Весть эта громом поразила Цинъюань. Она в смятении поднялась с места, едва веря своим ушам:
— Что?!
То, что случилось в стенах их дома, не было предано огласке, и женщин отправили за решетку без официального обвинения. Пока они были живы — беды не было, но теперь, когда пролилась кровь, Шэнь Жуню не избежать обвинения в самоуправстве и доведении до смерти членов семьи государственного чиновника.
Первый день Нового года был омрачен — празднику пришел конец. Хоть Хаосюэ и госпожа Ван были коварны, их смерть в петле казалась делом излишним. Вся семья поспешила в лагерь армии Лулун. Хаосюэ была мертва. Еще недавно острая на язык, теперь она недвижно и пугающе лежала там, точно бездушный предмет.
Фанчунь, увидев это, впала в ужас и горько разрыдалась, закрыв лицо руками:
— Я не желала ей смерти… Зачем она так с собой…
Возможно, потеря чести лишила её мужества жить дальше. Ведь после пребывания в темнице её ждал суд и неминуемый позор, который для молодой барышни хуже смерти — жизнь была бы разрушена, и конец в петле казался «чистым» исходом. Но в этом деле крылась странность. Если самоубийство Хаосюэ еще можно было объяснить, то поступок госпожи Ван, чья вина ограничивалась лишь дурным воспитанием дочери, казался совершенно непостижимым.
Гвардейцы бандзи из Управы начали осмотр, прибыл и коронер. Он тщательно изучил камеру и тела, и сомнений становилось всё больше.
— Покойная использовала для повешения завязки от юбки. Это значит, что в момент смерти они были полуодеты, даже без верхних юбок — а это в корне противоречит самой идее смерти ради сохранения достоинства. Коль ты идешь на смерть ради чести, зачем умирать в столь непотребном виде? — Янь Фу, рассуждая, важно покачал головой. — Я не женщина, но знаю: юбка — вещь важная. То, что мать с дочерью предпочли умереть без них, кажется мне подозрительным.
Шэнь Жунь бросил на него короткий взгляд:
— Разумно. Что еще?
Янь Фу откинул белое покрывало и указал на странный след на шее Хаосюэ:
— Судя по трупным пятнам, Хаосюэ скончалась сегодня в пятую стражу (перед рассветом). В то время как раз была пересмена караула, да и праздник сказался — стража расслабилась. Когда их обнаружили, девушка была уже мертва, а госпоже Ван повезло: узел ослаб, она упала на пол и чудом осталась жива. Взгляните, Командующий: завязки от юбки шириной в три цуня, даже если их сложить — выйдет не меньше цуня. Но на шее Хаосюэ отчетливо видны две полосы, и та, что темнее, шириной всего в палец. Это противоречит здравому смыслу.
Шэнь Жунь кивнул и обратился к коронеру:
— Насколько я помню, у вас есть способ заставить скрытые раны проявиться?
Коронер подтвердил:
— Истинно так. Нужно растереть белую часть лука и смазать ею след, а после накрыть бумагой, вымоченной в уксусе. Спустя время, равное горению одной палочки благовоний, надобно промыть место водой — и тогда истинный след проступит на коже.
Сказав это, он вместе с помощниками принялся за дело, попросив всех временно покинуть покой.
Все отступили в переднюю залу. Цинъюань и Фанчунь, увидев мужчин, поспешили узнать новости. Шэнь Жунь лишь покачал головой:
— Коронер осматривает раны, результат будет позже. Здесь место тяжелое, дурное, вам лучше вернуться домой. Ваше присутствие ничем не поможет. — Он обернулся к дежурному офицеру: — Как госпожа Ван?
Тот почтительно склонился:
— Докладываю Командующему: она еще не пришла в себя. Лекари делают всё возможное. Как только она очнется, мы тотчас сообщим.
Фанчунь, хоть и ненавидела их, теперь чувствовала тяжкий груз вины. Она стояла, утирая слезы:
— Я и помыслить не могла, что так выйдет. Знай я заранее — ни за что бы не стала затевать это дознание, лишь бы они живы остались…
Шэнь Чжэ же лишь нахмурился:
— Они погубили моё дитя, как можно было спустить это на тормозах? Коль они решили свести счеты с жизнью, страшась кары — пусть так. Если начнется шум — я сам за всё отвечу.
Однако, как бы он ни храбрился, дело было куда сложнее. Мать и дочь Яо не были простыми простолюдинками, и когда семья Яо начнет дознание, разразится небывалый скандал.
Цинъюань взглянула на Фанчунь: та лишь плакала и только мешала бы мужчинам. Она тихо промолвила:
— Оставим это на них, пойдем домой ждать вестей.
Фанчунь, понурив голову, побрела к выходу. Шэнь Жунь велел плеснуть уксуса на раскаленные угли и заставил их перешагнуть через этот пар. Там, где была смерть, всегда скапливается скверна, и такой обряд был необходим, чтобы отогнать злых духов. Но и этого ему показалось мало: он лично отобрал верных людей для охраны и наказал:
— Крепко стерегите дом. Я вернусь, как только смогу.
Цинъюань коротко кивнула и, поддерживая Фанчунь, покинула это мрачное место. Едва они ушли, коронер пригласил мужчин внутрь. Предчувствия их оправдались: когда бледные отеки по краям раны сошли, на коже проступила четкая, узкая кровавая полоса. Теперь всякий мог воочию убедиться — Хаосюэ была задушена конопляной веревкой, на которой даже отчетливо проступил рисунок плетения.
Всё стало предельно ясно: кто-то намеренно подбросил дров в этот костер, желая во что бы то ни стало низвергнуть братьев Шэнь. Вот только в этом мире по части дознаний лишь Уголовный приказ мог тягаться с Дворцовой управой. И пусть мертвые не могут говорить, их тела порой кричат громче живых.
Впрочем, тот, кто стоял за этим злодейством, своего добился — последствия не заставили себя ждать. Едва весть долетела до рода Яо, как всё семейство, от мала до велика, хлынуло к лагерю армии Лулун. Окрестности огласились неистовыми рыданиями, воплями о несправедливости и яростными проклятиями.
Яо Шао и помыслить не мог, что после их последней встречи он увидит лишь хладный труп дочери и жену, балансирующую на грани жизни и смерти. Мир перед его глазами поплыл, он едва не лишился чувств, а придя в себя, в исступлении закричал, стиснув зубы:
— Шэнь Жунь! Ты ни во что не ставишь человеческие жизни! Ты погубил мой дом и мою семью! Я дойду до самого Императора! Пусть я лишусь чина, но я добьюсь справедливости для моей жены и дочери!
Весть о смерти в семье Яо разлетелась по округе быстрее ветра. Яо Шао сдержал слово: он отправился в Шанцзин, дабы подать жалобу самому государю. Обливаясь слезами, он живописал Императору, как Шэнь Жунь, пользуясь властью, чинил произвол и измывался над невинными.
