Тюрьма Тайби. Величественные стены, глубокие железные своды. Тюремный замок окружали рвы шириной в несколько чжанов, наполненные «тяжелой водой», способной в мгновение ока превратить живого человека в груду белых костей. По четырем углам высились дозорные башни, на которых круглый год во все стороны света были нацелены «Арбалеты, преследующие ветер» — самое мощное и передовое оружие империи Западной Лян, созданное на основе «Божественных самострелов Ветра и Дождя», принадлежавших когда-то школе Императрицы-основательницы. Стены и внутренние помещения были пронизаны бесчисленными механизмами и ловушками, а три тысячи воинов в тяжелой броне день и ночь несли стражу под несмолкающий гул шагов и вечный свет факелов.
Самым странным было то, что у этой тюрьмы не было дверей.
Вернее, сказать «не было» — не совсем верно. Входы были подвижными, скрытыми внутри массивных стен. Каждый день комбинация механизмов менялась, и положение ворот становилось иным. Чтобы открыть их, три высших начальника Тайби должны были прибыть одновременно и каждый — привести в действие свою часть механизма. Эту систему разработала сама Императрица-основательница — женщина мудрая, прозорливая, коварная и непредсказуемая, создавшая этот проект на пустом месте.
Это была «тюрьма внутри тюрьмы» высшего разряда. Здесь содержали преступников, чьи дела касались безопасности государства или чести императорской семьи. Согласно историческим хроникам, за сотни лет в это «железное узилище» попадали немногие — в среднем один гость раз в пятьдесят лет, но еще никто не выходил оттуда живым. Одним из знаменитых обитателей этого чистилища был Юн-ван Юань Вэй, который из-за подозрений внутри клана развязал кровавую бойню, убив десятки тысяч людей и построив свое поместье на горах костей, прежде чем был заколот собственным родственником; после смерти ему дали посмертное имя «Сяо» — Сова.
Оказаться в одном списке с такими печально известными злодеями и увидеть свое имя, вписанное киноварью в реестр узников Тайби, Цинь Чангэ сочла бы за великую честь, будь она простой служанкой Мин Шуан. Но для истинной Жуйи… что ж, это было крайне унизительно.
Тонкий луч лунного света падал из крошечного окна под самым потолком — окна столь малого, что в него не пролез бы даже зад Баоцзы. Свет ложился тусклой серой полосой на железный пол. Цинь Чангэ посмотрела на окно, сделанное из «ясного железа» Красной реки, затем на стены из чистого железа, в которых невозможно было проковырять даже крохотную дырочку, и мысленно обругала создателя тюрьмы за бесстыдное коварство. Она опять забыла, что перестройка этой камеры была плодом её собственных трудов в прошлой жизни.
Ладно… В том, что всё вокруг железное, был один плюс: здесь точно не водилось крыс.
И не было никаких звуков. Совсем.
Цинь Чангэ была женщиной весьма ядовитой — это факт, не требующий лишних слов. Еще за две жизни до этой она знала, что абсолютная тишина обладает сокрушительной силой для человеческого разума. Если не считать глухих, привыкших к безмолвию, обычный человек в условиях полной темноты и тишины через определенное время начинает видеть странные галлюцинации, что в итоге приводит к безумию. Поэтому она когда-то установила правило: никому не приближаться к камерам и не издавать ни звука, поддерживая абсолютное безмолвие, пока узник не лишится рассудка. Это воистину называлось: «сам посеял — сам и пожинай».
На самом деле, если бы Сяо Чэнь не торопился, ему достаточно было бы приказать закрыть окошко в потолке. Максимум через неделю, даже обладая сильной волей, Цинь Чангэ — лишенная сейчас мощной внутренней силы нэйгунь для защиты разума — неизбежно начала бы бредить, как он того и желал.
М-да… возможно, скоро кто-нибудь придет и закроет это окно.
Вокруг было тихо. Тишина была глубокой, как в ледяной бездне или на кладбище. Она невольно вызывала мысли о белых костях, крови, призраках и бесшумно парящих огнях; о событиях прошлого, которые, казалось, давно забыты, но с которыми совсем не хочется встречаться вновь.
…В этой абсолютной тишине издалека внезапно донесся слабый стук.
