Слова прошения звучали звонко и твердо, точно сталь, бьющая по камню; в каждой строчке, казалось, вспыхивали искры скорби и гнева. Сам почерк был летящим и дерзким, будто знаки вот-вот сорвутся с бумаги, однако Сяо Цзюэ лишь слегка нахмурился. Та безумная надежда, что теплилась в его сердце, вновь немного угасла.
Это не её рука…
Погрузившись на мгновение в раздумья, он тихо выдохнул и, не глядя ни на кого, передал свиток стоящему подле евнуху:
— Читай.
Слуга почтительно принял прошение обеими руками. Стоило его взгляду скользнуть по первым строкам, как руки задрожали; он едва не повторил участь Ду Чаншэня, едва не выронив свиток на пол.
Глубоко вдохнув и крепко сжав края бумаги, евнух возблагодарил Небеса за то, что сохранил остатки самообладания и не опозорился перед ликом Государя. Он начал читать слово за словом, и голос его заметно подрагивал.
Едва первые фразы сорвались с его губ, в прежде торжественно-безмолвном зале заседаний словно взорвался гром.
Это было страшнее, чем если бы огромный валун проломил крышу Зала Великих Церемоний и обрушился на головы присутствующих.
Сотни взглядов разом впились в обвиняемого — Чжао-вана Сяо Чэня, а затем, полные ужаса и смятения, переметнулись на истицу, Цинь Чангэ, с чьего лица так и не сошла легкая улыбка.
Мелкие чиновники принялись щипать себя за бедра, гадая: неужели в Западной Лян сегодня перевернулось небо? Как всё могло так исказиться? Откуда в мире взяться столь леденящему душу событию? Высокопоставленные же сановники непрестанно переводили взоры с Императора на вана — не знак ли это? Не означает ли это, что Чжао-ван, пользовавшийся безграничным доверием и милостью, наконец начал терять почву под ногами? Неужели Государь решил, наконец, наложить руку на своего болезненного младшего брата?
«Ох… та корзина отборных мандаринов, что я на днях послал Чжао-вану, передал ли её привратник Его Высочеству? Можно ли её забрать обратно?»
«Ох… в прошлый раз я велел своей третьей наложнице напроситься в названые дочери к фаворитке Чжао-вана, вышло ли у неё? Как закончится совет, надо скорее передать, чтобы больше не смела туда соваться».
«Ох… говорят, троюродный племянник шурина моего свояка был выдвинут неким прихлебателем из свиты Чжао-вана… М-да, надо велеть слугам больше не пускать его на порог».
…
Чем дальше читали прошение, тем сильнее становился ужас. Неужели… неужели это правда? Та самая легендарная Императрица Жуйи, что якобы подожгла себя и сбежала с любовником — величайшее табу дворца, о котором все знали, но никто не смел говорить — неужели она не бежала? Все всегда считали, что Государыня, наделенная ликом богини и сердцем ракшаса, была почти демоническим существом, и кто мог ей навредить? Все верили, что те постыдные слухи и были истиной.
Неужели всё так, как написано в свитке этой девчонки? Неужели Императрица действительно давно мертва, а убийца — любимый брат Императора? Младший брат собственноручно сотворил эту семейную трагедию, убив невестку и племянника?
Но за что? Говорили, что их политические взгляды совпадали. Никто никогда не слышал о вражде между ними. Его Высочество слаб здоровьем, полгода в году не является ко двору; какие неразрешимые распри могли возникнуть у него с невесткой, запертой в глубине внутренних покоев?
Гражданские чиновники принялись скорбеть и вздыхать: «Красота не вечна в этом мире, вянут цветы и блекнет лик в зеркале…» Кто бы мог подумать, что женщина, слывшая первым умом и первой красавицей Западной Лян, уже давно обратилась в прах? И если сегодня дело не кончится миром, то Сяо Чэнь… этот изящный муж, также славившийся своей безупречной репутацией и талантами, эта «нефритовое древо» императорского дома — неужели и его ждет гибель? Неужели воистину великие таланты столь ненавистны Небесам, что им суждено лишь мелькнуть метеором и исчезнуть, развеянными ветром и смытыми дождем?
