Женщина на мгновение замерла, а затем медленно улыбнулась:
— Военная хитрость?
И добавила:
— Когда сама не справляешься — зовешь мужчин? Раньше ты казалась мне сильной, но теперь я вижу, что ты всего лишь… обычная.
Её голос был медленным, но движения — нет. Она резко взметнула руку, целясь в макушку Цинь Чангэ. Семицветное сияние раскрылось за её спиной, точно хвост павлина, ослепительное, как радуга!
В этот же момент снаружи раздался громовой окрик Сяо Цзюэ:
— Схватить эту женщину и допросить с пристрастием! Выяснить, кто она, а затем немедленно казнить! — Следом послышался тяжелый звук «бум» — чье-то тело с силой швырнули на землю.
Женщина взмахнула рукавом, с невероятной легкостью развернулась и, оттолкнувшись ногой, вылетела в окно в потолке.
Цинь Чангэ задрала голову: она не видела самого прыжка, лишь заметила в воздухе всполох длинных волос и взмах алого платья. Женщина метнулась прочь подобно падающей звезде, и тут же один за другим зазвучали предсмертные крики.
Всплески этих криков следовали друг за другом так быстро, что становилось ясно: скорость, с которой эта женщина убивала, была запредельной. Никто не мог выстоять против неё и одного хода.
Шаг — и труп. Смерть на каждом ли!
Поразительное боевое искусство!
Издалека доносились звуки стягивания войск, выкрики команд, свист тяжелых арбалетных болтов и скрежет запускаемых механизмов. Слышался резкий голос Сяо Цзюэ, выстраивающего оборону, и спокойный голос Чу Фэйхуаня, командовавшего перекрытием застав.
Цинь Чангэ внимательно слушала и с сожалением покачала головой.
Будь она всё еще той Жуйи, будь Фэйхуань прежним Фэйхуанем — сегодня они могли бы удержать эту женщину. Но увы…
Среди всего этого кипения звуков голос таинственной гостьи внезапно прозвучал отчетливо и плавно:
— Людей я не убивала. Эту я забираю. Кто встанет на пути — умрет.
Словно в подтверждение её слов, вновь раздались вопли боли.
Женщина будто шла по крови, но её тон оставался неизменно безмятежным. В голосах же остальных невольно проступило напряжение и леденящий страх. Лишь Сяо Цзюэ и Чу Фэйхуань сохраняли твердость: один бесстрашно бросал солдат в атаку, другой — ровным и быстрым голосом отдавал приказы о запуске ловушек. Под скрежет шестерен бесчисленные снаряды с яростным свистом неслись в цель.
Световые вспышки и тучи стрел озаряли ночное небо, факелы окрасили полнеба в багрянец. Все три тысячи латников Тайби были подняты по тревоге!
Скорость перемещения этой женщины казалась призрачной — то она впереди, то внезапно сзади, то слева, то справа. Там, где она проходила, либо раздавались крики, либо звенел металл возвращенных стрел, пробивающих доспехи. В свисте ветра она негромко произнесла:
— Хорош… Неплох… Жаль, нет внутренней силы…
Голос звучал гулко и отдаленно — последняя фраза донеслась уже за несколько ли от тюрьмы.
Она прорвалась.
Забрав тяжело раненную Юньхуа, под градом стрел и натиском тысяч воинов, она непринужденно ушла.
Слово «прорвалась» здесь было не совсем точным. Судя по голосу, она ни на секунду не сбилась с ритма и даже не запыхалась.
Хотя гвардейцы и латники, видя присутствие Императора, львиную долю сил тратили на его охрану, и хотя механизмы от долгого простоя срабатывали не сразу, эта женщина в одиночку противостояла армии. Её безразличие к человеческим жизням и запредельная мощь, для которой весь мир был лишь пылью под ногами, по-настоящему леденили кровь.
Пожалуй, единственной её потерей сегодня были волосы, сожженные Цинь Чангэ.
Услышав, что враг далеко, Цинь Чангэ облегченно вздохнула и повалилась на спину. Она поднесла пальцы к уху, имитируя разговор по мобильному телефону. С улыбкой она проговорила в виртуальную трубку:
— Силачка на пол-лица, теперь я отвечу на твои слова. Знай, что женщина, которая во всём полагается только на себя — самая глупая. Если не давать мужчинам иногда защищать тебя, у них пропадет чувство достижения и уверенность в себе. А это вредно для их развития…
С лязгом открылись тройные замки тяжелой двери. Свет факелов заколебался от порыва ветра, и Сяо Цзюэ, подобно разгневанному дракону, ворвался внутрь. Цинь Чангэ, привалившись к железной кровати, лениво смотрела на него.
Спустя мгновение она хрипло произнесла:
— Тюрьму Тайби нужно снова перестраивать.