Государь, всё еще пребывавший в праздничном настроении и занятый подготовкой к смене девиза правления, был в полном недоумении:
— С чего бы твоим домочадцам оказаться в темнице Лулун? Разве на днях семья Шэнь не давала пышный пир для гостей? Почему вдруг братья Шэнь ополчились на них? У всякого дела должны быть истоки и причины!
Говорить об истинных причинах Яо Шао было не с руки, но теперь, когда мосты были сожжены, он не стал ничего скрывать, лишь вывернул всё в свою пользу:
— Ваше Величество, моя супруга и жена Шэнь Чжэ — родные тетка и племянница. Моя дочь с малых лет дружила с госпожой Дун. После нашего переезда в Ючжоу дочь часто навещала её в поместье Шэнь, дабы скрасить её одиночество. Когда госпожа Дун по неосторожности поскользнулась и потеряла дитя, братья Шэнь в ярости выместили гнев на моей дочери. Подговорив служанку, они оклеветали её и в ту же ночь бросили мою жену и дочь за решетку! — Он зашелся в плаче. — О государь, проявите прозорливость! Моя жена и дочь — женщины благородные, запертые во внутренних покоях, к тому же — кровная родня госпоже Дун. Как могли они сотворить такое зло? Шэнь Жунь захватил власть, он правит железной рукой, и всякий, кто встанет у него на пути, обречен. Чиновники молчат лишь от страха. На наш дом обрушилась беда, и нам не у кого просить защиты. Я собирался явиться к вам после праздников, но получил сие страшное известие… О Ваше Величество, моя дочь приняла мученическую смерть, участь супруги неведома. Молю вас, защитите своего верного слугу, искорените льстецов и коварных временщиков, дабы в Поднебесной воцарились мир и чистота!
Яо Шао говорил страстно и проникновенно, но государь не выказал радости. Он обернулся и холодно спросил:
— По-вашему выходит, что в моих землях нет порядка, раз повсюду рыщут коварные чиновники и гибнут невинные души?.. Неужто я в ваших глазах — лишь слабовольный монарх, которым вертят как вздумается?
Яо Шао помертвел от ужаса и, заикаясь, забормотал:
— Нет… нет… Ваше Величество, у меня и в мыслях не было… Я лишь хотел сказать, что братья Шэнь забрали слишком много власти, и ропот негодования слышен повсюду. Ныне они без всякой вины бросили моих близких в темницу. Коль нет правды на земле, что еще оставалось моей дочери, как не доказать свою невиновность смертью? Ей было всего восемнадцать… Самая весна жизни, а теперь она — лишь бесправный призрак. Вы любите народ свой как детей, вы милосердны к старикам и сиротам на улицах, неужто не пожалеете мой дом? Посему я дерзнул просить вашего суда над братьями Шэнь.
По правде говоря, если отбросить чувства, Шэнь Жунь и впрямь переступил черту. Даже если женщины из чиновных семей совершили преступление, их следовало содержать в подобающем месте, а не бросать в военную тюрьму. Теперь, когда одна из них мертва, оправдаться будет непросто — всё выглядит так, будто Шэнь Жунь чинит расправу, пользуясь силой. Раз уж подана императорская жалоба, государь не может открыто принять одну сторону. Придется ему проявить строгость и приструнить зарвавшегося любимца, хотя бы ради видимости справедливости.
Государь вздохнул и, видя, что Яо Шао буквально захлебывается слезами, мягко молвил:
— Твое горе велико, и я искренне сочувствую тебе. Но ныне — время праздничного затишья, и нельзя выносить приговор, выслушав лишь одну сторону. Дождись четвертого дня, когда чиновники вернутся к делам. Тогда вы встретитесь лицом к лицу, и коли братья Шэнь преступили закон — я не стану их покрывать и накажу по всей строгости.
Яо Шао застыл в оцепенении. Он надеялся, что государь по меньшей мере велит тотчас доставить виновных в столицу для допроса, но тот решил дождаться окончания праздников. Эти величественные слова о «беспристрастности» на деле означали лишь одно: близость Шэнь Жуня к трону была куда крепче, чем казалось. Надежды младшего правителя пошатнулись — разве мог он, мелкий чиновник шестого ранга, всерьез пошатнуть положение столь могущественного временщика?
Пока Яо Шао обивал пороги дворца, Цинъюань дома не находила себе места. За ужином она лишь бесцельно перебирала палочками еду, не чувствуя вкуса.
Шэнь Жунь заботливо подложил ей кусочек в чашу:
— Отчего не ешь? Это лесные фазаны, их только привезли из поместья, мясо нежнейшее. Я велел отловить живых и держать в загоне; когда начнут нестись, яйца их будут куда вкуснее обычных.
Цинъюань лишь рассеянно кивнула. Несколько раз она подносила палочки к губам, но в итоге отложила их в сторону.
— Не могу… Кусок в горло не лезет.
Шэнь Жунь понимал её тревогу и попытался утешить:
— Выбрось все заботы из головы. У меня на этот счет свои соображения. Пусть в итоге мне и не избежать порицания, но по сравнению с тем, чего я намерен достичь, это сущие пустяки.
Цинъюань изумленно вскинула глаза. Речи его звучали загадочно и даже пугающе.
— Неужто участь матери и дочери Яо — твоих рук дело? — выдохнула она, едва веря своим догадкам.
Он, не поднимая глаз, продолжал неспешно ужинать. Лишь спустя время ответил:
— Нет. Но они посягнули на плоть и кровь рода Шэнь, а за такое полагается смерть.
Цинъюань знала, как глубока его ненависть к тем, кто погубил дитя Фанчунь. В любой другой семье за такое бы требовали ответа до конца, а для Шэней, чей род едва начал возрождаться, это был удар в самое сердце. Она знала натуру мужа: подле неё он был безупречным супругом, но за стенами дома это был человек, способный повелевать бурями и не гнушающийся самых суровых мер. В душе её поселился страх: а ну как он в порыве гнева и впрямь решил примерить на себя роль палача? Ведь по закону вина Хаосюэ не заслуживала смерти. Добиться «жизни за жизнь» можно было, лишь подстроив самоубийство.
Но ведь так он сам накличет на себя беду! Он лично бросил их в темницу, и если теперь они там погибли — семья Яо не успокоится. Лишь дурная слава Шэнь Жуня удерживала восемь старших сестер Хаосюэ от того, чтобы разнести поместье по кирпичику; будь на его месте мелкий чиновник, от его дома уже и пепла бы не осталось.
Она украдкой взглянула на него еще раз: он молчал, сохраняя изящество в каждом движении. Цинъюань так и не решилась спросить прямо, боясь лишь умножить его заботы. В делах государственных она была ему не помощницей; ей оставалось лишь одно — стоять с ним плечом к плечу и встречать грядущую грозу.
Дни пролетали, но Шэнь Жунь ничем не выдавал беспокойства. Он всё так же наслаждался отдыхом, ловил рыбу со стариком Чэнем и обсуждал старинные свитки, будто ничего не случилось.