Военные же чины невольно вспомнили мятеж князей Циня и Чу. Их лица побледнели при воспоминании о коже Чу-вана, трепещущей на холодном ветру… Многие начали мыслить глубже: не является ли это обвинение лишь предлогом, когда «хотят осудить, а вины не находят»? Иначе как простая простолюдинка смогла раскопать это потрясающее основы империи дело? Как она, будучи в простом белом платье, получила дозволение войти в Золотой чертог, чтобы перед лицом всего мира требовать справедливости для покойной Государыни? И что важнее — Государь, похоже, знает эту женщину. Неужели флюгер во власти незаметно сменил направление? Или… всё это лишь заранее разыгранная партия?
Тайные течения бурлили, взгляды менялись; в этот миг сердца наполнились коварством, тени заплясали по углам, и весь этот величественный, сияющий золотом зал погрузился в атмосферу зловещей тревоги.
Все взоры были устремлены на Сяо Чэня.
Венец из фиолетового золота с бусиной из амазонита; парадное облачение гуньфу глубокого пурпурного цвета с вытканными золотом девятью облачными драконами и девятью узорами; пояс из ярко-фиолетового шелка, инкрустированный разноцветной яшмой, и подвеска из белого нефрита «баранье сало» с драконьим орнаментом… Сяо Чэнь, крайне редко облачавшийся в столь торжественные одежды, предстал перед всеми с волосами черными, как эбеновое дерево, и ликом ясным, словно луна. Его выражение оставалось привычно бесстрастным. Под перекрестными взглядами сотен глаз, полных самого разного любопытства, он держался совершенно естественно, будто обвинение в преступлении, караемом смертью, брошенное этой женщиной, не имело к нему ни малейшего отношения.
Никто не ведал, что у него на душе. Удивление? Гнев? Горечь? Было ли ему больно оттого, что Государь, которому он так преданно служил, без единого предупреждения обрушил на него этот сокрушительный удар, способный привести на плаху?
Однако его безмятежное лицо напоминало вечный лунный свет, отраженный в зеркальной глади озера, — тихая обитель, которую не потревожить ни одной волне.
Евнух закончил чтение и, поджав губы, поднял над головой свиток, края которого уже промокли от его потных пальцев. Юй Хай принял прошение и, почтительно склонившись, положил его на позолоченный императорский стол, после чего немедленно отступил в сторону.
Слегка коснувшись обложки свитка, Сяо Цзюэ медленно поднял глаза на брата.
Их взгляды встретились. Ни один не отступил. Зрачки Сяо Цзюэ были темными и глубокими, как море, а взор Сяо Чэня — туманным и переменчивым, как облака.
Лишь на мгновение задержавшись друг на друге, они отвели глаза. Сяо Чэнь спокойно вышел вперед, взмахнул полами длинного халата и опустился на колени прямо посреди зала. Он медленно снял венец из фиолетового золота и чинно положил его подле себя.
Зал снова охнул.
Чиновники в смятении переглядывались: что это значит? Неужели Чжао-ван признает вину, не проронив ни слова?
Цинь Чангэ прищурилась.
Сяо Цзюэ, поджав губы, пристально смотрел на золотой венец, лежащий на плитах пола. Спустя время он заговорил, и голос его был низким:
— Что это означает?
Сяо Чэнь совершил спокойный поклон и невозмутимо ответил:
— Поскольку на младшего брата пало столь тяжкое обвинение, ныне я — человек, ждущий суда. Какова бы ни была истина, пока подозрения не сняты, мне не подобает пользоваться привилегиями циньвана. Это необходимо, дабы соблюсти законы нашего государства.
Среди министров пронесся ропот восхищения. Чжао-ван воистину оправдывал славу мудрого и добродетельного правителя: он не дрогнул перед лицом внезапной беды и не впал в ярость от несправедливого навета. Его величие было неоспоримым. Многие тут же вспомнили, как некогда Чжао-вану было поручено пересмотреть свод законов империи. Месяцами он работал, забывая о сне и еде, и в итоге на свет появилось уложение «Наставления Лян», охватившее уголовное, гражданское и церемониальное право. Благодаря своей полноте и беспристрастности, этот кодекс был немедленно принят соседними странами за образец.