Когда Сяо Цзюэ бежал сюда, он ни о чем не мог думать — лишь бы она была жива. Теперь же, встретившись с этим вечно спокойным, насмешливым взглядом, в глубине которого таился холод, его тревога и пыл мгновенно улеглись, сменившись странным умиротворением.
А следом из самой глубины его существа вновь поднялось то знакомое, давно забытое чувство восторга, которое с каждой встречей с маленькой служанкой Мин Шуан становилось всё сильнее. Иронично, но вчера во дворце, стоя перед фальшивой императрицей, которая была похожа на Жуйи больше, чем Мин Шуан, он так и не ощутил этой глубокой, затаенной в памяти радости.
Именно поэтому в его сердце и зародилось подозрение.
Телепатия между ним и его возлюбленной въелась ему в кости, и никакие бури, невзгоды и жизненные испытания не могли стереть эту связь.
А что же она?
Мин Шуан и Чангэ — два разных тела, но одна душа. С каким взглядом эти вечно улыбающиеся, но скрывающие холодный свет глаза встретят свою прежнюю любовь после того, как она пережила смертный час и вернулась с того света?
Чангэ, Чангэ… Никто лучше него не знал, насколько необыкновенной она была. Настолько, что ему часто казалось: с ней могут случиться самые абсурдные чудеса. Он верил, что она никогда не умрет, оставаясь вечной, как солнце, луна и звезды.
Именно это глубокое понимание и могучий союз, выкованный годами, заставили его после пожара во дворце Чанлэ отказаться верить в её смерть — и совершить ту непростительную ошибку.
Теперь же она вернулась. Бесконечные молитвы, прошептанные бессонными ночами во дворце Лунчжан, стали явью. Его радость была невыразима. И всё же, зная её так же хорошо, как линии на собственной ладони, он в тот самый миг, когда должен был подойти к ней, вдруг ощутил страх.
Всё… не может быть так просто, верно?
Он не смог защитить её. Позволил ей пролить кровь во внутренних покоях дворца, уйти с клеймом несправедливости, унести с собой в могилу глубокую обиду. Заставил её, переродившуюся в слабом теле, с невероятными трудностями искать правду в одиночку. Разве он имеет право ожидать, что всё решится «само собой»?
А сегодня, из-за его недосмотра, она вновь оказалась на волосок от смерти.
Когда эта женщина в красном появилась над окном тюрьмы и в первом же броске продемонстрировала чудовищную, непреодолимую мощь, сердце Сяо Цзюэ едва не остановилось.
Если… если бы он ошибся еще раз, то даже низвергнувшись в девять источников Ада, не смог бы искупить этой чудовищной вины.
…
Женщина перед ним мягко улыбалась. Её взгляд был текучим, словно дымка или ветерок, чистым звуком или легким ароматом. Она была безбрежным морем и бескрайним облаком: все чувствовали её присутствие, но никто не смел надеяться удержать её в руках.
Её сердце было ясным, как зеркало, в котором отражалась каждая пылинка этого суетного мира.
Все эти годы, ошибки прошлой и нынешней жизни — она видела всё насквозь. О чем она думает сейчас?
Должно быть… она ненавидит его?
От одной лишь мысли об этом сердце пронзила боль, будто по нему хлестнули хлыстом, раздирая плоть до костей. Словно кто-то безжалостно плеснул кипящим маслом, оставляя широкую, саднящую рану, от которой разрывалась душа.
Он никогда в жизни не ведал страха, но в этот миг, приблизившись к цели, оробел.
Сяо Цзюэ вдруг показалось, что один этот шаг отделяет его от пропасти или края земли; налитые свинцом ноги отказывались повиноваться.
…Надо попробовать… Какой бы ни была развязка, он примет её. Пусть его гложет вина и совесть, пусть ему нечего сказать в свое оправдание, но если он не попытается, то до конца дней своих не найдет покоя.
Кажется, она когда-то говорила: тот, кто не смеет даже попытаться, — трус.
Руки, прижатые к полам халата, сжались в кулаки; ногти больно впились в ладони. Сяо Цзюэ заставил себя улыбнуться — спокойно, хотя в его пристальном взгляде читалась бездна. Он спросил:
— Согласишься ли ты лично перестроить её еще раз?
Цинь Чангэ подняла глаза. Её взгляд скользнул по его рукам со вздувшимися венами, затем переместился к дверям камеры. Там, не переступая порога, стоял Чу Фэйхуань, отрешенно глядя вдаль. Его изящный профиль наполовину тонул во мраке, рисуя мрачный и безмятежный контур.
Сколько печалей, сколько напрасных ран… Пусть всё, что было должно и недодано в прошлой жизни, будет стерто начисто.
А что до будущего… Пусть ответят время и душа.
