В сердце её колотилось: она хотела узнать, что значат его слова о том, что он останется на ночь. Она лишь по доброте душевной пригласила его пообедать, неужели он собирается «пустить корни» и не уходить? Но спросить прямо было неловко — вдруг она неверно истолковала его намерения и лишь выставит себя на посмешище? Она медленно села за стол и решила действовать окольными путями.
— Ван ведь каждый день должен засвидетельствовать почтение вдовствующей супруге, верно?
Он отозвался:
— Дети смотрят на меня, и если я, их ама, не подам им пример, как потом смогу учить их жизни? — Он налил в её кубок немного вина. — Это южное «Персиковое питьё», разбавленное медовым сиропом. Вкус алкоголя едва ощутим, так что можете пить сколько угодно, не бойтесь.
Ваньвань сделала крошечный глоток — и правда, напиток был чистым и сладким, без жгучей крепости вина, поэтому она, не удержавшись, сделала ещё один хороший глоток.
Он начал накладывать ей еду, но она долго не бралась за палочки, а лишь спросила:
— Раз уж правила столь строги, нехорошо, что вы сегодня не явитесь. Я связана обычаями предков: принцесса должна жить в своей резиденции. Но если бы не этот запрет, по логике вещей я тоже должна была бы ежедневно навещать тайфэй. Сегодня дождь такой сильный, что вернуться нет возможности. Если вы останетесь на ночь, это выглядело бы так, будто я заставила вас пренебречь долгом перед матушкой, и люди начнут меня осуждать.
Она старалась угодить всем сразу, и оттого порой казалась нерешительной. Но он-то прекрасно понимал: она просто не хочет его оставлять, и вся эта «высокая мораль» — лишь ширма.
На этот раз он решил отбросить деликатность. Глядя на неё долгим взглядом, он произнёс:
— Почтенная госпожа — человек рассудительный. Она сама говорила, что интересы Вашего Высочества превыше всего. Я нечасто прошу об отгуле, она, естественно, с пониманием отнесется. К тому же дети рядом — им и напоминать не нужно, они знают, как заменить отца в исполнении сыновнего долга.
Ваньвань протяжно выдохнула. Понятно: выгнать его не получится. Что делать? Муж он ей законный, да и в резиденции наверняка все наблюдают из тени. Если повести себя слишком жестко, поползут дурные слухи.
Она молчала, и его рука замерла на полпути — он заподозрил, что что-то в его поведении вызвало у неё неудовольствие. Он понимал: она вышла за него, но вряд ли считает его достойным пары. Юная, чистая девушка в шестнадцать лет стала мачехой для чужих детей — особенно с учетом того, что сыновья уже такие взрослые, — каково ей это?
Его пальцы сжимались и разжимались — на душе было неспокойно. На её лице, как и на небе за окном, сгущались тучи. Не желая, чтобы она копила в себе яд, он набрался смелости и, заглядывая ей в глаза, прошептал:
— Ваше Высочество, вы ведь всё же сердитесь, не так ли?
Она озадаченно посмотрела на него, не понимая, к чему он клонит:
— Что вы имеете в виду, ван? На что сержусь?
Он набрал в грудь воздуха:
— Я о Ланьчжоу и Лайтине. Положа руку на сердце, если бы я оказался на вашем месте, мне было бы не по себе. Кто не мечтает о том, чтобы между мужем и женой не было третьих лиц? А нас с вами разделяет целое семейство. Даже если бы вы и захотели сблизиться со мной, стоило вам вспомнить о сыновьях от наложниц и о самих наложницах, как теплота бы улетучилась. Мы, род Юйвэнь, когда-то кочевали у подножия гор Циляньшань; в степи выживание зависело от стад и сыновей. Обычай предков дошел до наших дней, и если бы я нарушил его, то не сидел бы сейчас на троне Наньюань-вана. Если вам неловко, если есть обиды — можете гневаться на меня, я всё стерплю. Но факты изменить нельзя. Прошу, отпустите это, берегите свое здоровье.
Ваньвань молча слушала всё это, а потом вдруг осознала:
— Ты боишься, что я не приму твоих детей?