Мог ли такой человек — создатель законов, провозгласивший, что судить должны лишь «мудрые и просвещенные мужи», — первым нарушить свои же убеждения? Как мог этот столп государства, некогда настоявший на отмене порочного правила «выкупа вины» и заявивший, что «наказание за проступок не должно обходить стороной ни князей, ни высших сановников», оказаться в плену столь гнусного злодеяния?
Сяо Цзюэ, конечно, тоже помнил об этом. В его глазах промелькнула тень облегчения. Он взглянул на Цинь Чангэ и внезапно произнес:
— Прежде существовал закон: ежели простолюдин доносит на чиновника, раб — на хозяина или жена — на мужа, то даже в случае победы доноситель приговаривался к ссылке на три тысячи ли. Однако после основания Западной Лян кодекс был изменен: победивший в суде признается невиновным и не подлежит ссылке в суровые и малярийные края. Знаешь ли ты, кто первым предложил это милосердное правило?
Взгляды чиновников замелькали быстрее молний. «Неладно дело… Всем известно, что это предложил Чжао-ван. Государь не начинает допрос, а вместо этого задает вопрос, ставящий истицу в тупик. Так он подводит всех к мысли: «Чжао-ван не тот, кто станет попирать закон ради зла». Неужели в глубине души Государь всё еще на стороне брата?»
Сотни глаз уставились на величественную просительницу. Многие из присутствующих начинали карьеру в провинциальных управах и знали: в суде напор и уверенность значат не меньше улик. Ежели истец с самого начала позволит себя подавить, он неизбежно отступит и потерпит крах.
Цинь Чангэ, стоявшая на коленях, держала спину идеально прямо. Её лицо, прекрасное как весенний цветок, хранило столь же ясное и яркое выражение. Она прямо встретила взгляд Сяо Цзюэ и с улыбкой ответила:
— Это был не человек.
По залу пронесся вздох ужаса. Чиновники снова побледнели. Лишь Сяо Чэнь с нескрываемым интересом повернул голову и мельком взглянул на неё.
Брови Сяо Цзюэ взметнулись вверх, в его облике проступил гнев:
— Таков твой ответ перед ликом Императора?
— Простушка не смеет дерзить, — Цинь Чангэ смиренно склонила голову. — Мои слова означают лишь одно: закону надлежит быть беспристрастным, прямым, праведным и разумным. Первейший долг при мудром правлении — обеспечить незыблемость и справедливость правосудия. То, что истцы, подающие жалобу Государю, признавались виновными и ссылались на три тысячи ли, само по себе было законом несправедливым. Ваше Величество окружили себя выдающимися мужами, чей талант сияет подобно жемчугу; искоренение порочных порядков прежних династий — дело само собой разумеющееся. Рано или поздно кто-то должен был изжить этот недуг: не один, так другой. Заслуга здесь принадлежит не личности, ибо искоренение зла диктуется велением долга, буквой закона и чистотой правления в ясные времена. Это Путь Сына Неба, следующего воле Небес и постигающего суть вещей, а не плод усилий одного человека. Посему, кто бы ни был тем, кто убрал изъяны из уложений прежних эпох, я полагаю, что не стоит благодарить этого человека. Мне лишь надлежит радоваться тому, что я рождена в эти мирные и процветающие годы и могу греться в лучах добродетели Вашего Величества. Вот почему я сказала: «Это был не человек».
Ну и острый язык! Чиновники разом повернули головы, вновь уставившись на Сяо Цзюэ… Государь, о Государь, эта девица кажется сущим демоном. Неужели это Вы где-то её отыскали и лично наставили?
Градоначальник Ду Чаншэн украдкой взглянул на канцлера Мао Фэнъэня, старого лиса, славившегося своим коварством и изворотливостью. Старик прищурился, напоминая погруженного в медитацию отшельника — он не смотрел ни на кого. Поймав взгляд Ду Чаншэня, он, лишь ради их очень далекого родства, едва заметно шевельнул мизинцем и приложил палец к губам.
«Молчи… и смотри…» — Ду Чаншэн безмолвно подчинился.
— В таком случае, представь свои доказательства, — выслушав её, Сяо Цзюэ не высказал ни одобрения, ни порицания, лишь махнул рукой.
Евнух поднес золотой поднос. Цинь Чангэ начала один за другим выкладывать свитки, каждый раз звучно объявляя их содержание. Её чистый голос, твердый, точно удар металла о металл, разносился под сводами Зала Великих Церемоний — центра политической мощи сильнейшего государства материка Нэйчуань, места, где пересекались взоры шести стран!