— Кровная месть еще не свершилась, когда мне заниматься строительством? — Цинь Чангэ с улыбкой поднялась. — Мин Шуан остается Мин Шуан. Из-за травм, нанесенных старой памятью, пока я лишь слабая женщина, жаждущая спокойствия и уединения. Но что случится в будущем — не дано предугадать никому. Если однажды Мин Шуан что-то решит, она скажет об этом честно. А сейчас всё, что мне нужно — это свободный путь, начатый с чистого листа, чтобы найти ответ, скрытый за облаками.
Говоря это, она направилась к выходу и, остановившись перед самой дверью, улыбнулась.
— Но я надеюсь, что вы, господа, позволите мне осуществить задуманное.
Медленные шаги эхом отдавались в глубоких коридорах тюрьмы, и казалось, будто идет толпа.
Выйдя из камеры «Цзя», Цинь Чангэ наотрез отказалась от предложенной Сяо Цзюэ помощи. Первым делом она потребовала осмотреть камеры, где содержались остальные.
Когда дверь камеры «Бин» распахнулась, Сяо Цзюэ отшатнулся.
Лицо Чу Фэйхуаня стало мертвенно-бледным.
Лишь Цинь Чангэ осталась стоять на пороге, заложив руки за спину. Пляшущий за её спиной свет факелов придавал её лицу некоторый румянец, но глаза оставались черными и бездонными, как пропасть.
Огонь бился и плясал, яркий и живой.
Но его яркость меркла перед режущим глаз багровым цветом, залившим камеру.
Ад на земле.
Повсюду куски плоти, мозговое вещество, кровь, обрубки тел. Пряди волос колыхались в лужах крови, что были настолько густыми, что, казалось, медленно переливались через край. Тела застыли в самых причудливых позах: кто-то разбился о стену, кто-то задушил сам себя, но большинство погибли, терзая друг друга. Пальцы одного вонзились в глазницу другого, зубы мертвеца перекусили чужой язык, вырванные внутренности были разбросаны повсюду. Кровавое зловоние ударило в лицо мощным цунами, стоило двери приоткрыться лишь на дюйм.
Раздался резкий стук — свет факела на мгновение померк. Стражник, державший огонь, не вынес этого тошнотворного ужаса и выронил факел из рук.
В наступившей глубокой темноте на лицах людей не осталось ни кровинки.
Сяо Цзюэ пошатнулся и сорвавшимся голосом произнес:
— Как же так… как же это случилось…
— Звуковая смерть, — спокойно ответила Цинь Чангэ.
Сяо Цзюэ вздрогнул. Голос его прозвучал хрипло:
— Та женщина? Давешняя?
— Она самая, — буднично подтвердила Цинь Чангэ. — Искусная и невероятно сильная. Я давно не встречала столь могучего противника.
Сяо Цзюэ даже не слушал её слов. Он лишь оцепенело бормотал:
— Но этот звук… эта смерть… а ты… ты ведь тоже…
Цинь Чангэ повернулась к нему и улыбнулась:
— Я всё слышала.
Он отступил на шаг, ударившись спиной о железную дверь. Гулкий лязг металла о стену разнесся по коридору подобно реву, но Сяо Цзюэ словно не заметил этого. Он застыл в оцепенении и внезапно замолчал. Его спина, прежде прямая как клинок, в этот миг казалась надломленной.
Спустя долгое время он тихо выговорил:
— Я ошибся…
Цинь Чангэ сделала вид, что не расслышала.
Сяо Цзюэ поднял голову, посмотрел ей прямо в глаза и повторил:
— Я был неправ…. Прости.
С легким вздохом Цинь Чангэ ответила:
— Одно наложилось на другое, к тому же вмешались третьи силы. В этом нет твоей прямой вины.
В соседней камере содержалась вдова Дун Чэнцзя. Поскольку она была женщиной, её заперли отдельно. Губы Сяо Цзюэ зашевелились, он хотел что-то сказать, но в итоге промолчал.
Дверь распахнулась, и на этот раз даже Цинь Чангэ вздрогнула.
На железной стене напротив входа кровью были выведены огромные иероглифы, дышащие яростной жаждой убийства. С каждой черты всё еще стекали густые капли крови, а исходящая от них зловещая обида, казалось, была способна пробить эти железные стены и достичь самих небес!
«Сяо Чэнь, мы с мужем обязательно придем за тобой!»
У самой стены стояло тело вдовы Дун, не желая падать даже после смерти.
Долго вглядываясь в труп, Цинь Чангэ медленно произнесла:
— Это была необыкновенная женщина. Из всех свидетелей она единственная, кто вызвался добровольно, без всяких угроз, шантажа или обещаний. Годами она носила при себе обломок кости своего мужа и его предсмертное письмо, написанное кровью. Днями и ночами она помышляла лишь о мести, не зная покоя ни единой ночи. Мы видели тот обломок кости — он был черным от яда.