Семь дней новогоднего отдыха подошли к концу. Из-за изменившихся обстоятельств те десять дней дополнительного отпуска, что обещал себе Шэнь Жунь, пришлось отложить. С тяжелым сердцем Цинъюань помогала ему облачаться в парадное чиновничье платье. Расправляя складки на его груди, она тихо промолвила:
— Раны твои еще не затянулись как следует. Позволь мне поехать в столицу вместе с тобой. Оставлять тебя одного… на душе неспокойно.
Он лишь рассмеялся и нежно ущипнул её за щеку:
— О чем тут беспокоиться? Я всегда знаю, что делаю. Не стоит вести себя как пугливая старушка.
Цинъюань оставалось лишь смириться. Провожая его у ворот, она всё еще выглядела удрученной. Стоя на ступенях, она помахала ему рукой:
— Будь осторожен, молю тебя.
Шэнь Жунь, облаченный в парчу и подпоясанный расшитым нефритом поясом, на коне выглядел воплощением уверенности и стати.
— Я со всем разберусь, — улыбнулся он. — Жди добрых вестей.
Братья пришпорили коней и скрылись из виду. Цинъюань и Фанчунь переглянулись.
— Давай собираться, — вздохнула Фанчунь. — Как только они подадут знак, мы тотчас переедем.
Цинъюань кивнула. Спрятав руки в рукава, она долго смотрела вдаль, пока отряд всадников не превратился в крошечные точки и не исчез вовсе. Стояла пора туманов и холодов; мир вокруг казался безжизненно-бледным: холодная твердь дороги, голые ветви деревьев, даже небо — и то было белесым, пустым и тоскливым.
Конечно, в столице нашлось немало тех, кто втайне радовался оплошности братьев Шэнь. Однако многие чиновники, что недавно пировали у них в доме и приняли щедрые дары, а чьи жены успели завести дружбу с Цинъюань, теперь чувствовали себя неловко и не спешили с обвинениями.
Яо Шао стоял на коленях в тронном зале, и каждое его слово, облитое слезами и кровью, было направлено против Шэнь Жуня. Те, кто жаждал смуты, громко рассуждали о том, что «закон един и для принца, и для простолюдина». Осторожные же лишь прижимали к груди свои костяные таблички-ху, глубокомысленно изрекая:
— В этом деле явно скрыта какая-то тайна…
Заместитель главного цензора Лю Ан издавна был не в ладах с Шэнь Жунем. Когда тот праздновал свадьбу, Лю Ан не прислал подарка, а позже не был приглашен на пир, так что в их отношениях не наметилось и капли тепла. Однако, хоть сам он в поместье Шэнь не бывал, о каждом шорохе там знал досконально. Ныне он высказал всё прямо в лицо Шэнь Жуню:
— Какого бы высокого чина ни достиг муж, негоже ему забывать о родстве. Прежде супруга господина Шэня враждовала с домом Наместника Се — тому еще можно было найти оправдание. Но когда в одной семье та же история повторяется дважды, волей-неволей задумаешься: случайность ли это или закономерность? Супруга младшего правителя Яо — родная тетка жены военачальника Шэнь Чжэ. Кровь не водица! Даже если возникло недопонимание, не след было бросать родных людей в военную тюрьму. Ныне же одна мертва, другая при смерти, и господину Шэнь Жуню не избежать ответа. Прежде говорили лишь, что господин Шэнь суров с сослуживцами, но кто бы мог подумать, что и в делах семейных он не ведает жалости!
Командующий пехотой Хань Юй смерил Лю Ана презрительным взглядом. Его супруга была в полном восторге от Цинъюань, и сам Хань Юй теперь относился к Шэнь Жуню с куда большим дружелюбием, чем прежде. К тому же, будучи одним из высших чинов Трех управ, он часто выручал коллегу. Хань Юй сложил руки в поклоне, обращаясь к государю:
— Ваше Величество! Супруга Яо Шаоиня — всего лишь троюродная тетка жены Шэнь Чжэ. «Троюродный кисель на воде» — какая тут близость! В тот день мы пировали в поместье Шэнь, и когда младший господин Шэнь, захмелев, удалился, барышня Яо, как сказывала моя супруга, тайком прокралась за ним. Она мнила опорочить себя, дабы принудить его взять её «равной женой». К тому же выкидыш у супруги Шэнь Чжэ случился не по воле случая: девица Яо намеренно подбросила ей под ноги скользкую кожу, дабы та упала. Неужто Лю Чжунчжэнь считает подобные злодейства простым «семейным делом»? Лю Ан, бить лежачего — удел ничтожных людей. Не след использовать свою неприязнь к Шэнь Жуню для ложных обвинений, и уж тем более негоже потакать своей зависти, попирая мудрость святых наставников, коих вы читали все эти годы!
Лю Ан от слов Хань Юя покраснел до самых корней волос:
— Господин командующий Хань! Я никогда не мстил из личных побуждений и говорю лишь факты. Сначала был дом Се, теперь — дом Яо. Неужто все вокруг сговорились оклеветать Шэнь Жуня?
В тот же миг взоры всех сановников обратились к Се Шу. Он выступил вперед, держа перед собой костяную табличку-ху. Все ждали, что он воспользуется моментом, дабы излить давнюю обиду на зятя, но Се Шу совершил глубокий и смиренный поклон. Голос его был спокоен:
— Ваше Величество. В народе говорят: «Мудрому судье не место в чужой семье», но я доподлинно знаю всё, что творилось в моем доме. У меня четыре дочери. Трое старших выросли под моим присмотром, и лишь младшая с малых лет была вдали от отца…
Шэнь Жунь слегка повернул голову и с едва уловимой улыбкой подхватил:
— Раз уж мы заговорили об этом, отчего бы Наместнику не поведать правду? Дабы люди перестали попрекать мою супругу уходом из семьи Се, а вас — необоснованным разводом с женой.
История эта и впрямь наделала много шума. Се Шу было нелегко выставлять на позор постыдные дела своего дома, но отступать было некуда. После недолгой внутренней борьбы он склонил голову:
— Недавно я развелся с супругой, и государь, равно как и все присутствующие, наверняка слышали об этом. Истинная причина… столь горька, что о ней больно говорить. Мой дом постигло несчастье из-за моего нерадения. Моя главная жена отравила наложницу и пыталась обвинить в этом другую. Желая сохранить лицо, я долгие годы скрывал правду, отчего плоть и кровь моя скиталась на чужбине непризнанной. Я кругом виноват перед своей четвертой дочерью. У всякого дела есть истоки, и то, что в день свадьбы она не пожелала возвращаться в дом Се, — не её вина, а мой грех.
Чиновнику столь высокого ранга потребовалось великое мужество, чтобы при всем дворе обнажить темные тайны своих покоев. Шэнь Жунь ждал этого признания. Теперь, когда Се Шу произнес это вслух, над именем Цинъюань более не висела тень материнского «преступления».