— …Представляю тринадцать свитков доказательств:
Первое — свиток с показаниями великого ученого Инду Мэнь Тинъюаня о том, что в день И-вэй второй луны третьего года эры Тянби, когда погибла Государыня, он по указанию Чжао-вана притворно объявил о праздновании долголетия и устроил пир в поместье вана.
Второе — подлинник подмененной записи в книге учета населения.
Третье — свиток с показаниями ученых мужей, присутствовавших на том пиру.
Четвертое — свиток, устанавливающий личность тринадцатого гостя, Хуан Могу, чье присутствие скрывалось.
Пятое — заключение осмотра останков убитого ученого Хуан Могу.
Шестое — свиток с показаниями слуг из поместья Чжао-вана.
Седьмое — свиток с планом тайных ходов в поместье Чжао-вана.
Восьмое — свиток с показаниями вдовы бывшего начальника гвардии Юйлинь Дун Чэнцзя и вещественными доказательствами.
Девятое — свиток с показаниями возничего из поместья Чжао-вана лишь одному из них чудом удалось выжить.
Десятое — свиток с показаниями министра чинов Цзян Хуа.
Последнюю фразу Цинь Чангэ произнесла медленно и веско, будто вбивая гвоздь в гробовую тишину зала. Воздух в храме, и без того ставший ледяным от её детального перечисления, казалось, наполнился рокотом ветра и грома; в каждом слове мерещились вспышки молний. Кое-кто, пораженный этой дышащей жаждой убийства интонацией, пошатнулся от головокружения. Вспомнив жесткий тон и ясную цель поданного ранее прошения, люди окончательно потеряли всякое самообладание.
Эта женщина раздобыла столь подробные улики! Эта цепь доказательств, звено к звену, надвигалась подобно засаде со всех десяти сторон, окружая и не оставляя путей к спасению. Слушая её, все понимали: она твердо намерена загнать Чжао-вана на плаху!
Но даже при всем этом никто не ожидал, что у нее припрятан такой козырь!
Она заставила самого Цзян Хуа свидетельствовать против вана!
Цинь Чангэ подняла взгляд к своду с сорока восемью драконами и едва заметно усмехнулась. Вот в чем преимущество быть потомком императорского рода — пусть статус невысок, но влияние проникает повсюду, во все дворцы и поместья знати Инду. Сведения текут рекой, судьбы людей как на ладони. Благодаря стараниям Союза Феникса, который годами плел свою сеть, получить желаемое было не так уж трудно.
Сяо Чэнь уничтожил всех, кого мог, чтобы заставить их замолчать. Но с того самого дня, как она увидела ту надпись на стене его кабинета, был отдан приказ — задействовать все силы Союза Феникса для сбора улик. Ежели есть воля, нет ничего невозможного. К примеру, тот единственный выживший из четырех возничих… Он должен был погибнуть от яда «Билофан», но по воле случая страдал сердечным недугом и незадолго до беды купил на свои скудные сбережения немного благовоний сухэсян. Этот аромат оказался противоядием к «Билофану», и он выжил. А знакомый, через которого он достал благовония, был из лавки, тайно принадлежавшей Союзу Феникса.
Сети Небес широки; в незримом мире всё вершится по божественному промыслу.
Мэнь Тинъюань был великим ученым Инду, человеком огромного влияния. К тому же старый Мэнь был весьма изворотлив; вероятно, он заранее заключил некое соглашение с Сяо Чэнем, поэтому ван не тронул его. Что же касается тех ученых мужей, собравшихся на пиру, то они не знали истинной подоплеки, и их убийство лишь привлекло бы ненужное внимание, поэтому им сохранили жизнь. Цинь Чангэ теперь требовалось от них лишь одно: подтверждение, что в ту ночь пир действительно имел место и что Чжао-ван действительно покидал его на середине.
А Цзян Хуа… он стал неожиданностью.