— Это истинно преданная женщина, чья воля подобна буре. — Цинь Чангэ подняла взгляд вверх, и в её глазах вспыхнул холодный блеск, словно она хотела прозреть сквозь железный потолок саму бездну ночного неба. — Перед остальными я чувствую вину, хотя у многих из них были свои корыстные цели. Теперь, когда всё кончено, я, разумеется, позабочусь об их семьях. Но эта женщина… всё, чего она желала в этой жизни — это месть. А я втянула её в это, и она кончила вот так. «Я не убивал Божэня, но Божэнь умер из-за меня».
Лицо Сяо Цзюэ исказилось от боли. Стоя между двумя камерами, он еще раз обвел взглядом горы трупов и море крови. В тишине был слышен отчетливый хруст его сжимающихся кулаков. Наконец он глубоко выдохнул и ледяным тоном скомандовал:
— Слушай мой указ.
Прибывший Сяхоу Цзюэ немедленно склонился в ожидании приказа.
— Чжао-ван Сяо Чэнь виновен в обмане государя, убийстве невинных и безрассудном попрании законов. Он плел интриги и возводил напраслину на честных людей. Лишить его титула вана. Сяхоу Цзюэ, тебе надлежит отправиться в его поместье для описи имущества. Самого Сяо Чэня временно заключить в тюрьму Тайби до окончательного решения суда.
Сяхоу Цзюэ вздрогнул и склонился еще ниже. Повторив указ без единой ошибки, он поспешно удалился.
Цинь Чангэ усмехнулась:
— Почему же не упомянуто обвинение в покушении на Императрицу Жуйи?
— Я не собираюсь его выгораживать, — с мукой в голосе ответил Сяо Цзюэ. — Но ты и сама не представила улик, прямо указывающих на то, что он пытался тебя убить… Чангэ, твоя цель ведь не он, верно?
— Он принц крови, и по законам империи имеет право на снисхождение из-за своего статуса и родства, — бесстрастно проговорила Цинь Чангэ. — Мне нечего добавить. Воля Небес сурова, не стоит её недооценивать. В мире всё предопределено, и для некоторых людей наказание может быть страшнее смерти. Однако у меня есть одна просьба: на время его пребывания в Тайби, посели его в ту самую камеру, где сидела я.
Как только они вошли во дворец Лунчжан, то увидели Баоцзы, безмятежно спящего на императорском ложе. Цинь Чангэ наклонилась и посмотрела на его раскрасневшуюся во сне мордашку.
— Гляньте на него, дрыхнет без задних ног, — с кривой усмешкой сказала она. — Его бы уже сто раз продали, а он и не заметил бы. «Переживал» он за меня, как же. Бездушный мальчишка.
— Кого это тут продали? — Баоцзы внезапно распахнул глаза. — Тебе помочь деньги пересчитать?
— Тебя и продали, — отрезала Цинь Чангэ. — И выручки никакой, одни убытки.
Баоцзы покосился на Сяо Цзюэ, расплылся в улыбке и, обхватив Цинь Чангэ за шею, зашептал ей на ухо:
— Какие убытки? Погоди, наступит завтра — я его с трона скину! Императоры приходят и уходят, а в этом году очередь нашей семьи. Я тебя сделаю вдовствующей императрицей: по понедельникам, средам и пятницам я буду править за занавеской, по вторникам, четвергам и субботам — ты будешь слушать доклады. А в воскресенье пусть он отвечает за решение всех проблем. Мы с тобой, братан, будем съедать по триста восемьдесят блюд в день — пока по миру его не пустим, не успокоимся!
— Да замолчи ты! — Цинь Чангэ сочувственно взглянула на Сяо Цзюэ, который благодаря отличному слуху стоял теперь с весьма странным выражением лица, и шлепнула сына по попе. — Переслушал сказок на ночь, вот и болтаешь лишнего. Какой я тебе «братан»? И что это за «ты за занавеской, я на докладах»? Где твой интеллект?
Баоцзы развел руками:
— А что я могу сделать? Я отстал от жизни… я чувствую внутреннюю пустоту… Я ведь только что узнал, что я наследный принц, еще не привык. Кстати, а что вообще положено делать принцам? Ты вроде упоминала что-то такое… «Битва девяти драконов за престол»?
— О-о, — Цинь Чангэ искоса взглянула на Сяо Цзюэ. — Если тебе скучно, можешь предложить отцу завести тебе еще восьмерых братишек и устроить версию «Девяти драконов» западного-лянского разлива. Только не забудь: второй должен быть бездарным, третий — фанатом литературы, четвертый — язвительным и холодным, восьмой — добродетельным, но скрытным, девятый — коварным, десятый — безрассудным, тринадцатый — благородным рыцарем, а четырнадцатый — доблестным воином… Ой, вот незадача: ты ведь старший? Получается, самый глупый?