Он опустил глаза и кивнул:
— Возможно, мой брак с принцессой был ошибкой.
Правильно или нет — сейчас говорить поздно. Но она не хотела, чтобы её считали такой мелочной.
— Раз вы так обо мне думаете, то глубоко заблуждаетесь. Я выросла во дворце, видела столько принцев и принцесс разных матерей — я сама вышла из этой среды, с чего бы мне презирать двух детей? У рода Мужун не было обычая выдавать принцесс замуж в Наньюань. Что было до этого — меня не касается, да я и не могу на это повлиять, раз уж Император проявил такую «милость». — Она посмотрела на тонкий узор из персиковых лепестков и ивовых листьев на дне чаши: — Но после свадьбы мы должны расставить точки над «и»: больше никаких наложниц. Это противоречит правилам императорского дома и позорит меня. Что до ваших сыновей — мне они нравятся. Если они будут почитать меня как мать, я, разумеется, не буду их обижать. Но если вы ждете, что я дам вам какие-то гарантии любви — этого не будет. Как люди относятся ко мне, так и я к ним. Я всегда поступаю справедливо: не стану притеснять невинных, но и заискивать перед кем-то не в моих правилах.
Сказано это было твердо и чеканно, со всей строгостью главной хозяйки дома. Конечно, он не требовал, чтобы она полюбила Ланьчжоу и Лайтина как родных — ему было нужно лишь понять её отношение. В её глазах он был человеком, чья жизнь испещрена шрамами, и только если она сможет принять его таким, он осмелится по-настоящему приблизиться к ней.
Его голос дрогнул от нетерпения:
— Не поймите превратно. Я прекрасно осознаю свое ничтожество, оттого и чувствую, что недостоин вас. Раз уж мы поговорили начистоту, я понял ваши намерения. Вы столь великодушны, и я глубоко вам благодарен. У народов Ци превыше всего ценят братские узы, поэтому Ланьчжоу и Лайтин в будущем станут опорой для нашего наследника.
Лицо Ваньвань вспыхнуло — жар пробежал от щек до самой шеи. Почему он вечно пытается воспользоваться моментом и застать её врасплох? Какой ещё наследник? О чем он вообще говорит? Наглец!
Она не нашлась что ответить, прикрыла лицо чашкой, пытаясь скрыть смущение, и неловко попыталась сменить тему:
— Хорошо, хорошо… Еда совсем остыла, давайте поговорим об этом позже.
Стоило им взяться за палочки, как разговор угас. Оба они были людьми воспитанными, и за едой не слышалось ни звука. Он предложил ей напиток, она лишь улыбнулась в ответ. В этой тишине сердце постепенно успокаивалось. Она изредка поглядывала на него: он ел сосредоточенно, без спешки, с таким же достоинством, с каким пил тёплое вино, пребывая в полном спокойствии.
После обеда, прополоскав рот, они вышли под галерею. Небо к тому времени уже потемнело. Под самой крышей покачивались фонари, а вода, стекающая с черепицы, собиралась в небольшие ручьи, которые журчали, казалось, бесконечно.
Ваньвань, кутаясь в широкие рукава, подняла голову. Небо казалось очень низким — этот дождь продлится как минимум дня два.
— По пути сюда я тоже застала два ливня. На Юге дождей гораздо больше, чем на Севере.
Он стоял, сложив руки за спиной. Темно-зеленый халат чжи-дао идеально подчеркивал его высокую, статную фигуру. Со стороны он казался отстраненным и загадочным. Он издал короткий, мягкий звук, похожий на вздох:
— Страна рыбы и риса всегда питалась водами. Сейчас как раз сезон «желтых слив», дожди будут лить один за другим, не переставая, дней двадцать.