Наконец-то в Се Шу проснулась совесть. Шэнь Жунь, удовлетворенный, выступил на середину зала и совершил чинный поклон:
— Ваше Величество! Мать и дочь Яо вовсе не накладывали на себя руки. Они пали от рук убийцы. Мною уже схвачен преступник, ныне он в застенках Управы дожидается вашего приговора.
Для женщины, изгнанной в дом родителей, жизнь превращается в сущий ад.
Госпожа Ху, не вынеся позора в доме Се, пыталась свести счеты с жизнью, ударившись головой о стену, но смерть не забрала её. Се Шу был неумолим: он не дал ей и дня на восстановление сил. Пока она пребывала в беспамятстве, он отправил весть её родным. Старики-родители, не желая позориться, не явились за ней; приехал лишь её младший брат. Из всех сыновей в роду Ху лишь он не имел ученых степеней и занимал ничтожную должность прислужника-чэнфэнлана в управе.
Он пригнал простую повозку и взял с собой двух старых служанок. Увидев, в каком жалком состоянии пребывает его сестра, он, точно вспыхнувшая петарда, бросился было к Се Шу за объяснениями. Но Наместник лишь холодно оборвал его:
— Твоя сестра едва не пустила прахом всё величие дома Се. Я не ищу расправы над вашим родом Ху, а ты еще смеешь шуметь? Лучше замолчи и увози её потихоньку. Коли что неясно — спроси у неё самой, когда очнется. И не вздумай более позорить мой дом своим присутствием — этой «великой госпоже» здесь более не место.
Четвертый господин Ху застыл в полнейшем недоумении:
— Сестра правила твоим домом больше двадцати лет! Она вела хозяйство, рожала тебе детей… И что теперь — одна грамота о разводе, и на этом всё кончено?
Се Шу окончательно вышел из себя:
— Она и так едва не пустила мой род по миру! Чего ей еще надобно? Убирайтесь немедля, а не то велю вышвырнуть вас силой!
Видя, что Наместник Се неумолим, точно железная наковальня, Четвертый господин понял: сейчас миром дело не решить. Чжэнцзэ молча подошел к матери, на руках перенес её в повозку и, обернувшись, тихо промолвил:
— Четвертый дядя, забери матушку к себе на пару дней. Я что-нибудь придумаю. Быть может, когда гнев отца утихнет, он позволит ей вернуться. — Сказав это, он незаметно сунул матери под подушку шелковый кисет и шепнул: — Матушка, как только выкрою время, я навещу тебя.
Четвертый господин Ху краем глаза заметил кисет: судя по весу, там были банковские билеты, и немало. К тому же сестре дозволили забрать два огромных узла с вещами; за десятилетия власти она наверняка скопила приличное личное состояние. Делать было нечего — пришлось смириться. Мужа она потеряла, но коли при деньгах — и то хлеб.
Повозка со скрипом покатилась по переулку, где стояла усадьба рода Ху. У ворот их уже поджидали старуха-мать и невестки; весть о внезапном позоре еще не успела уложиться в их головах.
О скандале в доме Се они, конечно, слышали и прежде, и даже пребывали в тревоге: всё же со Второй барышней стряслась беда, и было ясно — Се Шу, вернувшись, взыщет по полной. Предчувствия их не обманули. Глава семьи Се и впрямь сорвался. Возвращение замужней дочери в отчий дом после развода — дело неслыханное, особенно для такого именитого рода. Глядя на грамоту о разводе, невестки смекнули: госпожа Ху окончательно лишилась своего высокого положения. Но, поразмыслив, решили не спешить: всё же она родила Се Шу старшего законного сына. Быть может, Наместник лишь тешит свой гнев, а как поймет, что некому присматривать за домом, так ради сына и пришлет за ней повозку обратно. Поэтому поначалу в доме Ху решили выждать и посмотреть, куда подует ветер.
Первые несколько дней невестки были с ней подчеркнуто обходительны: справлялись о здоровье, утешали и не позволяли себе ни капли дерзости. Но прошло пять дней, затем десять… Ни Се Шу, ни даже Чжэнцзэ на пороге так и не появились. Тут семейство Ху занервничало: неужто эта «изгнанница» вознамерилась прожить у них до конца своих дней?
Престарелые родители Ху делами дома уже не занимались, а четыре невестки были теми еще лисицами. Посовещавшись, они велели госпоже Ху занять её старые девичьи покои и распорядились, чтобы еду ей готовили отдельно на маленькой кухне. Невестки начали приходить к ней по очереди, осыпая колкими замечаниями: то честили Се Шу за бессердечие, то костерили Чжэнцзэ за непочтительность к матери.
— И что я скажу… Старший молодой господин ваш — сущий тюфяк, — заводила одна, поджав губы. — Будь в нем хоть капля гордости, давно бы уже потребовал раздела имущества, завел свой дом да и забрал матушку к себе. А он? Видать, боится лишиться наследства Се, вот и бросил родную мать ютиться в тесноте. Эх… родить такого сына — всё равно что обзавестись сухой палкой вместо опоры.
Сердце госпожи Ху обливалось кровью от таких речей, но возразить ей было нечего, оставалось лишь молча глотать обиду.
Когда она только вернулась, братья Ху поначалу грозились пойти в суд и подать на Се Шу за «беспричинный развод». Однако, узнав о её прегрешениях, быстро поутихли: лезть на рожон, когда за душой такие грехи, было себе дороже. Невестки, поначалу опешившие от её жестокости, пару дней обходили её стороной, но вскоре за стенами её дворика зазвучали ядовитые намеки.
— У кого в доме нет наложниц? Но чтобы до такой степени не терпеть соперниц! — раздавался громкий шепот за забором. — Одна только родила, другая — на сносях… Это ж какое каменное сердце надо иметь, чтобы разом обеих извести! Мы-то люди простые, мягкие, точно тесто, сердца у нас добрые, соевые… Нам таких хитростей не выучить. Но добро всегда воздается: каков корень, таковы и плоды — всё в детях отразится.
Госпоже Ху ничего не оставалось, кроме как «покупать спокойствие». Пользуясь тем, что близился Новый год, она начала раздавать деньги: тому дворику десять лянов, этому — восемь, да еще и слугам на подарки. Увидев, что у изгнанной сестрицы в кошельке не пусто, невестки мигом сменили гнев на милость. Теперь их беседы сводились к бесконечным жалобам на дороговизну жизни и нехватку средств. Туманные намеки в конце концов превратились в открытые просьбы «взять в долг».
Выйдя из дома мужа, она и впрямь прихватила с собой немало денег, но когда всё это огромное семейство принялось беззастенчиво «снимать сливки» с её кошелька, даже золотых запасов надолго бы не хватило. За какие-то двадцать дней триста лянов серебра ушли как в воду. Госпожа Ху начала туже затягивать пояс, но разве легко живется той, кто вынужден просить крова у родни!