Баоцзы тут же запротестовал:
— Что за дела? Зачем плодить столько? Он что, племенной жеребец?
Цинь Чангэ многозначительно улыбнулась, покосившись на Сяо Цзюэ. Баоцзы с сомнением оглядел отца, внезапно вспомнил о профессиональной деятельности «старика», осознал масштаб и тоже окинул его взглядом с ног до головы, хитро и крайне ехидно хихикнув.
…Сяо Цзюэ окончательно запутался в этом невообразимом диалоге и странных переглядываниях матери и сына. Он понял лишь то, что речь шла о его гареме, и невольно слегка покраснел. Он подумал: «Неужели Чангэ обсуждает с сыном даже такие вещи? Неудивительно, что этот малец в свои несколько лет не стесняется в выражениях».
Затем он подумал о том, что после ухода Чангэ все наложницы остались во дворце, и испугался, что она может превратно это истолковать. Ему очень хотелось объясниться, но при сыне язык не поворачивался. Вдруг он услышал голос Цинь Чангэ:
— Фэйхуань, ты куда?
Сяо Цзюэ ошеломленно обернулся и только сейчас заметил, что Чу Фэйхуань уже направился к выходу из зала. Чангэ провожала его спину сложным взглядом.
Остановившись у самого порога, Чу Фэйхуань не обернулся, лишь тихо произнес:
— Поздравляю Ваше Величество с воссоединением семьи. Теперь, когда Чангэ в безопасности, мне здесь делать нечего. Позвольте откланяться.
Голос его был спокоен, он стоял спиной к присутствующим, и никто не видел той бездонной тоски в его чистых глазах. Цветы сердца давно опали, аромат былых времен на одежде выветрился… Былая глубокая ненависть, как и глубокая любовь, должна быть похоронена. Те, кто воссоединились, смеются и любят друг друга — теперь он не смел даже мечтать о месте рядом с ними. Но он надеялся, что ему хотя бы не придется на это смотреть.
…Уйду, и пусть их счастье станет полным. Зачем здесь лишний человек, напоминающий о былом уродстве?
Чу Фэйхуань поднял голову. Лунный свет, прозрачный как вода, омывал его прекрасное лицо. Он и сам был подобен бледной луне, освещающей одинокие башни и те безмолвные, подавленные сны, в которых всё больше горечи.
— Нет, — отрезала Цинь Чангэ. — Если уходить, то вместе.
Сяо Цзюэ вздрогнул, не успев вставить ни слова. Цинь Чангэ уже обернулась и, пристально глядя на него, четко произнесла:
— Я уже говорила: Мин Шуан остается Мин Шуан. Поверь, у меня есть причины так поступать. Я хочу, чтобы всё началось с чистого листа.
Сяо Цзюэ вцепился в кованую рукоять золотой курильницы в форме дракона, не обращая внимания на то, как острые чешуйки впиваются в ладонь. Он воскликнул:
— Но дай и мне честный шанс! Чангэ, я виноват перед тобой, я не смог сдержать данных обещаний. Я знаю, в твоем сердце живет обида, и я не могу заставлять тебя или требовать твоего возвращения. Но Чангэ… ради тех лет, что мы провели душа в душу, ради нашей прежней любви, ради Жун-эра… ты должна дать мне хотя бы шанс!
— Я не виню тебя, — улыбнулась Цинь Чангэ. — Небо — это шахматная доска, звезды — фигуры. Партия, в которой мы оказались, охватывает шесть государств; одному человеку не под силу её удержать. Какой смысл винить тебя? Что же до шанса… Хорошо. Я не вернусь во дворец, но останусь в твоем поле зрения иным, законным и открытым способом. Так будет удобнее действовать в будущем. И Жун-эр сможет часто навещать тебя — ты можешь официально раскрыть его личность.
— Что ты имеешь в виду? — глаза Сяо Цзюэ блеснули. — Жун-эр вернет себе статус, а ты? Наследник «воскрес», но как объяснить, куда делась Императрица?
— Есть много способов это объяснить, — улыбнулась Цинь Чангэ. — Поступай, как сочтешь нужным. У меня лишь один совет: сходи и поговори с Сяо Чэнем.
— Хм?
Цинь Чангэ медленно перевела взгляд в сторону тюрьмы Тайби. В её глазах смешались отвращение и сомнение.
— Возможно, если ты пойдешь сам, то узнаешь нечто… неожиданное?
Эта ночь была столь мимолетной — и столь бесконечной.
Короткой, как лучшие воспоминания былых лет, и долгой, будто целая жизнь.
Сяо Чэнь сидел на том же месте, где до него сидела Цинь Чангэ. Он запрокинул голову, наблюдая, как лунный свет квадрат за квадратом ползет по потолку, уходя всё дальше, в недосягаемую даль. Вдруг он очень спокойно улыбнулся.