Этот человек, после того как его драгоценный сынок поднес Императору «сонное зелье», узнал, что доносы на него сыплются к престолу подобно хлопьям снега. Подсчитав свои грехи, он понял, что его семье хватит и на десять смертных казней. Впав в панику, он глубокой ночью помчался в поместье Чжао-вана молить о заступничестве. Ван принял его в кабинете; они проговорили целый час и расстались, крайне недовольные друг другом — таковы были плоды изысканий Союза Феникса, стоившие немалых трудов.
Цзян Хуа возвращался в унынии, когда на полпути его перехватил Ци Фань. О том, что было дальше, нет нужды рассказывать подробно — всё свелось к классической стратегии переманивания на свою сторону: угрозы, подкуп и разъяснение того, где лежат истинные интересы.
Все эти меры и приготовления велись в строжайшей тайне. Цинь Чангэ не торопилась, выжидая идеального момента, выжидая самых веских показаний, предназначенных лишь для одних ушей, выжидая того мига, когда после долгого гнетущего молчания заговорит она — Вдовствующая Императрица Цзян.
Это была партия, которую она начала выстраивать очень давно. Чтобы завлечь императрицу Цзян в ловушку, она не жалела сил, вовлекая нужных людей и ожидая с самой осени до зимы.
Статуя Гуаньинь из фиолетового нефрита была преподнесена в дар для малой молельни императрицы Цзян. Кроме тех немногих, кто занимался этим делом, даже сам Вэньчан, лично вручивший подарок, не знал главного: эта статуя была Гуаньинь, и в то же время — нет. Это был «образ в образе» — тайное искусство Ли Нанькэ, мастера резьбы из Чжунчуаня, о котором мало кто ведал.
Ли Нанькэ родился с необычным изъяном зрения: любой предмет виделся ему раздвоенным. Обладая железной волей, этот человек, казалось бы, меньше всего подходящий для ремесла резчика, сумел стать великим мастером. Достигнув славы, он, чувствуя, что мастерство достигло предела, и всё еще ненавидя свой недуг, обратил его во благо. Он начал изучать технику «двойного лика», когда благодаря освещению, углу зрения и фактуре камня внутри одного образа скрывался другой, являя взору иное лицо.
К семидесяти годам Ли Нанькэ достиг в этом искусстве малых успехов, а к семидесяти восьми — мог явить три тени в одном изваянии. Поскольку эта техника была тесно связана с его личной особенностью, он хранил её в секрете, передав лишь старшему ученику и никогда не выставляя напоказ.
Старший же ученик Ли Нанькэ был человеком одной из ветвей Союза Феникса.
Одно изваяние — два лика. На самом деле были вырезаны два разных лица. Эта хитрость была скрыта в фиолетовом нефрите, и после празднования долголетия Цинь Чангэ велела Вэньчану постоянно задабривать Тун Шуня. Рассчитав время, когда Сяо Цзюэ начнет расследование пожара трехлетней давности, она велела Тун Шуню слегка изменить угол наклона статуи, пока императрица предавалась молитве.
Благовония «Цзянань», ценившиеся на вес золота, обладали свойством расслаблять и затуманивать разум.
В клубах сизого дыма Гуаньинь, чей лик при ином свете был полон милосердия, под новым углом являла черты ушедшей женщины, навсегда запечатленные в памяти тех, кто её знал.
Тому, чье сердце полно призраков, легко увидеть призрак и вовне.
И Тун Шунь выбрал момент для доклада с идеальной точностью.
За занавесью Сяо Цзюэ, собственными ушами услышавший бред вдовствующей императрицы, не мог более притворяться глухим. Сомнения, зародившиеся при изучении архивов, вспыхнули с новой силой — Цинь Чангэ вовремя подбросила дров в этот костер.
Так стена непоколебимого доверия к Сяо Чэню, выстроенная годами его безупречного поведения, внезапно лишилась еще одного камня.
Цинь Чангэ, знавшая Сяо Цзюэ как никто другой, вынудила его начать суд при всем честном народе, застав Сяо Чэня врасплох.
Легкая улыбка, подобная утренней росе, коснулась губ Цинь Чангэ. Среди шепота чиновников она мельком взглянула на Сяо Чэня. Тот слушал обвинения с привычным спокойствием, сохраняя вид «холодных облаков и далекой луны». Заметив её взгляд, он лишь слегка повел головой.
Его поза была… исполнена презрения.
Цинь Чангэ поджала губы, вскинула бровь и с улыбкой, ничуть не задетая его видом, перевела взгляд на помрачневшего Сяо Цзюэ.