Старшая невестка, жена первого брата, вошла к ней с приторной, ледяной улыбкой:
— Старшая сестрица, так дело не пойдет. Вы еще молоды, вам не восемьдесят лет. Не лучше ли вам подыскать нового мужа? Пусть даже пойдете в дом вдовца на место покойной жены — по крайней мере, будете пристроены и сыты.
От этих слов у госпожи Ху едва дыхание не перехватило. Она разразилась яростной бранью:
— Ах ты, бесстыжая баба! Как язык повернулся такое сказать? Каким бы ни было моё положение, я всё еще родная сестра твоего мужа! Раньше ты ко мне за подачками бегала, соловьем заливалась, а теперь, завидев мою беду, вздумала меня замуж выпихивать? Ох и черное же у тебя сердце!
Старшая лишь ехидно хмыкнула, и голос её стал пронзительным:
— Ишь, величает себя госпожой с титулом, гордость свою лелеет! Да только толку-то? Тебя муж выгнал, титула лишили, казна более ни гроша тебе не выплатит. Коли не найдется тот, кто тебя кормить станет, неужто мы обязаны тебя до самой могилы содержать?
Госпожа Ху слегла от ярости. Пока кругом шумно и радостно готовились к празднику, она чувствовала себя бездомной собакой, которую поносят эти никчемные люди. И чем сильнее была её обида, тем глубже укоренялась ненависть. Все беды, до единой, она приписывала Цинъюань. Та лишь потому смеет помыкать домом Се, что удачно вышла за Шэнь Жуня. Но если Шэнь Жунь падет — долго ли она еще будет так важничать?
Посему надобно было зорко следить за домом Шэнь: любая искра могла стать для неё шансом на спасение.
Когда она прознала, что во время пира у Шэней случился раздор и мать с дочерью Яо бросили в темницу, радость её была столь велика, что она не могла ни сидеть, ни стоять на месте. Её второй брат, Ху Чжункуань, служил в армии Лулун в чине командира ополчения туаньляньши — такой случай грех было упускать.
В канун праздника, когда чиновники разошлись по домам, Чжункуань оказался на месте. Дождавшись, когда его жена уйдет за покупками, госпожа Ху проскользнула к нему в дворик.
Чжункуань в это время забавлялся с попугаем под карнизом дома. Увидев сестру, он искренне удивился и поспешил навстречу:
— Старшая сестрица!
В их семье детей было много, и не все были дружны между собой, но Чжункуань был особенным — его она вырастила своими руками. Из всех братьев и сестер именно со вторым братом у неё была самая крепкая связь.
Чжункуань глубоко сочувствовал участи сестры, но, обзаведясь семьей, во многом стал несвободен. Посему, кроме доброго слова, он мало чем мог ей помочь. Ныне же, в отсутствие жены, он поспешил усадить сестру в комнате, велел подать чай и сладости, и лишь тогда спросил:
— Как вы поживаете, сестрица? Я всё время в лагере, совсем не до того было. Хотел зайти проведать, да служанки сказали — вы нездоровы и покой вам нужен, побоялся потревожить.
Госпожа Ху горько вздохнула:
— Живу я нынче хуже собаки, разве может мне быть хорошо? А болезнь моя — вся от злобы да обид. Намедни старшая невестка ко мне приходила — советовала замуж за вдовца идти. Неужто такие слова может молвить родная кровь? Теперь-то я всё поняла: пока я была в силе, все передо мной стелились, а стоило потерять власть — и первые, кто в лицо плюнул, оказались свои же.
Чжункуань лишь сокрушенно вздыхал:
— Мир жесток, сестрица. Постарайтесь не принимать это близко к сердцу, здоровье — оно важнее всего.
Некоторое время они сидели в тягостном молчании, пока госпожа Ху не заговорила вновь:
— Всем моим бедам виной супруги Шэнь. Эту обиду я в могилу не унесу, я должна отплатить им той же монетой! — Она с надеждой заглянула ему в глаза. — Чжункуань, неужто ты не хочешь, чтобы твоя сестра вновь обрела былое величие?
Чжункуань был самым преданным из братьев, но и самым простодушным. Он забормотал:
— Конечно хочу, разве могу я не желать сестре добра?
Госпожа Ху придвинулась ближе:
— Есть один способ вырваться из этой западни и вернуться в дом Се. Готов ли ты помочь мне?
Чжункуань еще не понимал, о чем речь, но согласно кивнул:
— Говорите, сестрица.
— Ты слышал, что стряслось у Шэней? — пылко заговорила она. — Жену и дочь младшего правителя Яо бросили в темницу армии Лулун. Если умело этим воспользоваться, можно сокрушить Шэнь Жуня. Подумай сам: девчонка Цинъюань ненавидит меня до смерти, а ты служишь под началом Шэнь Жуня. Неужто ты думаешь, он оставит тебя в покое? Праздники закончатся, и он первым делом лишит тебя должности командира.
Ху Чжункуань в нерешительности уставился на сестру:
— Что ты имеешь в виду, сестрица?
Госпожа Ху холодно спросила:
— Ответь мне: коли мать и дочь Яо покончат с собой, заявляя о своей невиновности, падет ли тень на Шэнь Жуня?
— Несомненно, — ответил Чжункуань. — Содержать под стражей до приговора — значит нести полную ответственность за жизнь узников. К тому же запирать женщин в мужской темнице — само по себе нарушение. Коли государь прознает о смерти, Шэнь Жуню несдобровать… — Он замолчал, медленно осознавая смысл её слов. Взглянув на её лицо, полное решимости и жажды расправы, он содрогнулся. — Но ведь они… они вряд ли помышляют о самоубийстве.
— Значит, надобно помочь им «уйти». Сейчас праздники, караул в лагере наверняка расслаблен, тюремщики мыслями не на службе. Подстроить всё так, будто они сами в петлю полезли, будет не трудно.
Чжункуань побледнел, пораженный её дерзостью:
— Сестрица, речь ведь о человеческих жизнях!
Госпожа Ху лишь презрительно усмехнулась:
— Жизнь человека священна, знаю. Но мы делаем это, дабы спасти себя. Будем ждать — и Шэнь Жунь доберется до тебя и Чжунляна. Тогда мы станем беззащитны, и род Ху повторит судьбу рода Се.
Однако Чжункуань всё еще колебался, не зная, стоит ли столь опасная игра свеч. Он в смятении мерил комнату шагами, глядя то на сестру с её молящим и одновременно властным взором, то думая о своей туманной карьере. В глазах военного человека, прошедшего сквозь битвы, чужая жизнь порой весит меньше, чем мнит обыватель. Вспомнив годы в седле и вкус крови, он рассудил: забрать две жизни — задача не самая сложная.
Служа в армии Лулун долгие годы, он знал там каждый закоулок лучше, чем сам Шэнь Жунь. Среди тюремщиков было немало солдат-неудачников, для коих караульная служба в темнице была унижением. Кто из них не мечтал о переводе или звонкой монете?