Люк в потолке уже починили — латники Тайби работали воистину быстро.
Просидев в позе лотоса какое-то время, Сяо Чэнь молча поднялся и взял масляную лампу — стражник принес её, учитывая особый статус узника. Он еще раз принялся внимательно изучать надписи на стене.
Он читал очень сосредоточенно, словно хотел впитать каждое слово, пропустить через себя и выжечь их в сердце — вместе с кровью и ненавистью.
— Жуйи… Цинь Чангэ… — прошептал он, и голос его походил на стон.
Пламя свечи дрогнуло, осветив его благородное лицо. Взгляд, наполовину скрытый тенью, был полон леденящей тоски.
— Ты хочешь заставить меня заговорить… — на его губах медленно расцвела усмешка. — Но с чего бы мне радовать тебя? Я. Ничего. Не. Скажу.
— В будущем… — в его улыбке проступила злоба, а затем — странный, почти лихорадочный восторг. — В будущем ты еще поплачешь…
Но восторг быстро угас. Видимо, вспомнив о чем-то, он внезапно мелко задрожал.
— Нет… нет…
Он широко раскрыл глаза, будто воочию увидел жуткую картину грядущего, подступившую вплотную. В глубине его зрачков отразился серый, первобытный ужас.
Долгое время Сяо Чэнь сидел, обхватив колени и низко опустив голову. Длинные черные волосы рассыпались по костлявой спине. В этой позе предельной защиты он намертво запер внутри себя фразу, готовую сорваться с губ, и всё свое невыносимое молчание.
…Сяо Цзюэ уже давно наблюдал за ним у дверей камеры.
Ранее Сяхоу Цзюэ докладывал: когда он прибыл в поместье оглашать указ, Чжао-ван в одном нижнем платье, с распущенными волосами, в одиночестве играл на цине в павильоне посреди пруда. Выслушав волю императора, он лишь безучастно хмыкнул, долго смотрел на струны под своими руками, а затем резким взмахом рукава сбросил инструмент в воду.
Цинь ушел на дно, не подняв даже брызг. Бесценный инструмент был утрачен навсегда.
«Струна порвана, дивный звук затих. Раз больше некому слушать — к чему его хранить?»
Это было единственное, что сказал Чжао-ван, глядя на неподвижную гладь озера.
Сяхоу Цзюэ передал слова, взгляд и позу вана во всех подробностях и после доклада долго не смел поднять головы. Император стоял, глядя куда-то вдаль, его спина была как всегда прямой, но гвардейцу показалось, что в этот миг в душе Государя что-то с треском оборвалось.
После этого Сяо Цзюэ приказал вести его в Тайби. Позади шел Юй Хай, неся на золотом подносе нефритовую чашу и кувшин, в котором плескалось вино цвета темной бирюзы.
Сяхоу Цзюэ не смел даже взглянуть на это вино. Отперев дверь, он поспешно отступил.
Застыв на пороге, Сяо Цзюэ помедлил, а затем медленно вошел внутрь.
Сяо Чэнь поднял голову на шум. Увидев брата, он не удивился и лишь усмехнулся:
— Ты пришел быстро.
Его взгляд упал на вино в руках евнуха. Лицо Сяо Чэня на мгновение изменилось, а затем он крайне странно улыбнулся:
— Хорошо. Вино — это хорошо.
Пальцы Юй Хая слегка дрожали. Он внимательно следил за лицом узника, вспоминая напутствие, которое Цинь Чангэ дала ему перед уходом из дворца Лунчжан. По лбу евнуха, капля за каплей, катился холодный пот.
Он замер в тени, не шевелясь.
Откинув полы халата, Сяо Цзюэ сел напротив брата. Некоторое время он молчал, пристально глядя на него, и наконец произнес:
— А-Чэнь, зачем ты довел до этого?
— Я не понимаю, о чем ты, — Сяо Чэнь уже вернул себе самообладание и привычную мягкую улыбку. — Государь, я не хочу сейчас обсуждать свои «злодеяния». Всё в твоей власти. Если в тебе осталась хоть капля братской любви — посиди со мной в последний раз, просто поговорим по-семейному.
Сяо Цзюэ вздрогнул. Его взгляд скользнул по кувшину. Он понял, что Сяо Чэнь ошибся в намерениях брата, но объясняться сейчас не было сил — скоро тот и сам всё поймет.
Он лишь слегка кивнул:
— Говори.
— О чем говорить? — Сяо Чэнь позволил Юй Хаю наполнить свой кубок. Он медленно поднял его, подставив под лунный свет; сияние отразилось от нефритовой чаши, сделав лицо принца мертвенно-бледным. Он помолчал и вдруг улыбнулся: — Есть много слов, что годами таились в сердце. Каждую ночь я прокручивал их в мыслях, думая, как было бы чудесно однажды всё тебе рассказать… Но когда этот последний шанс настал, я вдруг понял: говорить уже нельзя. Да и бессмысленно.
