлер презирал обычных дворняг. Ежедневно на его пропитание уходило пять лянов серебра — бюджет обычной семьи на три месяца. В нормальных обстоятельствах он бы и не взглянул на что-то, кроме изысканной еды, будь то даже нежная и благородная филейная часть принца империи.
Увы, Сяо Баоцзы совершил роковую ошибку. Боясь испачкать одежду свежекупленной ветчиной из лавки Жуйфан, он проявил креативность: обвязал бумажный сверток бечевкой и прицепил его сзади, к поясу — как раз на уровне той самой филейной части.
Закрепив узел, он довольно похлопал по свертку и уже собирался искать матушку, как вдруг толпа всколыхнулась. Волна людей нахлынула и тут же рассосалась, мгновенно отрезав Баоцзы от его переодетых охранников.
Баоцзы не придал этому значения. Он лишь с любопытством остановился, заметив на лицах прохожих испуг. Люди то и дело оборачивались; проследив за их взглядами, он увидел какого-то чиновника: тот в растерзанном, висящем клочьями парадном облачении, в полнейшем смятении и с быстротой молнии юркнул в ближайшую лавку.
Следом мелькнула яркая вспышка, и раздался бесконечный раскатистый хохот. На залитой весенним солнцем улице внезапно словно вспыхнуло пламя прекрасного и зловещего костра. Под прицелом сотен глаз, грациозно покачиваясь в седле, появился неописуемо эффектный и порочный принц. Его длинный кнут, перевитый золотой нитью, выписал в воздухе безупречную, изысканную дугу. Изящный взмах!
Словно черная туча припала к земле: в мгновение ока несколько лоснящихся, ростом почти в полчеловека свирепых псов с ревом пронеслись по мостовой. Толпа вмиг расступилась, и на образовавшемся пустом пространстве остался стоять один-единственный Сяо Баоцзы.
Не успел он сообразить, в чем дело, как «Канцлер» в затяжном прыжке и с утробным воем кинулся на задницу наследного принца — вернее, на привязанную к ней ветчину.
Пронзительный вопль взмыл к самым небесам!
В этот момент Цинь Чангэ — а вернее, «студент» Чжао Моянь, прибывший на экзамены, — сидела в винной лавке напротив и слушала, как кандидаты обсуждают возможные темы сочинений. Баоцзы всё время был в поле её зрения, но стоило ей лишь на секунду опустить голову, чтобы налить вина, как его уже сбили с ног.
Отшвырнув кубок, Цинь Чангэ вихрем скатилась вниз по лестнице!
Добавить комментарий