Монотонный, сухой и странный. Сначала он шел в определенном ритме, затем сбился в беспорядочную дробь. Спустя время ритмичный стук возобновился. Частота была крайне причудливой; в этой мертвой тишине звуки казались призрачными и неуловимыми, точно плывущие облака. Просто удары, но для ушей человека, пребывающего в гнетущей тьме, они звучали то как крик того, о ком тоскует душа, то как зов матери к сыну-скитальцу, то как плач женщины или вздох мужчины. Звуки дрожали в холодном ночном воздухе — то ли истина, то ли морок… заставляя невольно навострить уши и вслушиваться изо всех сил.
В призрачном свете глаза Цинь Чангэ сверкнули, подобно жемчужинам ночного сияния.
Она вдруг холодно усмехнулась.
Поднявшись, она, пошатываясь, нащупала стену. Попробовала провести рукой — так и есть, поверхность необработанного чугуна была неровной, и любое прикосновение оставляло белёсый след.
Цинь Чангэ обточила ногти об угол стены, придав им остроту, и с предельной серьезностью принялась царапать:
«Дурак Мин Шуан была здесь».
Подумав, она продолжила:
«Иньчэн — дурак первой степени, не узнавший собственную жену в лицо. Проклинаю тебя: рано или поздно и ты сюда заглянешь».
Иньчэн — это было «второе имя» (цзы) Сяо Цзюэ.
Склонив голову набок и размышляя, Цинь Чангэ нахмурилась и пробормотала: «Дурак первой степени… почему мне кажется, что здесь что-то не так? В какую игру ты играешь?»
Она тряхнула головой — ладно, неважно.
Подумав еще немного, она снова принялась за стену:
«Младший брат, эти строки для тебя. Думаю, рано или поздно ты их увидишь, а если и не захочешь — я заставлю. Кстати, поймешь ли ты мой слог? Ты парень умный, для тебя это пустяк, так что не буду утруждаться переводом на высокий стиль — мне еще силы пригодятся, чтобы встретить твоих убийц. Младший брат, тот иней на мосту… было холодно, верно? Твой брат, танцующий с мечом… было красиво? Ты столько лет хранил это в сердце, но к чему? Думаешь, твой брат тоже всё помнит именно так? Не стану лгать: он помнит, но его память не имеет ничего общего с твоей. Зачем же ты так мучаешься? Неужели никто не говорил тебе: брата можно обмануть, но невестку — никогда?»
«Ты задел меня», — Цинь Чангэ писала всё азартнее. «Я не хотела тебя трогать, но ты сам напросился. И тогда, и сейчас — мы оба знаем правду. На самом деле, не ты был зачинщиком, ты лишь исполнитель на подхвате. Я затеяла этот суд лишь для того, чтобы заставить твоего наставника выдать зацепки. Знаешь ли, я никогда не любила действовать по правилам. Месть через официальную жалобу? Неужели ты думал, что я правда надеюсь решить всё законом? Пф! Но ты… то ли из-за своего нежелания проигрывать, то ли из-за какой-то тайны, которую не можешь открыть, — ты готов убивать невинных, лишь бы не разомкнуть уст. Что ты скрываешь? Младший брат, разве ты не знаешь, что шила в мешке не утаишь? Разве не знаешь, что если твоя невестка скромно назовет себя второй в искусстве интриг, то никто не посмеет назваться первым? Ты пожалеешь, честное слово. И не смотри, что я сейчас в Тайби, а ты в роскошном поместье (хотя, думаю, ты сейчас не дома — ты слишком занят подготовкой моего «тихого» исчезновения, бедняга, трудишься не покладая рук…, впрочем, ставлю один юань, что всё это впустую). Рано или поздно я подберу тебе местечко поинтереснее. Хоть ты меня и не жалеешь, я о тебе позабочусь. Здесь слишком холодно, замерзнешь — твоему брату всю жизнь кошмары сниться будут. Решено: отправишься в дворец Аньпин, холодные покои для опальных принцев. Поздравляю, ты станешь первым почетным гостем из императорского рода Западной Лян в этих стенах».