В этом зале было множество людей, пребывавших в смятении от взрывов этих новостей и не понимавших истинной сути происходящего. Лишь трое действующих лиц сохраняли ясность ума. Сяо Цзюэ холодно усмехнулся и одним движением руки веером разложил пачку документов:
— Ты утверждаешь, что доказательств тринадцать свитков. Почему же ты объявила лишь о десяти? Где еще три?
Она ждала именно этого вопроса.
Значит… презираешь?
— Ваше Величество, — Цинь Чангэ указала рукой вперед, её голос был спокоен, но полон уверенности: — Оставшиеся три свитка — в ваших руках.
!!!
Она краем глаза заметила, как фигура Сяо Чэня едва заметно пошатнулась.
Улыбка Цинь Чангэ расцветала медленно, холодная, как лед и снег. Она плавно совершила поклон и, чеканя каждое слово, произнесла:
— Оставшиеся три свитка хранятся в императорской сокровищнице «Цзинькуй». Никто, кроме Вашего Величества, не имеет права извлекать их. Это: записи о смене расстановки внутренней стражи, список начальников караула, дежуривших в ту ночь, а также собственноручные подписи Чжао-вана и бывшего командующего в книге учета прибытия.
— Одиннадцатый свиток: записи о смене и перемещении внутренней стражи в день И-вэй второй луны третьего года эры Тянби.
— Двенадцатый свиток: список начальников караула, дежуривших во внутренних покоях в день И-вэй второй луны третьего года эры Тянби.
— Тринадцатый свиток: записи о приеме-сдаче дежурства с личными подписями Чжао-вана Чэня и Дун Чэнцзя.
— И, — Цинь Чангэ искоса взглянула на Сяо Чэня, вкладывая в слова особый смысл, — эти три свитка находятся в руках Вашего Величества.
Намеренное, тяжелое повторение и подчеркивание фактов создавали колоссальное давление. В застывшей, мертвенно-ледяной атмосфере зала Цинь Чангэ подняла голову, в упор глядя на Сяо Цзюэ.
Это была безмолвная битва, схватка без пролития крови. Ни ты, ни я — никто из нас не может позволить себе нежную слабость. Ты не в силах этого сделать? Тогда я помогу тебе.
— Прошу Ваше Величество явить высшую справедливость и помочь мне восполнить доказательства.
Сяо Цзюэ застыл на возвышении у трона, во все глаза глядя на Цинь Чангэ… Кто ты… кто ты такая…
Твоя манера действий…
Почему ты, женщина, чье тело хрупко, как ряска на воде, действуешь столь беспощадно, пряча за словами острые клинки, разящие точно лучшие, мечи Поднебесной?
Почему ты выбрала этот путь — вскрыть всё прямо здесь, на суде, обнажив мое недоверие перед всеми? Обнажив его перед А-Чэнем?
А-Чэнь… рана в его сердце будет глубока.
В этот миг чувства Императора были невыразимо сложны. Если А-Чэнь виновен, он отомстит, но он не хотел вот так, прямо и в лицо, наносить удар кинжалом подозрения своему болезненному младшему брату еще до оглашения приговора. Беспристрастный вердикт после доказанной вины и заранее зародившееся сомнение до начала суда — это разные вещи, и боль от них разная.
Что подумает чувствительный и ранимый А-Чэнь?
Цинь Чангэ опустила ресницы… Ты наверняка гадаешь, чего я добиваюсь. Сейчас ты этого не узнаешь.
Разве всё может быть так просто?
К тому же, чтобы сокрушить врага, не нужно знать жалости. Если я буду нежна с противником, как весенний ветерок, мой собственный конец наступит быстро, холодный, как лютый мороз.
Я прекрасно помню твое: «Ежели простолюдин возведет хулу на императорский род, знаешь ли ты последствия?»
Если не загнать тебя в определенные рамки, как я смогу получить желаемое?
В этот момент в зале воцарилась абсолютная тишина. Чиновники затаили дыхание. Любой видел причудливость этой сцены: истица с её многозначительной улыбкой; обвиняемый, всегда невозмутимый, но вдруг побледневший, точно от тяжелого удара; и Сын Неба, восседающий на троне с потемневшим лицом, в чьих глазах бушевали волны гнева, обиды, изумления и подозрений.