И правда, о чем говорить?
О той бессонной ночи много лет назад? Когда он, вспомнив рассказы служанок о саде Мэйюань, прокрался туда посмотреть на цветы. Слива цвела дивно: нежно-желтые, бледно-красные, кипенно-белые лепестки на фоне прозрачного неба… И в этом морозном воздухе вместе с ароматом летел блеск меча.
Меч сверкал, точно белая молния, стремительный, как стрелы бога Хоу-и, и сдержанный, как холодный блеск океана. Тот юноша — стройный, крепкий, с легкой и живой походкой — вращал тяжелый клинок, будто перышко. Сияние вихрем кружилось вокруг него: то танец феникса, то полет дракона, то размашистые мазки великого каллиграфа, в каждом из которых — величие и воля. Цветы сливы, сорванные с ветвей силой меча, кружились в воздухе и, изрубленные в ароматную снежную крошку, осыпали его с ног до головы.
Тот запах цветов на его плечах… С тех пор этот аромат не покидал Сяо Чэня, без спроса являясь в его сны.
Или говорить о часах в кабинете?
Брат не любил книги, считал уроки наставника пустой тратой времени, которое можно провести за мечом. И он делал задания за него: сначала писал за брата, потом за себя. Так он и выучился писать почерком, точь-в-точь как у него. Заданий было много, он всё писал и писал, пока рука не начинала ныть. А потом брат влетал в комнату вихрем и совал ему плод: «На! С самой верхушки сорвал! Самый большой и красный!»
…Он потер запястье — оно будто до сих пор ныло. И плод тот был нестерпимо кислым… Он съел его весь до кусочка, улыбаясь брату, а тот улыбался в ответ, сглатывая слюну.
На том дереве был всего один плод.
И за всю жизнь он больше не пробовал ничего подобного…
Или поведать об инее на мосту Сябань?
Когда он узнал от сестры Цзин, что брат уезжает, было уже поздно. Боясь не успеть, он выбежал из дома среди ночи, не накинув плаща, в одних легких туфлях. Он ждал долго, пока не увидел его и её. Мужчина и женщина, черное одеяние и снежные шелка — они мчались сквозь кленовый лес, тронутый ранним осенним инеем. Клены полыхали багрянцем, но их красота меркла перед красотой этой пары. Ослепительно прекрасные люди… Тогда он увидел её впервые. Глядя на эту холодную женщину, чей взор так странно не вязался с улыбкой, он понял: она станет его врагом на всю жизнь.
Он побеждал, но в итоге всё равно проиграл.
В тот год, вернувшись домой, он тяжело заболел. Холод пробрался в легкие, развилась чахотка, которую не могли излечить лекари. На самом деле, даже без этой тюрьмы, жить ему оставалось недолго…
Сяо Чэнь тихо рассмеялся.
Стоило ли оно того? Да, стоило.
В его лице смешались скорбь и восторг, тоска и удовлетворение. Глядя сквозь глаза Сяо Цзюэ, он видел далекое будущее, которого ему, возможно, уже не суждено коснуться.
Сяо Цзюэ всё это время наблюдал за ним, терпеливо деля с братом его молчание. Увидев эту горькую улыбку, он не выдержал:
— А-Чэнь, зачем ты…
— Я же сказал, что не хочу сегодня об этом говорить, — Сяо Чэнь прервал его, качнув кубком. Он улыбнулся: — Брат, ты пришел убить меня и ждешь откровенности? Твой младший брат не так прост.
Сяо Цзюэ горько усмехнулся. В его взгляде не было коварства.
— Ты думаешь, это яд? Неужели я такой человек? Не веришь? Я выпью с тобой.
Он потянулся к кувшину, но Сяо Чэнь остановил его руку.
Прищурившись, принц посмотрел на Императора:
— Виноват, я плохо подумал о старшем брате. Позволь мне самому налить тебе вина в знак извинения.
Сяо Цзюэ разжал пальцы и улыбнулся:
— Что ж, ладно.
Сяо Чэнь медленно наполнил кубок брата, затем поднял свой:
— Мы давно не пили вместе. До дна.
— До дна!
— Государь!
Внезапный выкрик Юй Хая заставил Сяо Цзюэ вздрогнуть. Старый евнух вытянул руку, преграждая путь кубку, который Император уже поднес к губам.
Лицо старика было покрыто потом, он в ужасе смотрел на колышущееся вино, будто это была не влага, а разъедающая кости отрава.
Сяо Цзюэ опешил и уже готов был разгневаться, но, увидев состояние слуги, осекся. Сяо Чэнь напротив лишь холодно усмехнулся:
— Боишься, что я подсыпал яд?