С жалостью отняв пальцы от стены, Цинь Чангэ сокрушенно посмотрела на свои ногти, сточенные вровень с подушечками. Разозлившись, она добавила:
«Мои с таким трудом отращенные ногти пали в битве с твоим упрямством. Оплатишь ущерб всем имуществом своего поместья. И еще: у твоего племянника скоро день рождения. Подари ему виллу. Спасибо».
Сверившись со временем и прислушавшись, Цинь Чангэ сменила руку и продолжила писать. На этот раз она вспоминала стихи, не забывая по инерции указывать авторство (или их вольные переложения):
«Картошка жарится с говядиной, и нечего тут разводить ветры!» (Мао Цзэдун)
«Того, кто посягнет на великую Хань, покараем, как бы далеко он ни был! Того, кто посягнет на Жуйи, сокрушим, каким бы ярым он ни был!» (У-ди, Жуйи)
«Спросишь: много ли у государя кручины? Столько, сколько евнухов в публичном доме». (Оригинал — Ли Юй, адаптация — народный гений)
«Будь у Неба чувства — Небо бы состарилось, но боюсь, ты до этого не доживешь». (Оригинал — Ли Хэ, адаптация — народный гений)
«С древних времен у красавиц много мужей, что заставляет героев умываться слезами». (Оригинал — Ду Фу, адаптация — народный гений)
«Дверь для людей крепко заперта, лаз для собак тоже заперт, и чей-то голос кричит: «Проклятье, неужели всё заперто?»»
«Не печалься, что впереди ждут враги, бойся, что за спиной притаился соперник в любви».
«Люби страну, люби семью, люби Баоцзы; берегись пожара, берегись воров, берегись младшего брата мужа». (Жуйи)
…
Цинь Чангэ смеялась, продолжая писать. Она была в самом азарте своего триумфа, когда над головой внезапно раздался резкий скрежет, и без того слабый свет померк, точно искра, вспыхнувшая на миг и канувшая в небытие. Вся маленькая железная клетка мгновенно погрузилась в абсолютную тьму и могильную тишину.
Улыбка Цинь Чангэ тут же исчезла, сменившись ледяным спокойствием. Прежнее напускное безумие испарилось без следа.
Звук, возникший в этой мертвой тишине, мгновенно привел её в состояние боевой готовности. Тонкий, странный, он обладал пугающей способностью затягивать разум. Едва прислушавшись, Цинь Чангэ поняла: это была «Звуковая смерть» иньша — техника подчинения сознания через звук!
Иньша — одна из самых причудливых техник в истории боевых искусств. По легенде, её создал «Звуковой демон» Ваньянь Циньлинь. После его смерти искусство считалось утраченным, но Цинь Чангэ знала: в Поднебесной еще остались школы, владеющие этими секретами. Большинство из них были основаны потомками многочисленных наложниц любвеобильного демона. И нет, школа Тяньцзюэ к ним не относилась.
Убивать звуком можно по-разному: одни ритмы ввергают в неистовство, другие пробуждают внутреннюю тьму, третьи заставляют сердце разорваться. Это были лучшие средства против мастеров с сильной внутренней энергией. Но была и форма, которую даже Цинь Чангэ видела лишь в теории — «массовое убийство» с использованием внешних условий.
В абсолютной темноте и тишине звук подталкивает обычного человека к галлюцинациям, заставляя его искать смерти.
Например, эти странные звуки, доносящиеся извне Тайби, где сегодня ночью должна была царить идеальная тишина.
Нынче в Тайби под стражей находились люди, не владеющие боевыми искусствами.
Противник оказался воистину силен. Цинь Чангэ во второй раз была вынуждена признать его мощь — за столь короткое время найти идеальный способ убийства, отыскать мастера почти забытого искусства и без единого следа избавиться от всех свидетелей разом…
Со стороны это будет выглядеть так, будто узники просто не выдержали давления и наложили на себя руки. Никаких подозрений. Ведь сама Жуйи спроектировала эту тюрьму так, чтобы люди из неё не выходили, а её функционал был рассчитан на то, чтобы узник медленно сходил с ума от гнета стен.
Враг лишь изящно воспользовался этой особенностью, слегка ускорив процесс.
Безупречный способ. Исполнение — вопрос считанных минут.