Это не было обычным делом об убийстве. Здесь не было обычных истцов и ответчиков. Хочешь выжить — держи рот на замке.
Спустя долгое время Сяо Цзюэ через силу произнес:
— Хорошо. Но я надеюсь, ты действительно сможешь доказать вину Чжао-вана.
Он сделал знак рукой, и Юй Хай, поняв без слов, отправился в боковой зал, чтобы принести те три документа.
Видя это, сановники пожалели, что не могут запереть свои рты на замок. В этот раз никто не посмел даже охнуть.
Когда все тринадцать свитков были разложены на императорском столе, Сяо Цзюэ, не глядя на Сяо Чэня, уставился на Цинь Чангэ и скомандовал:
— Призвать свидетелей.
— Мой Государь мудр, — Цинь Чангэ с улыбкой обернулась.
Один за другим в зал, ведомые евнухами, входили те, кто дожидался в боковом покое: Мэнь Тинъюань, ученые мужи с того пира, слуги из поместья вана, вдова Дун Чэнцзя. Последним появился Цзян Хуа.
Тот, кто ранее сказался больным, сегодня предстал в роли свидетеля. С искаженным от стыда лицом, он, запинаясь и робея, вошел в зал и пал ниц в самом углу.
Остальные свидетели были по большей части простым людом — торговцами да слугами. В лучшем случае они бывали у ворот боковых пристроек поместья вана, но никогда не видели центра политической мощи страны, этого величественного чертога. Перед ними был сам Император, вокруг — вельможи, которых в обычное время полагалось обходить за версту. Что уж говорить о том, чтобы находиться в месте, где на каждом шагу — золотые драконы, и одно лишь величие которого могло довести до обморока? Не говоря уже о том, чтобы свидетельствовать против принца крови… Они едва смели дышать, прижавшись к плитам из белого мрамора и уставившись в пятки впереди стоящих, не смея поднять глаз.
Цинь Чангэ беззвучно выдохнула. Совсем нет духа. Хорошо, что перед выходом я велела Ци Фаню дать каждому по «Пилюле великой воли» для храбрости. Эти пилюли она когда-то приготовила ради забавы, и не думала, что сегодня они так пригодятся.
Один за другим они совершали троекратное поклонение и девятикратное челобитье. Свидетели говорили по очереди: кто-то заикался, кто-то не мог подобрать слов, кто-то путал фразы, а кто-то и вовсе нес околесицу, но, так или иначе, все они высказались.
— …Ничтожный раб и ваш покорный слуга родился в марте. Но в начале февраля Чжао-ван сказал мне: «Я намерен отпраздновать ваше долголетие, господин, но боюсь, что в марте буду занят. Не могли бы мы перенести торжество на более ранний срок?» Мое тщеславие и жажда внимания со стороны циньвана взяли верх, и я согласился… День И-вэй второй луны на самом деле вовсе не день моего рождения.
— …В тот вечер Хуан Могу сильно захмелел и облил вином одежды Чжао-вана. Его Высочество удалился во внутренние покои, чтобы привести себя в порядок. Его не было около двух палочек благовоний… Мы все тому свидетели.
— …У Хуан Могу была непереносимость вина, обычно он пил мало, но в тот день вел себя крайне странно…
— …Раб вошел в кабинет, чтобы убрать грязь. Управляющий Лю приказал: во внутренние покои не входить и никого не впускать, велел мне охранять дверь между комнатами.
— …В ту ночь Чжао-ван покинул поместье через задние ворота в паланкине. Нам велели ждать заранее. Около второй стражи вышел ван, я и другие братья несли его. Мы доставили его прямо в караульное помещение дворца, где нас встретил командующий Дун… Когда я вернулся, то уснул мертвецким сном, а проснулся уже на горе среди заброшенных могил… Все остальные братья погибли, выжил только я один, но остался калекой. Так и жил всё это время, побираясь…
— Грешная женщина Яо Цюн желает Вашему Величеству десять тысяч лет жизни и молит о справедливости для покойного мужа… Мой муж поддался чужому влиянию и совершил великое преступление, а после его хладнокровно убили те, на кого он работал, «сжегши мосты». Перед смертью он оставил это письмо, написанное кровью. Я знала, что враг слишком силен, и годами не смела издать ни звука, прячась и кочуя с этим кровавым свидетельством. Сегодня я наконец предстала в Золотом чертоге, чтобы раскрыть всё Вашему Величеству… Мой муж виновен, но Чжао-ван виновен вдвойне — в убийстве ради сокрытия тайн. Если бы не верность этому человеку, разве мой муж предал бы Ваше Величество и навлек бы на себя смерть?.. Я готова принять наказание вместо мужа, готова к «смерти от тысячи порезов», лишь бы Государь явил силу закона и не дал преступнику избежать кары!