В первый день года он нашел Ма Саня, заступившего на смену. За щедро накрытым столом с вином Чжункуань открыл ему свой замысел. Он думал: коль Ма Сань откажется — так тому и быть. Но стражник оказался из тех прожженных вояк, что привыкли ходить по краю. Сначала он посетовал, что убивать людей Шэнь Жуня — риск великий, но после, хищно улыбнувшись, промолвил:
— Чинов мне не надобно — коль узницы умрут, а меня переведут, всякий заподозрит неладное. Давайте так, господин командир: подбросьте мне денег на вино, дабы я долги картежные закрыл и праздник встретил как человек. А это дело я беру на себя.
Чжункуань облегченно выдохнул. Вернувшись к сестре, он всё ей поведал. Госпожа Ху, не колеблясь ни мгновения, вручила ему банковский билет на сто лянов серебра.
Что ж, стрела выпущена, пути назад нет. Передав деньги Ма Саню, Чжункуань еще раз предупредил:
— Что бы ни случилось, держи язык за зубами. Помни, у тебя есть мать, жена и дети. Не ради себя, так ради них молчи.
Ма Сань зажал билет двумя пальцами и зловеще оскалился в свете лампы:
— Получил плату — отвел беду. Будьте покойны, господин командир.
Вскоре пришла весть: дочь мертва, мать ранена. Дурной знак! Коли госпожа Ван очнется и укажет на убийцу — жди беды. Чжункуань поспешно отправил верного слугу на поиски Ма Саня, но того и след простыл. Госпожа Ху сидела в оцепенении, мысли её метались: «А что, если Шэнь Жунь солгал? Вдруг он нарочно сказал, что госпожа Ван жива, дабы выманить Ма Саня…»
Не успела она договорить, как в дом ворвались гвардейцы-бандзи. Не слушая оправданий, они схватили брата и сестру. Один из них ледяным тоном произнес:
— С праздником, командир Ху! У Командующего Шэня приказ: пригласить вас в Управу на чашку чая.
Домочадцы в ужасе наблюдали, как уводят хозяина. Жена Чжункуаня, упав на колени прямо в дорожную пыль, истошно закричала:
— Будь проклята ты, змея подколодная! Разрушила дом Се, а теперь и нас в могилу сводишь! О горе мне, муж мой! О мой господин!
В тронном зале воцарилась гробовая тишина. Когда Шэнь Жунь закончил свой рассказ, Император в ярости стиснул зубы:
— Женское коварство воистину не знает границ… От него кровь в жилах стынет. Отвечай: жива ли госпожа Ван?
Шэнь Жунь склонил голову:
— Ваше Величество, и мать, и дочь мертвы. Коли бы я не пустил слух о «выжившей», истинные убийцы никогда бы не выдали себя.
Яо Шао стоял, точно глиняный истукан, размытый дождем. Он до последнего надеялся, что хоть супруга его спасена, но всё оказалось лишь искусной ловушкой Шэнь Жуня. Он бессильно опустил руки, шепча:
— Так вот почему… вот почему мне не давали увидеться с ней…
Шэнь Жунь повернулся к нему и совершил торжественный поклон, сложив руки перед собой:
— Хоть вина матери и дочери Яо в покушении на жизнь несомненна, я приношу вам свои извинения, младший правитель. По закону им полагалось лишь пятьдесят ударов палками и три года каторги, но они лишились жизни. Шэнь Жуню воистину горько перед вами.
Яо Шао смотрел на него, и взгляд его был полон ледяной горечи:
— Две человеческие жизни… Неужто одного слова господина Шэня довольно, чтобы вычеркнуть их навсегда?
Государь на своем золотом троне слегка нахмурился. Он понимал: если проявить чрезмерное пристрастие к Шэнь Жуню, среди сановников неминуемо поползут толки. Помедлив, он промолвил:
— Шэнь Жунь виноват, и вина его — в нерадении при надзоре за узниками. Армия Лулун — опора нашего государства, стража столицы; то, что в её лагере свершилось столь гнусное убийство, ложится позором на плечи командира. Но, памятуя о заслугах четы Шэнь в создании «Приюта Одиноких сердец» и их заботе о бедных и сирых, я повелеваю: лишить Шэнь Жуня жалования на полгода и отстранить от службы на месяц. Пусть это время послужит ему для раздумий и исправления, а после мы увидим плоды его раскаяния.
Жалование чиновника второго ранга составляло пятьсот мер зерна в месяц; потеря его для Шэнь Жуня была что укус комара. Что же до отстранения на месяц — это было не карой, а скорее свадебным отпуском.
Шэнь Жунь изобразил на лице скорбь, хотя в душе его ликовало торжество. Он пал ниц, коснувшись лбом тыльной стороны ладоней:
— Слуга ваш принимает волю Вашего Величества. Да живет император десять тысяч лет!
Когда собрание окончилось и чиновники покинули дворец Тайцзи, стало ясно: в эти смутные времена жизнь человеческая стоила недорого. Одиночество Яо Шао никто не поспешил разделить; в конце концов, он был лишь чиновником шестого ранга, а трагедия в его доме была плодом его же неумения управлять семьей. Умерли женщины — что ж, такова судьба. Куда больше сочувствия вызывал Се Шу: госпожа Ху была разведена, но её злодеяниям не было числа. Люди гадали: какими глазами Наместник Се смотрел на мир все эти годы, деля ложе с такой волчицей?
Шэнь Жунь шел к воротам вместе с Хань Юем. Окинув коллегу взглядом, он произнес:
— Премного благодарен тебе сегодня, брат Ланьтянь. Но скажи — откуда тебе стали известны дела моих задних покоев?
Хань Юй усмехнулся:
— Ваша супруга на второй день праздников нанесла визит моей жене и поведала ей всё без утайки.
Шэнь Жунь замер в изумлении.
— Ох уж эти женщины! — Он со вздохом покачал головой. — Стоит чему-то случиться, им непременно нужно это обсудить… Эх, женщины!
Окружающие лишь рассмеялись: всякий видел, что Шэнь Жунь просто красуется, получив желаемое. У ворот Тайцзимэнь толпа рассеялась, чиновники разъехались по своим управам. Шэнь Жунь на миг обернулся и посмотрел на Се Шу. Его спина казалась внезапно ссутулившейся и старой. Пусть госпожа Ху более не имела к нему отношения, она всё же была матерью его первенца, и этот позор запятнал и дом Се.
Как бы то ни было, месяц отдыха был для Шэнь Жуня подарком небес. В Управе за всем присматривал Шэнь Чжэ и верные люди, так что беспокоиться было не о чем. Он во весь опор помчался в Ючжоу. Дома он застал Цинъюань, собиравшую вещи. Увидев мужа так рано, она оторопела.
— Как прошло дознание? — Она тревожно выглянула в окно. — Государь сильно гневался?