Жаль только, что враг не знал, кто его главная цель. Цинь Чангэ — коварная, ядовитая, многоопытная и хитрая бестия, которая становится лишь сильнее под давлением.
Как только она распознала технику звука, то поняла: нельзя просто сидеть во тьме и копить силы. Стоит начать прислушиваться — и сеть убийственного безмолвия затянется, ведя к смертельной ловушке.
Нужно занять ум. Думать, рассуждать, рассеивать внимание, чтобы выставить ментальный щит против внешнего вмешательства.
Обличения Сяо Чэня на стенах были попыткой упорядочить мысли и подозрения. Абсурдные стихи — способом оживить воспоминания о прошлых жизнях, полных опыта, который можно смаковать часами.
Звуковая смерть? Пошла прочь.
Единственное, о чем она жалела, — так это о собственной жестокости в прошлом. Она спроектировала камеры в форме зубьев пилы: каждая изолирована и находится на расстоянии от другой. Звук не проходит сквозь стены. Даже если Цинь Чангэ начнет бить в железо, создавая помехи, она не спасет остальных свидетелей.
Они… должно быть, уже мертвы?
Она тихо вздохнула. Что ж… когда выберется, придется выделить серебра, чтобы позаботиться об их женах, сыновьях, наложницах, любовницах и поместьях.
То, как она писала на стенах и хохотала, наверняка видел наблюдатель. Сейчас они гадают: действительно ли она помешалась или всё еще в здравом уме. Пока она жива, они не успокоятся.
Закрытое окно было лишь началом. Что же будет дальше?
Во тьме глаза Цинь Чангэ, обычно ясные как весенняя вода, сверкнули лукавым и опасным блеском черной лисицы.
Длинный и глубокий тайный ход. Тщательно продуманные, незаметные вентиляционные отдушины позволяли воздуху оставаться свежим, несмотря на то, что путь использовался редко.
Черный коридор был вымощен прочными каменными плитами. Звук шагов, отражаясь от стен, усиливался многократно.
Там, где зазвучали шаги, из непроглядной тьмы начали проступать силуэты. Тот, что шел первым, был маленьким и округлым.
Разумеется, это явился наследный принц Сяо, решивший последовать примеру легендарного Муляня, спасающего мать из преисподней.
Баоцзы, обуреваемый жаждой убийства, шел во главе отряда, доблестно и величественно вышагивая по тайному ходу, ведущему в самое сердце императорского дворца.
На этот раз он проявил редкую покладистость и повязал голову красной лентой — вернее, стащенным у Ци Фаня ярко-алым шейным платком. Баоцзы приметил эту вещицу совсем недавно (должно быть, подарок очередной пассии помощника) и решил, что такой цвет идеально подчеркнет его нынешнюю скорбь и ярость.
Он был очень сердит, просто вне себя от гнева! Ганде рассказал ему, что нашелся наглец, который посмел притворяться им, маленьким принцем, и обманывать людей, а матушку из-за того, что она пыталась вывести лжеца на чистую воду, бросили в темницу. Ну и дела! Неужели мир перевернулся? Неужели подделки теперь настолько обнаглели? Он, Баоцзы, — само изящество и благородство, чей облик прекрасен, как весенние цветы, и чей талант затмевает мудрецов. И хотя подражание великим неизбежно, но копировать его ради того, чтобы обижать его старушку-мать — это уже слишком! Неужели эти люди не знают, что нужно уважать оригинал?
Он шел, преисполненный праведного гнева, чеканя шаг так яростно, будто хотел каждым движением пробить дыру в земле — или прямо в голове у того «двойника».
Ци Фань толкал кресло Чу Фэйхуаня; следом за ними бесшумно двигались люди из Союза Феникса. Когда под мостом Чжаньду открылся вход в тайный ход, Ци Фань внезапно осознал, как именно Чу Фэйхуаню удалось спастись в тот роковой день. На душе у него стало немного неспокойно: «Столь важный путь… почему Государыня никогда не говорила о нем нам?»
Он мельком взглянул на Чу Фэйхуаня. Тот отрешенно смотрел на персиковую рощу у моста, и в его взгляде читалась глубокая, холодная печаль. В его чертах застыла тоска, далекая, как край земли, и близкая, как само небо; он напоминал одинокую луну, освещающую пустые покои.