— Преступный чиновник… Цзян Хуа… виновен… Чжао-ван и командующий Дун в тот день тайно сговорились у дворца Чанлэ сменить стражу, это я видел собственными глазами и слышал собственными ушами… Я был на дежурстве, около часа Крысы. Я выходил, чтобы передать доклады в императорский кабинет, и заметил их… В сокровищнице «Цзинькуй» есть запись о моем выходе…
…
Голоса сливались в единый хор, улики громоздились незыблемой горой.
В сердцах присутствующих пронеслась одна мысль: «Чжао-вану конец».
Взоры — полные жалости, боли или злорадства — устремились на Сяо Чэня, который всё это время оставался неподвижен и безмолвен. Этот человек всегда славился своей сдержанностью, проницательностью и выдающимся умом. О нем говорили: «его слово стоит десяти тысяч золотых». Он говорил редко, но каждое его слово имело вес. Сегодня это подтвердилось вновь. Но теперь, когда эта грозная женщина сплела вокруг него плотную, непроницаемую сеть, какие слова должны прозвучать, чтобы разорвать её и нанести ответный удар?
Под сотнями взглядов Сяо Чэнь не смотрел ни на шепчущихся чиновников, ни на расслабленную, но смертоносную Цинь Чангэ. Он стоял на коленях, спокойно и даже с оттенком глубокой скорби глядя на Сяо Цзюэ. В его глазах застыла холодная печаль, подобная цветам сливы под снегом или далекой луне в облаках. Это отрешенное величие в миг стало горьким и щемящим, словно недочитанная заупокойная молитва.
Казалось, его не трогали ни обвинения в чудовищных преступлениях, ни яростные речи. Казалось, ему было всё равно, сможет ли он доказать свою невиновность. Он лишь хотел вырвать из взгляда Сяо Цзюэ то, что тот на самом деле думал. Хотел узнать, был ли тот юноша, тренировавшийся с мечом среди летящего снега в глубине поместья, тем же самым величественным и благородным мужчиной, что сидит перед ним сейчас.
Он просто пристально смотрел на Сяо Цзюэ.
А пальцы Государя тем временем крепко сжимали тринадцать свитков с показаниями.
Медленно переведя взгляд на эти судорожно сжатые пальцы, Сяо Чэнь вдруг горько и скорбно улыбнулся.
В этой улыбке было столько затаенной обиды, не подвластной годам.
Тот иней на каменном мосту — как он мог до сего дня так зябко висеть на его бровях? Как же холодно…
Даже сердце сковало льдом…
Его взгляд капля за каплей становился всё холоднее.
Будто кусок холодного нефрита, погруженный в вечный ледяной источник глубокой бездны, куда никогда не заглянет солнце.
Тишина в этот миг длилась вечность.
Спустя вечность моря высохли, поля сменились лесами, облака проплыли мимо, и то, что было далеким, стало еще дальше.
Слабый и тихий голос прозвучал подобно удару колокола-вече, разрывая путы и отдаваясь в сердце каждого:
— Ты всё время пытаешься доказать, что в ту ночь я вел себя странно и замышлял недоброе во дворце Чанлэ. Но ты не можешь доказать, что я убил покойную Императрицу, — спокойно произнес Сяо Чэнь. — Более того, все твои улики строятся на одном-единственном допущении: что Императрица Цинь и наследник Минсюань погибли.
— А если… —
Он насмешливо повернул голову к Цинь Чангэ.
В этот миг его взор стал холодным, точно ледяной меч, вонзившийся в плоть и кости.
— …если Императрица Жуйи и наследник Минсюань на самом деле вовсе не умирали?
Добавить комментарий