Сяо Цзюэ нахмурился:
— Юй Хай, ты с ума сошел?! Страх потерял — так дерзко прерывать государя!
— Государь! — старый евнух рухнул на колени. — Это… это наказ госпожи Мин… Ваше Величество — опора Поднебесной, нельзя рисковать… Прошу, позвольте старому рабу… позвольте мне первому испробовать…
При упоминании имени Мин Шуан Сяо Цзюэ нахмурился, а холодная усмешка Сяо Чэня стала еще более зловещей.
Юй Хай сделал вид, что ничего не заметил. Видя молчаливое согласие государя, он дрожащими руками выудил из-за пазухи серебряную иглу, данную ему Цинь Чангэ, и опустил её в кубок Сяо Цзюэ.
На ярко сверкающем серебре отчетливо проступила черная полоса.
Яд!
Сяо Цзюэ резко вскинул голову, его пылающий взгляд впился в Сяо Чэня!
Сам же Сяо Чэнь застыл на месте, словно громом пораженный.
Пронзительно глядя на брата долгие мгновения, Сяо Цзюэ молча встал, одним ударом ноги опрокинул кувшин и кубки и, не оборачиваясь, вышел вон. Он шел так стремительно, что поднятый им вихрь задул и без того слабое пламя свечи.
Никто не видел, как единственная слеза Сяо Цзюэ упала в холодную пыль тюремного пола.
Тьма, точно занавес, с шумом опустилась на камеру, скрывая искаженные потрясением лица. Сяо Чэнь замер в темноте. Спустя вечность он медленно протянул руку, пытаясь нащупать осколки разбитого кубка. Его суставы будто окоченели в одно мгновение, каждое движение сопровождалось едва слышным хрустом.
В конце концов он закинул голову и разразился долгим хохотом.
В этом смехе слышались лишь ярость и надрыв.
— Хорошо! Хорошо! Какая же ты… —
Конец третьего года девиза Цяньюань выдался неспокойным. Это был финал года, когда подспудные течения всколыхнули всю муть со дна; конец года, чье влияние было обречено эхом отозваться в грядущих десятилетиях, затронув все шесть государств Поднебесной, породив пламя войн, борьбу за власть и неисчислимые страдания простого люда.
В этом году небо над империей, долгое время затянутое тенями, внезапно окрасилось багряными всполохами из-за одной-единственной жалобы, поданной женщиной в простом платье. Одним решительным жестом она сумела подорвать самые основы власти самого доверенного и могущественного принца империи.
И эти тектонические сдвиги, невидимые на первый взгляд, подобно трещинам на льду, будут беззвучно расползаться в грядущие годы.
Грянул гром, всколыхнулись девять провинций.
В четвертый день двенадцатого месяца третьего года Цяньюань указ был обнародован на всю Поднебесную: «Чжао-ван Сяо Чэнь за обман государя, убийство невинных, безрассудство в делах и возведение напраслины на честных людей лишается титула вана и приговаривается к пожизненному заключению во дворце Аньпин».
Одновременно в указе значилось, что пожар во дворце Чанлэ был делом рук злоумышленников, однако Небеса хранили мать нации: Императрица Жуйи жива, а наследный принц Минсюань невредим. Верные подданные Императрицы, преодолев немыслимые трудности, спустя годы вернули наследника в Западную Лян. Ныне принц вновь занял дворец Гуаньхуа, и в первый день нового года состоится церемония его официального провозглашения. Что же до Императрицы, то из-за тяжелых ран, полученных три года назад, она пребывает в заморских землях для восстановления сил, и её фениксовый кортеж вернется, как только она оправится.
Народ Западной Лян, услышав вести, ликовал. Три дня люди стихийно праздновали на улицах: император правил многие годы, но оставался бездетным, и вся страна тревожилась о престолонаследии. Теперь же, когда наследник вернулся и будущее династии было обеспечено, как можно было не радоваться?
Тысячи людей хлынули в храм Сэнхэ, наперебой вознося молитвы за здравие матери нации. Бесчисленные паникадила и лампады были зажжены перед ликом Будды с просьбой о скорейшем возвращении Императрицы-основательницы.
…
Новый год принес новое дыхание. Первые лучи январского солнца коснулись расписанной стены в заднем дворе похоронной лавки.
Там, на стене, уже распустился первый цветок персика.
Цветок был нежным и розовым, а ветвь — крепкой и изящной. Женщина в легком платье, чьи одежды плавно колыхались на ветру, пристально смотрела на этот цветок. Её взгляд был глубоким и далеким, словно плывущие по синему небу облака.
Услышав за спиной скрип колес, она обернулась. Её улыбка была подобна расцветающему персику.
— Кажется, что всё закончилось, но на самом деле — всё только начинается.
Добавить комментарий