…Тот секрет, что мы делили на мосту Чжаньду под опадающими лепестками персика, вскоре будет растоптан топотом множества ног.
Я продолжаю терять… но пусть это принесет спасение тебе.
Тихо выдохнув, Чу Фэйхуань успокоился, как только они вошли в подземелье. По мнению Ци Фаня, следовало разделить силы: часть людей должна была проводить их на встречу с Сяо Цзюэ, а остальные — отправиться на выручку Цинь Чангэ, ведь Сяо Чэнь ни за что не оставит её в живых.
Спустя мгновение Чу Фэйхуань негромко произнес:
— Спасти её не выйдет.
Ци Фань вздрогнул и в изумлении воззрился на него:
— Ты хочешь сказать… не нужно её спасать?
Чу Фэйхуань промолчал. Сейчас она невредима… но что будет дальше, он не знал.
Он уже однажды совершил ошибку и теперь не смел ставить её жизнь на кон, полагаясь лишь на свое необъяснимое чутье.
К тому же, устройство тюрьмы Тайби… Она лишь однажды, крайне кратко, описала ему его в те годы. Он помнил схему, но сейчас осуществить задуманное было почти невозможно.
Тогда она поведала ему, как открыть эти двери без ключей: нужны двое мастеров с запредельным уровнем мастерства, чья внутренняя энергия представляет собой единство Инь и Ян, а сердца бьются в унисон. Они должны одновременно нажать на скрытые замки руками, локтями, коленями и кончиками стоп; каждая точка тела должна двигаться безупречно и синхронно. Она говорила тогда, что во всей Поднебесной лишь они вдвоем, действуя сообща, смогут проникнуть в Тайби. Теперь же всё изменилось: одна — в темнице и лишена сил, другой — калека с тяжелыми ранами. Что они могут сделать?
Чангэ… продержись еще немного… подожди меня.
Он глубоко вдохнул и поднял голову, словно пытаясь сквозь каменный свод увидеть то, что происходит в камерах Тайби, увидеть ту, о ком болело сердце.
Наконец он твердо произнес:
— Да. Не спасаем.
Ци Фань поджал губы, в его глазах промелькнула искра гнева и замешательства, но, поразмыслив, он лишь тяжело вздохнул.
— Хорошо. Мы приложим все силы, чтобы помочь тебе проникнуть во дворец Лунчжан.
Во дворце Лунчжан тем временем царила атмосфера предельного напряжения.
После окончания совета Государь лично внес женщину в свои покои, а следом за ним бежал заходящийся в плаче ребенок. Сяо Цзюэ то и дело требовал позвать лекарей. Евнухи и служанки бросились помогать, но он не позволил им даже прикоснуться к ней, самолично уложив женщину на императорское ложе. Одна из служанок подошла, чтобы подать чай, но, мельком увидев лицо гостьи, вздрогнула от ужаса и выронила чашу. Сяо Цзюэ тут же вышвырнул её вон пинком.
Юй Хай, спотыкаясь, втащил в покои всех придворных лекарей, что были на дежурстве. Главный лекарь даже не успел коснуться лбом пола, как Сяо Цзюэ схватил его и подтащил к кровати. Лекарь, преклонив колени, принялся мерить пульс и нечаянно взглянул на лицо женщины. Его рука дрогнула и едва не соскользнула с её запястья; к счастью, он был человеком опытным и быстро скрыл замешательство, сделав вид, что погружен в глубокие раздумья.
Под обжигающим взглядом Сяо Цзюэ по лбу лекаря начал катиться холодный пот.
Один лишь Сяо Баоцзы, добравшийся до входа во дворец, сердито сопел, готовясь встретить тех, кто покусился на его «мужское достоинство» и спокойствие его матери.
— Что это за недуг?
Пульс в норме… но жизненная энергия ци крайне слаба. Как такое может быть?
Лекари один за другим прикладывали пальцы к запястью, а затем испуганно переглядывались, застыв с каменными лицами и не смея проронить ни слова.
Сяо Цзюэ обвел их грозным взглядом. Прочитав всё по их виду, он взорвался:
— Что вы столбами застыли? Выписывайте рецепт!