Он вошел в комнату с серым, безжизненным лицом и тяжело вздохнул:
— Император был в ярости. Он лишил меня должности.
Цинъюань замерла, пораженная, но в следующее мгновение лицо её просветлело. Она не была из тех, кто жаждет власти; коль он более не чиновник — что ж, они найдут иной путь и проживут не хуже прежнего.
Она мягко коснулась его плеча:
— Я давно мечтала отправиться с тобой в странствие по великим горам и рекам. Видать, теперь нам выпал такой шанс.
Шэнь Жунь с сомнением посмотрел на неё:
— Ты лишилась титула знатной госпожи. Неужто тебе не жаль?
Она улыбнулась:
— Этот титул — твоя заслуга. Я тешилась им пару дней, и того довольно. Коль потеряли — так тому и быть. Главное, что ты здесь, со мной…
Не успела она договорить, как он сгреб её в охапку и звонко поцеловал в щеку, заливаясь смехом:
— Смотрите, предки! Я взял в жены золото, а не женщину! Она готова делить со мной и богатство, и нужду!
Цинъюань совсем растерялась, а когда он, самодовольно сияя, рассказал правду о наказании, она не выдержала и в шутку пнула его по голени:
— Вечно ты так! Неужто весело пугать меня до полусмерти? У меня же сердце едва не разорвалось!
Он со смехом потер ногу.
— Госпожа, я отомстил за твою мать и за дитя Фанчунь. Тебе ли не радоваться?
Тут до неё дошло.
— Так ты намеренно отправил мать и дочь Яо в темницу Лулун? Ты знал, что братья Ху служат там и не упустят случая «замести следы»? Ты просто выманил их, как охотник зверя?
Шэнь Жунь не зря славился своим коварством; без этой остроты ума он бы никогда не достиг таких высот. Месть свершилась, но внезапно на сердце Цинъюань легла необъяснимая печаль.
Она обняла его за талию, прижавшись щекой к груди:
— Благодарю тебя. Теперь моя матушка и тетушка Ся могут покоиться с миром. Но семья Яо… не стоило делать их приманкой. Молю, не поступай так впредь. Кровь на руках — тяжкое бремя, оно не принесет нам добра.
Он же ни о чем не жалел:
— За всякое зло наступит расплата. Но порой Небо слишком долго медлит, и тогда я берусь за дело сам. Я не святой, я лишь знаю закон: жизнь за жизнь. Жаль только, что у госпожи Ху всего одна голова, иначе я бы велел отрубить её четырежды.
Таков был круг причин и следствий. Никто не знает, под каким мечом окажется его шея, если однажды он свернет с тропы правды.
Дело семьи Яо разрешилось быстро: троих виновных приговорили к немедленной казни. В день исполнения приговора Цинъюань взяла с собой поминальную табличку матери и отправилась к месту казни. Шэнь Жунь не позволил ей выйти из повозки, остановившись на обочине дороги, откуда всё было видно. Она смотрела, как госпожу Ху и двух её сообщников возводят на высокий помост, видела, как палачи выдергивают из-под их воротников смертные дощечки. В тот миг, когда сверкнул клинок, Шэнь Жунь ладонью закрыл ей глаза, а она высоко подняла табличку матери — она хотела, чтобы та видела: сегодня её честное имя наконец омыто от несправедливых обвинений.
Что до оставшихся членов семьи Яо, на сердце всё же была тень вины. Цинъюань и Фанчунь собрали пятьсот лянов серебра на похоронные нужды и отправили в их дом, но Яо Шао в ярости прогнал посланников. Впрочем, его замужние дочери, рассудив здраво, всё же приняли подношение. Ведь мертвых не вернуть, а живым нужно нести бремя позора и как-то существовать дальше. Они прекрасно понимали: чины братьев Шэнь слишком высоки, а государь благоволит им — идти против них сейчас значило биться яйцом о камень.
— Вражда с семьей Яо пустила слишком глубокие корни. Одним серебром их ненависть не унять, — задумчиво пробормотал Шэнь Жунь, сидя в кресле и поглаживая Большого Юаня. — Надобно придумать способ, чтобы решить это раз и навсегда.
Хоть он и был временно отстранен от службы, доступ во дворец у него оставался. Поделившись своими опасениями с государем, он получил прямой ответ:
— Раз пребывание их в столице сулит новые беды — отправим их подальше. Яо Шао ныне в шестом ранге — пожалуем ему пятый и назначим Инспектором водных путей в земли Шу. Пусть присматривает там за каналами и орошением полей.
Шэнь Жунь склонился в поклоне:
— Слуга ваш тотчас велит Секретариату подготовить указ.
Но государь жестом остановил его:
— Есть еще одно дело, коим я весьма озабочен. Посланники из Тубо прибыли в столицу с просьбой о дипломатическом браке — желают взять в жены нашу принцессу. Я долго размышлял об этом: отдать родную дочь не могу. Во-первых, жаль отпускать дитя в те варварские земли, во-вторых — принцессы наши горды и своенравны. Коли не поладят там с мужем — быть новой войне.
Шэнь Жунь на мгновение задумался:
— Тогда можно выбрать подходящую девицу из знатного дома, пожаловать ей титул принцессы и выдать замуж. Такое случалось прежде.
Император нахмурился:
— В нашей династии Цзин с самого её основания не было примера, чтобы девица императорской крови покидала пределы страны. Ежели я нарушу заветы предков — как я посмотрю им в глаза в чертогах вечности?
Слова эти были прозрачны как стекло. Шэнь Жунь, долгое время занимавший пост доверенного лица государя, как никто другой понимал тайные мысли монарха. Бывают вещи, которые императору не к лицу произносить вслух, и тогда рядом должен быть тот, кто облечет его желания в слова.
Шэнь Жунь спрятал руки в рукава и с тонкой улыбкой промолвил:
— Раз Ваше Величество не желает расставаться с «золотыми ветвями», во дворце полно красавиц. Коли выбрать девицу благородного происхождения и наречь её принцессой — сие не станет оскорблением для царя Тубо.
В глазах государя блеснуло одобрение:
— И кто же, по-твоему, лучше всего подходит на эту роль?
Шэнь Жунь обернулся и посмотрел на бесконечные дворцовые переходы. Пожалуй, была одна душа, идеально подходившая для этой лакуны.
На следующий день Цинъюань прибыла во дворец Чанцю к императрице. За неспешной беседой та поинтересовалась, обустроились ли они в новой усадьбе в Шанцзине.
— Всё устроено как нельзя лучше, — с улыбкой ответила Цинъюань. — Столица куда богаче и краше Ючжоу. Мы с невесткой два дня бродили по рынкам, но так и не обошли и половины лавок.
Императрица кивнула:
— В этом году иноземных купцов прибыло больше обычного, привезли множество диковин. Слуги рассказывают — глаза разбегаются.
— Сие — залог мира и процветания под мудрым правлением государя, — почтительно подхватила Цинъюань. — Войны на границах утихли, пути для караванов открыты — оттого и товаров в достатке.