— В прошлом году было так же. Перед тем как Император Юань-чжэнь покинул этот мир, сорок с лишним дней лили дожди — Пекин едва не ушел под воду. Но странно: стоило старшему брату отойти в мир иной, как небо мгновенно прояснилось… — она прищурилась, продолжая вслух свои мысли: — Говорят, когда рождается правитель, небо являет знамения, и когда он уходит — тоже. Например, дождь прекратился как раз тогда, когда его гроб выносили из Запретного города в храм Шоухуан. Он скончался весной, тогда в павильоне Чэнцянь в самом цвету были груши. Скоро годовщина его смерти, а я не могу даже почтить его память — как же это печально.
Он давно знал, как глубоко она была привязана к своим старшим братьям. То, что девушка так ценит узы родства, было похвально, но чрезмерная преданность пугала его.
— Императорский мавзолей ещё не достроен, боюсь, погребение состоится только в будущем году. Когда настанет день, мы установим курильницу и вознесем молитвы, обратившись к северу, это будет достойным выражением вашего сердца. А когда в Тайлине всё будет готово, я лично отвезу вас туда. Но сейчас, хотя моя свобода передвижения и не ограничена, просто так ехать в столицу опасно — это вызовет подозрения. Боюсь, вам придется проехать мимо родного дома, не смея войти, прошу прощения.
Ваньвань вдруг охватило чувство глубокого одиночества. После замужества всё изменилось. Раньше Запретный город был её домом, она была частицей рода Мужун. Теперь же она последовала за ним, и, как и он, оказалась в тени подозрений. Родственные связи, если их не поддерживать, быстро остывают. Второй брат забыл о ней, и теперь остаток её жизни пройдет здесь, в изгнании на Юге.
Дочь, вышедшая замуж, и её отчий дом — как дитя и мать: если перерезать пуповину и не поддерживать связь любовью, со временем всё превратится в прах. Возможно, старший брат тогда не зря настаивал, чтобы она не выходила замуж в Наньюань, — он просто не хотел, чтобы она покидала столицу. Как было хорошо там: захотела домой — вернулась, соскучилась по близким — увиделась. А теперь? Она словно воздушный змей с оборванной нитью: смотрит, как уносится вдаль, и понимает, что уже ничего не изменить.
Она была ещё молода, и скрыть печаль не удалось: горло сдавило спазмом, глаза и кончик носа покраснели. Он стоял рядом, наблюдая за ней, и украдкой коснулся её плеча:
— Глядя на вашу печаль, мне самому не по себе. Это всё из-за меня… я заставил вас покинуть родные края.
Она покачала головой:
— Это не ты. Это судьба.
Его пальцы коснулись тыльной стороны её ладони. Ваньвань вздрогнула и тут же поспешно отстранилась.
Она подняла лицо к фонарям под крышей — в её темных зрачках отражались крошечные огоньки.
— Я всегда была так одинока. Папа и мама ушли, когда мне было шесть, они отправились в лучший мир, а меня с братом оставили во дворце, где мы были словно приживалки. Вдовствующей Императрице я не нравилась. Хорошо хоть старший брат меня любил: когда Императрица начинала меня упрекать, он всегда заступался. Но он был Императором и не мог вечно быть рядом, а второй брат уехал… В те времена мне приходилось совсем несладко. Когда я скучала по родителям, то пряталась под одеялом и плакала, а нянькам было всё равно. Выплакавшись, я засыпала, а просыпалась с мокрым от слёз лицом. Умывалась, слегка припудривалась и снова натягивала на лицо счастливую улыбку… Императрица терпеть не могла, когда я ходила с кислой миной. Постепенно я научилась читать по лицам: следить за настроением Императрицы, Императрицы-консорта и даже наложниц. Я так боялась, что они начнут сплетничать у меня за спиной, боялась, что даже старший брат разлюбит меня. В такие моменты мне хотелось лишь одного — умереть…
Всё, что она сказала, он и так знал. А то, о чем она промолчала, — знал тем более. Лишь когда Сяо Дуо начал наведываться в её покои, у неё появилась опора, и она начала постепенно оживать. В каком-то смысле он должен был быть благодарен Сяо Дуо, хотя большую часть времени ненавидел его лютой ненавистью. Но именно он оберегал её в самые горькие годы, позволив ей дождаться момента, когда он — Юйвэнь Лянши — приедет за ней.