— Слушаемся, слушаемся… — толпа медиков, толкаясь и спотыкаясь, попятилась во внешние покои. Там они принялись грызть кисти в мучительных раздумьях. Спустя время рецепты были поданы. Сяо Цзюэ бегло просмотрел их, и лицо его тут же потемнело: один предлагал потогонное, другой — вяжущее; один советовал согревать, другой — выводить жар; кто-то предлагал укреплять силы, а кто-то — очищать организм… Рецепты противоречили друг другу — сплошная чушь, а не лечение!
Увидев его лицо, ребенок зарыдал еще горше. Раздраженный этим плачем, Сяо Цзюэ хлопнул ладонью по столу, и стопка рецептов мгновенно превратилась в пыль.
— Вон! Все вон отсюда!
Лекари, как стая перепуганных зверей, бросились врассыпную. Даже слуги, подхваченные этим вихрем гнева, поспешили низко поклониться и покинули спальные покои.
В огромном зале осталась лишь «семья» из троих: одна в обмороке, другой в слезах, третий в ярости.
Гнев Сяо Цзюэ еще не остыл. Он тяжело опустился на край ложа и при дрожащем свете свечи принялся внимательно разглядывать бледную женщину. Под ярко-желтым шелковым пологом её тонкий стан казался легким, точно облако. Изящная худоба и едва уловимый аромат не могли скрыть её очарования даже в этом беспомощном состоянии… Глядя на неё, он воскрешал в памяти призрачный образ прошлого. Сердце забилось чаще. Он смутно подумал: «Чангэ не было несколько лет… Былая гордая холодность немного смягчилась, а стать её стала лишь краше…»
Глубокая ночь, занавеси опущены. В глубине покоев мерцают свечи. За окном ветер утих, осыпав лепестки цветов — должно быть, там снова сугробы из алых и белых лепестков. В боковом приделе кто-то развел огонь и заварил чай. Этот густой, тягучий и едва уловимый аромат дурманил разум, подобно близости той, о ком он тосковал столько лет…
Сам не заметив когда, плач ребенка стих. Дворец Лунчжан погрузился в безмолвие.
Колышущееся пламя свечей окрашивало всё вокруг в багряные тона, превращая реальность в призрачный сон. Сяо Цзюэ казалось, что всё это не по-настоящему. «Наверное, это действительно сон… Столь безмолвный уход и столь внезапное появление в час моего отчаяния… Разве может быть иное объяснение, кроме того, что Небеса вняли моим молитвам и подарили мне этот ослепительный мираж?»
Мы с тобой были в разлуке слишком долго, слишком…
При свете свечей она была так близко, такая настоящая в своем спокойствии — словно знак свыше о встрече, которую нельзя упустить.
Черные волосы рассыпались по подушке. Сяо Цзюэ, полный нежности и смятения, медленно протянул руку, желая коснуться её лица…
— Докладываю!
Резкий мужской голос вдребезги разбил интимную тишину момента.
Сяо Цзюэ обернулся, его брови сошлись на переносице:
— Что случилось?
— Докладываю Вашему Величеству: во дворец Цуйвэй проникли ассасины! Императорская гвардия и внутренняя стража уже выдвинулись туда. Я лично привел отряд, чтобы охранять Ваше Величество.
— Мне не нужна защита! — нетерпеливо взмахнул рукой Сяо Цзюэ. — Ступайте туда, где враг! Охрана дворца Лунчжан надежна, не о чем беспокоиться. Возьми еще людей и обыщи всё лично!
— Ваше Величество, раз в замке убийцы, не стоит уводить стражу от Лунчжан…
— Это приказ!
Услышав сталь в его голосе, начальник стражи не посмел возражать. Поклонившись, он удалился.
Эта помеха немного разогнала туман в голове Сяо Цзюэ. Заметив, что ребенок робко стоит в углу и смотрит на него, он смягчился. Поднявшись с ложа, Император сел в кресло внешнего зала и жестом подозвал мальчика.
Ребенок подошел, утратив былую смелость и робко поглядывая на него. Сяо Цзюэ взял его за руку, ласково разглядывая черты лица. Спустя мгновение он вздохнул:
— И правда, похож на меня… — Он не удержался и потянулся, чтобы погладить нежную детскую щеку.