Пока они говорили, Цинжун внесла поднос и, со всей скромностью подав чай, столь же безмолвно отступила. Цинъюань внимательно следила за её движениями. Несколько месяцев строгих наставлений во дворце Чанцю не прошли даром: в сестре более не было прежней озлобленности на весь мир. Но то, что младшая сестра ныне — знатная дама с титулом, а старшая вынуждена подавать чай — было горькой иронией судьбы.
Цинъюань с улыбкой обратилась к императрице:
— Ваше Величество, молю о милости — позвольте мне перемолвиться парой слов с госпожой Се (Цинжун).
Императрица, всё понимая, милостиво кивнула. Цинъюань поднялась, совершила поклон и вышла из зала.
Весна уже вовсю вступала в свои права. Деревья в дворцовом саду покрылись нежной зеленой дымкой, на ветвях проступали первые, острые как клювики птиц, почки. Цинжун, прижимая к себе пустой поднос, стояла под деревом и смотрела в небо. Пробуждающийся сад, далекие птицы в вышине — всё дышало весенней свежестью.
Почувствовав, что кто-то встал рядом, Цинжун даже не обернулась. Она знала, что это Цинъюань.
— Госпожа Ху казнена. Ты знала об этом? — тихо спросила Цинъюань, и голос её звучал так спокойно, будто она говорила о погоде.
— В итоге ты своего добилась, — безучастно отозвалась Цинжун. — Когда я шла во дворец, я грезила лишь об одном: возвыситься, обрести милость государя, а после собственноручно лишить её жизни… Но судьба распорядилась иначе. Коль ты отомстила — что ж, считай, я воспользовалась плодами твоих трудов.
Цинъюань повернулась к ней:
— Сестрица, ты когда-нибудь думала о том, чтобы уйти отсюда?
Цинжун вздрогнула:
— Уйти?
— Чем оставаться здесь, в этих глубоких покоях, на правах рабыни или служанки, не лучше ли улететь далеко-далеко и прожить жизнь в свободе? — тихо произнесла Цинъюань. — В этом дворце слишком много красавиц, чьи таланты и облик безупречны. Когда государь заметит тебя? Я не в силах смотреть, как ты губишь свою молодость в этих стенах. Пока ты юна, ты можешь оставаться во дворце Чанцю, но что будет потом? Одинокая старость в покоях Шанъян без детей и близких?
Цинжун не раз думала об этом, но что она могла изменить!
— Ворота дворца глубоки, точно море… — она горько усмехнулась, качая головой. — Отсюда нет пути назад.
Цинъюань подошла ближе:
— А если найдется способ не только вызволить тебя, но и спасти дом Се из пучины позора? Ты готова рискнуть?
Цинжун наконец повернула голову. В её глазах, прежде казавшихся стоячей водой, мелькнула слабая тень надежды. Она посмотрела на сестру с нескрываемым ожиданием.
Репутация дома Се после казни госпожи Ху была окончательно растоптана. Цинжун, хоть и была заперта во дворце, знала о происходящем снаружи. Тот дом, где она выросла… пусть в нем было мало тепла, но видеть его крах было невыносимо больно.
— Что это за способ? — едва слышно, с трудом преодолевая неловкость, спросила она.
— Вчера государь призвал Шэнь Жуня для совета, — ответила Цинъюань. — Царь Тубо просит руки нашей принцессы для укрепления союза. Император не желает отсылать родную дочь в те дикие края и ищет среди знатных дев ту, что сможет заменить принцессу. — Она на миг замолкла и добавила: — В тех землях суровый климат, и жизнь там не чета нашей. Но та, что станет невестой, получит титул принцессы и статус законной супруги правителя. Это лучше, чем коротать век здесь в безвестности. Но есть и оборотная сторона: чужбина, разлука с родиной… возможно, ты больше никогда не вернешься. Об этом нужно крепко подумать.
Цинжун погрузилась в молчание. Спустя долгое время она произнесла:
— Здесь нет ничего, о чем бы я тосковала. По правде сказать, остался лишь отец… но и с ним мы никогда не были близки. Шестнадцать лет в доме Се я жила, затаив дыхание. Матери нет, в глазах отца была лишь Цинжу, а я — самая невзрачная из дочерей. Коли я смогу уехать и тем самым спасти величие нашего рода, я выплачу отцу долг за то, что он меня вырастил.
То был выбор отчаяния, но и выбор силы. Когда ты чувствуешь, что начинаешь увядать на месте, лишь движение может подарить новую жизнь.
Цинъюань кивнула:
— Если ты тверда в своем решении, я попрошу Шэнь Жуня замолвить за тебя слово. И всё же, третья сестрица… подумай еще раз.
— Не нужно, — Цинжун печально улыбнулась. — Старшая сестра вышла за бо, ты — за командующего. Если я стану царицей, я ведь не буду хуже вас, верно?
Некоторые люди до самого конца не могут оставить жажду соперничества. И если крохотное преимущество может стать для них опорой на долгие годы — пусть будет так.
— Истинно так, — подтвердила Цинъюань. — По положению и я, и старшая сестра будем стоять ниже тебя.
Улыбка Цинжун превратилась в бездонную горечь. Она кивнула:
— Хорошо… пусть будет так. Я хочу покинуть это место. Навсегда. Это к лучшему.
Когда Цинъюань вышла из дворца Чанцю, Шэнь Жунь всё еще ждал её у ворот Левого Иньтая. Увидев её, он протянул руку. Его ладонь была теплой — такой же, как в день их свадьбы. Он мягко сжал её руку в своей, и они неспешно пошли вдоль крепостной стены, подле берега крепостного рва.
Стоял второй месяц весны — время, когда поют птицы и зеленеют травы. Ивовые ветви, едва касаясь его плеч, колыхались на ветру. В мягком солнечном свете его профиль всё еще казался лицом юного, чистого господина, только что достигшего совершеннолетия.
— И что она сказала? — лениво спросил он.
Цинъюань вздохнула, охваченная светлой печалью:
— Она согласилась. Для неё и для дома Се это благо, но отчего-то мне грустно. Наверное, потому, что родных людей у меня почти не осталось, все уезжают далеко… Кажется, жизнь становится всё более одинокой.
Шэнь Жунь внезапно остановился.
— Госпожа, в последнее время ты стала слишком уж сентиментальной.
Цинъюань удивленно вскинула брови:
— Разве я не была такой прежде?
Он дал ей весьма точную оценку:
— Прежде ты была мстительной, твердой и непоколебимо вредной.
Она замерла в изумлении:
— Неужто я была такой?
Шэнь Жунь с тяжелым вздохом кивнул.
— Но почему же теперь я стала такой мягкой и слабой?
Он задумался на мгновение и выдал самый логичный, по его мнению, ответ:
— Уж не затяжелела ли ты часом?
⁓Конец⁓
Добавить комментарий