Она выросла в роскоши, но её путь был вымощен горечью. Он ласково утешил её:
— В жизни каждого человека случаются падения, но настанет день — и всё наладится.
Она закусила губу, на её лице не осталось ни кровинки, и лишь спустя долгое время проговорила:
— Боюсь, так и будет тянуться до конца моих дней… одиночество. Кроме богатства и почестей, у меня ничего нет. Иногда я думаю: зачем нужно так много власти? Всю жизнь провести в походах и интригах, а на старости лет обернуться назад — и что там? Только пустота. В глубине души я жажду лишь покоя. Право слово, во мне нет ничего великого.
Он уловил в её словах нотки мольбы о спасении, но вдруг почувствовал: она слишком проницательна, в её словах скрыто столько тайн, что ему не дано их постичь. Ему оставалось лишь прикинуться простаком:
— Ваше Высочество, вы правы. Десять лет назад, когда мы мельком виделись, я пытался узнавать о вас, но увы — был слишком далеко и ничем не мог помочь. Меня не было рядом, когда вы росли, но впредь, прошу, дайте мне шанс — позвольте мне заботиться о вас.
Она не стала стыдливо отворачиваться, а лишь безмятежно улыбнулась, слегка кивнула, а затем отвернулась, вновь погрузившись в созерцание ночного дождя.
Под галереей гулял ветер, вздымая кончики её волос. Золотые подвески на её заколках звенели в такт, словно струны цитры. Он произнёс:
— Пойдёмте внутрь. На ветру можно простудиться.
Ваньвань будто вросла в пол — она лишь просила подождать ещё немного. Столица казалась такой далекой, она тосковала по дворцовой жизни, тосковала по людям, которые остались там.
Напротив, со стороны галереи, к ним семенила нянька. Остановившись за цветником, она поклонилась:
— Поздно уже, Вашему Высочеству пора почивать. — Она бросила взгляд на Наньюань-вана: — Ван сегодня остается или уходит? Если остается, рабыня должна сделать запись в журнале.
Вопрос был крайне неловким. Во дворце записи вели только тогда, когда Государь проводил ночь с наложницей, и здесь завели такой же порядок. Но они только начали совместную жизнь — неужели теперь каждый раз нужно делать пометку, чтобы «красная книга» отправлялась во дворец на проверку? Она только хотела отменить этот нелепый обычай, как он ответил за неё:
— Сегодня я «служу» Вашему Высочеству. Уберите всех посторонних, даже тех, кто подслушивает под стенами — если поймаю, не миновать им хорошей порки.
Лицо няньки пошло пятнами — она явно была шокирована такой прямотой. Ваньвань тоже остолбенела. Неужели в мире ещё есть мужчины, которые произносят слово «служить» с такой невозмутимой серьезностью? Использовать этот термин здесь было до крайности пугающе. «Служить»? Может, ему еще заказать табличку с зеленым верхом, чтобы евнухи каждое утро преподносили её на серебряном подносе?
Её брови высоко взлетели, губы приоткрылись — даже в удивлении она была до невозможности очаровательна. Разогнав слуг, он обернулся к ней с доброй улыбкой:
— В Наньюане полно чиновников, присланных из столицы. Каждое наше движение в первые дни брака будет доложено в Пекин. Я подумал: мы же молодожены. Если я уйду в другую комнату на вторую же ночь, придется потом долго оправдываться. Так что я взял на себя смелость распорядиться, прошу прощения.
Ваньвань чувствовала, как голова идет кругом. Его доводы были логичны, и ради обещания, данного второму брату, ей действительно следовало сблизиться с ним. Раз уж в Пекине она дала согласие, негоже теперь проявлять нерешительность, вызывая у него подозрения, что она передумала. А то, чего доброго, он выкинет ещё какой-нибудь номер, к которому она будет совсем не готова.
Ваньвань была вынуждена согласиться. Она чувствовала себя так, словно шла на эшафот:
— Хорошо, будем устраиваться. Стоять здесь истуканом тоже нет никакого смысла.