— Не трогай его!
Гром, прогремевший среди ясного неба!
Яростный, властный выкрик.
Занавеси с грохотом заходили ходуном. Драгоценные жемчужины посыпались на пол, раскатываясь во все стороны. Кто-то, совершенно не заботясь о сокровищах под ногами, вихрем ворвался в покои.
Нахмуренные брови, алая лента на голове веет по ветру.
Прежде чем Сяо Цзюэ успел хоть как-то отреагировать, наследный принц Сяо ткнул пальцем в «двойника» и спросил вошедшего следом Чу Фэйхуаня:
— Это он?
Стража мгновенно хлынула изо всех углов, ошеломленно взирая на двоих незваных гостей, появившихся невесть откуда. Опомнившись и вспомнив о долге, воины бросились вперед, чтобы схватить их, но путь им преградил отряд людей в черном, возникших столь же бесшумно и внезапно.
На фоне лязга стали, блеска клинков и яростных криков Чу Фэйхуань с бесстрастным лицом кивнул:
— Да. Это он.
Баоцзы засучил рукава, шагнул вперед и мертвой хваткой вцепился в ребенка.
— Проваливай! — он с яростью толкнул его. — С твоим-то кривым носом и косыми глазами вздумал мне подражать? Ты меня позоришь! Иди обратно в свою лисью нору, тренируйся еще триста лет, а потом приходи!
Повалив мальчишку на пол, Баоцзы не успокоился: он принялся старательно вытирать об его лицо свои сапоги, победно и громко хохоча.
— Сбить с ног, а потом вытереть сапоги о рожу… Вредная матушка была права: это и правда чертовски приятно!
Потерзав подделку еще немного — пока тот не зашелся в плаче, — Баоцзы с презрением отстранился. Глядя на Сяо Цзюэ, который всё это время безмолвно и задумчиво наблюдал за ним, принц залез в свой маленький нарукавный кармашек. После долгих поисков он выудил помятую банкноту и протянул её на раскрытой ладони.
— Эй, большой Император! Я возвращаю тебе деньги за те сладости. А ты — верни мне мою маму!
…
Глядя на банкноту, Сяо Цзюэ внезапно усмехнулся.
Он не взял деньги, а перевел взгляд на Чу Фэйхуаня. Спустя долгое время он со вздохом произнес:
— Значит, ты пришел… Три года назад она пропала, а ты исчез. Три года спустя ты появляешься подле другой. Когда я узнал о твоем существовании, во мне зародились сомнения… Могу ли я теперь считать свои догадки подтвержденными?
Чу Фэйхуань медленно поднял ресницы, встретив взор Государя. Когда взгляды двух мужчин — сидящего в кресле и стоящего перед ним — столкнулись, в воздухе словно посыпались искры. В глазах Чу Фэйхуаня на миг вспыхнул гнев, но в итоге он холодно ответил:
— Считайте так, как вам угодно.
Безысходность… Будь его внутренняя сила при нем, разве всё кончилось бы так? Разве пришлось бы так рисковать? Стал бы он, зная, к чему это приведет, везти Жун-эра во дворец, способствуя воссоединению этой семьи?
Старые чувства, прежние объятия — а плоды достанутся другому…
…Что ж, в нынешнем своем состоянии что он может ей дать? А Сяо Цзюэ… Его власть крепнет с каждым днем, и разум его стал зрелым. Пожалуй, он теперь с натяжкой достоин её.
И как долго еще Чу Фэйхуань сможет оставаться её защитником?
Одиночество в глазах Чу Фэйхуаня было глубоким, как далекие горы, а Сяо Цзюэ вдруг рассмеялся — открыто и облегченно.
Отсмеявшись, он, однако, тоже помрачнел, и в его чертах проступила глубокая печаль. Оцепенев на мгновение, он пробормотал:
— Я готов расплакаться… Но мне не нужны чужие шелка, чтобы утереть слезы. Только твоя «алая лента» мне по сердцу.
Со вздохом, в котором смешались радость и скорбь, он откинулся на ложе и широко раскрыл объятия, обращаясь к Баоцзы:
— Сын, иди сюда. Назови меня отцом!
Добавить комментарий