Она была до того подавлена, что даже слепому стало бы ясно: все её недавние разговоры были лишь попыткой дождаться, пока он сам уйдет. Но он оказался кремень. Видимо, мужское счастье без изрядной доли бесстыдства добыть невозможно.
Ваньвань вместе с Тунхуань отправилась в купальню. В огромной деревянной бадье поднимался густой пар, и, стоило войти, как в нос ударил резкий запах лекарственных трав. Она заглянула в воду: там плавали маленькие мешочки. Сбросив одежду, она погрузилась в воду:
— Сегодня — травяная ванна?
Во дворце для каждой поры года имелись свои целебные составы, приготовленные имперскими медиками специально для наложниц. Должно быть, их привезли с собой и в Наньюань.
Тунхуань ответила, что это отвар «Сючжэнь»:
— Мы приготовили его, опасаясь, что вам будет больно. В прошлый раз лекарство просто подмешивали в воду, но нянька Цинь побоялась, что силы настоя не хватит, и велела набить мешочки травами. Полежите подольше, чтобы потом меньше страдать.
«Сючжэнь» — старинное средство, предназначенное специально для облегчения боли у девиц в их первую брачную ночь; таким снабжали почти каждую принцессу, выходящую замуж. Ваньвань не чувствовала стыда, в её сердце была лишь пустота, а в голове — полнейший сумбур.
Вода была очень горячей, тело покрылось потом. Она положила руки на край бадьи, нахмурившись:
— Я ещё не готова. Не хочу делить с ним ложе. Мне кажется, пока я храню эту грань, я остаюсь собой. А если не устою — превращусь в глупую жену, которая, независимо от того, хороший он или плохой, будет вечно крутиться вокруг своего господина.
В таких делах со стороны совета не дашь. Как утешить её? Сказать, что это неизбежно и чем быстрее всё закончится, тем лучше? Для неё это была точка невозврата. Прежде её сердце принадлежало лишь государству и народу, точно солнце и луна. Но стоило ей стать с этим мужчиной одним целым, превратиться в жену — и если что-то пойдет не так, это будет подобно раздроблению костей и разрыву плоти, боль, которая никогда не утихнет.
Просидев в воде четверть часа, она плавно поднялась и надела светло-фиолетовую ночную сорочку. Тонкая и изящная, она лишь подчеркивала её грацию. Сяо Ю припудрила её ароматной пудрой, и Ваньвань, глядя в зеркало, тихо произнесла:
— Я даю ему шанс только на сегодня. Если он начнет проявлять своеволие — я не стану противиться. Но с этой ночи его нога больше не переступит порога резиденции принцессы.
Она обошла ширму и неторопливо направилась в спальню. Тунхуань и Сяо Ю переглянулись; полотенца, вынутые из воды, всё ещё капали на пол — они даже забыли их отжать.
За окном неистово выл ветер; корейская бумага на рамах вздувалась пузырями, словно ребенок дул на неё. Свеча на столике в форме полумесяца дрожала. Кто-то из слуг, невольно глядя в сторону павильона Луньэнь, несмотря на глухую белую стену, прошептал:
— Как думаете… господин сегодня заночует там? У них всё получится?
Служанка открыла колпак лампы и взмахнула рукой, задув одну из свечей.
— Каждая девушка мечтает о счастье, и старшая принцесса — тоже женщина. Какой бы знатной она ни была, глаза у неё такие же, как у нас. — Она помогла госпоже Тала улечься на кровать. — Не печальтесь, госпожа. В храме мы ещё помолимся бодхисаттвам. Всё зависит от того, что скажет наш сын. Успокойтесь: раз уж старший господин рядом, и ван, и почтенная госпожа его балуют… А второй? Ходит вечно чумазый, хоть и смышлёный, а толку никакого. Пока старшая принцесса не родит сына, весь дом будет принадлежать нашему старшему господину.
Услышав это, госпожа Тала немного успокоилась. Она легла, потянулась чесалкой для спины к медному крючку полога, и тот опустился, закрывая её от мира. Она перевернулась на бок, издала долгий вздох, в котором смешались печаль и предвкушение:
— Спать…
Добавить комментарий