Весной в Хэнтане дожди льют не переставая.
Едва наступила пора первых весенних гроз, как в небесных тучах затаился глухой гром. Стоило Небесам изредка прочистить горло, как со всех сторон эхом разносился рокот; перекатываясь, он широкой волной прокатывался по земле.
Цинъюань сидела в крытой галерее и варила снадобье. В глиняном котелке с бульканьем кипел отвар, пар приподнимал крышку, заставляя её тихо позвякивать. Она повернула голову и посмотрела наружу: с карнизов ровными белыми нитями струилась вода, разбиваясь о сизый камень плит. Этот шум, сливаясь с бульканьем отвара, создавал вокруг неё живую суету человеческого мира.
Маленькая служанка всё ещё пребывала в страхе, ведь Цинъюань забрала её работу. Девочка безостановочно умоляла:
— Четвёртая юная госпожа, ступайте в покои, отдохните. Как только снадобье сварится, эта служанка вас позовёт.
Веер из рогоза в руках Цинъюань покачивался неспешно и размеренно. Ничего не ответив служанке, она велела стоявшей рядом Баосянь принести чашу для отвара.
Баосянь почтительно согласилась и повернулась, чтобы уйти. Она была высокой, и только когда она отошла, стала видна прятавшаяся за ней маленькая служанка. Девочка стояла, чуть подогнув колени, с жалким выражением в глазах, и безотрывно смотрела на Цинъюань.
Цинъюань слегка улыбнулась и произнесла:
— Я делаю это из сыновней почтительности, и, полагаю, все отнесутся к этому с пониманием. Если кто-то спросит, я сама всё объясню. Тебя это никак не коснётся.
Услышав это, девочка перестала причитать. С застывшим лицом она продолжала смотреть на неё. Десятилетний ребёнок ещё не умел скрывать своего восхищения. Ей просто казалось, что Четвёртая юная госпожа невероятно красива — с самого первого дня её возвращения.
Девичья красота, в общем-то, делится на два вида: одна — подвижная, словно вода, другая — статичная. Четвёртая юная госпожа относилась ко второму типу. Она походила на безупречно отшлифованный нефритовый диск — стоило ей просто стоять на месте, как проявлялась её внутренняя, неповторимая фактура.
Вот и сейчас, когда она варила снадобье: день выдался промозглым, но у очага было жарко. Отсветы пламени мягко ложились на её грудь, а на щеках проступил лёгкий румянец. Кожа, чуть тронутая испариной, казалась ещё более гладкой и нежной, точно дорогой шёлк.
Это была неброская, спокойная красота, таившаяся в самой сути, красота, которую не разрушить ничем. Особенно прекрасна она была, когда улыбалась: в уголках губ появлялись крошечные ямочки, обнажая ровные белоснежные зубы.
Маленькие служанки, собираясь вместе, тоже любили посплетничать и сравнить. Конечно, не себя — что могут сравнивать люди низкого звания? Обсуждали они барышень равного положения.
Когда сестёр много, внутренние покои превращаются в поле боя — у каждой своя территория, у каждой своё влияние. Точно так же и слуги: все они принадлежат к разным ветвям семьи. Исключение составляли лишь те, кто выполнял самую чёрную работу по указке старших нянек-момо — остальные же имели чёткую принадлежность.
Главное правило для слуги — точно знать своего хозяина. Защищать его во всём — их прямая обязанность. В обычное время ветви семьи ни в чём не уступали друг другу, но если уж речь заходила о красоте юных госпож, против истины не шёл никто. Раньше в семье Се было три барышни, и красивее всех считалась Вторая юная госпожа. А потом появилась Четвёртая — и Вторая юная госпожа отошла на второе место.
— Пожалуй, Четвёртая юная госпожа всё же чуточку красивее, — произнесла как-то Цзян-момо, женщина с самым острым и придирчивым взглядом.
Хоть её и называли «момо», было ей не больше тридцати семи-восьми лет — самая молодая среди нянек. Ловкая, хваткая, она обожала наряжаться. Её волосы, щедро смазанные маслом, всегда были уложены в такой тугой и блестящий пучок, что, как говорят на юге, даже муха на нём поскользнулась бы. Люди, ценящие красоту, и разбираются в ней лучше других. Услышать подобное признание из её уст означало лишь одно: Четвёртая юная госпожа и впрямь была невероятно хороша.
Однако Небеса всегда справедливы: если в одном месте дано с избытком, в другом непременно убудет. Четвёртая юная госпожа выросла не в поместье. Строго говоря, она скиталась на чужбине долгих четырнадцать лет и вернулась в семью Се лишь в прошлом месяце.
Не имея за собой никакой опоры, она неминуемо сталкивалась с пренебрежением. Здесь красота превращалась в обузу, приносящую лишь беды.
Кто-то презрительно усмехнулся:
— Четвёртая барышня — вылитая госпожа-наложница Цзинь. Одно лицо.
Слишком красивое лицо сулило лишь два пути: либо ты губишь других, либо другие губят тебя.
Поговаривали, что много лет назад в поместье стряслась беда. Биологическая мать Четвёртой юной госпожи, госпожа-наложница Цзинь, отравила другую любимицу господина. Господин вершил суд за закрытыми дверями. По закону за такое полагалась смерть, но законная супруга вымолила ей прощение, и наложницу просто вышвырнули за ворота.
Старожилы поместья до сих пор помнили тот день. Госпоже-наложнице Цзинь позволили взять с собой лишь пару нижних одежд; все её украшения и ценности были изъяты. Две крепкие момо выволокли её на улицу и с грохотом захлопнули ворота. Семья Цзинь давно разорилась, идти ей было некуда. Она припала к закрытым створкам и кричала о своей невиновности. Этот пронзительный, полный отчаяния вопль раздавался в ночи, заставляя кровь стынуть в жилах.
Позже прошёл слух, что её приютила бездетная пара стариков. Через несколько месяцев она родила девочку — нынешнюю Четвёртую юную госпожу. Доля госпожи-наложницы Цзинь оказалась горькой, и вскоре она умерла.
А почему Четвёртую барышню тогда не забрали в поместье — на то у хозяев были свои причины. Семья Се принадлежала к высшей знати; их предки из поколения в поколение занимали высокие посты. В ту пору господин служил военным губернатором Цзяньнани, его карьера шла в гору, и лишние проблемы были ни к чему.
Как выразилась госпожа-наложница Лянь: «Кто знает, господская ли это кровь?». В конце концов, ребёнок родился на стороне. И пусть даже сроки сходились, случись ошибка — семья Се стала бы посмешищем для всей области Шэнчжоу. Поэтому предпочли закрыть на это глаза и предать дело забвению.
Так отчего же её вдруг вернули теперь? Да оттого, что в доме поселилась смута.
Сначала внезапно скончался старый господин, искавший путь к бессмертию. Спустя два месяца старший сын упал с лошади, потерял сознание и очнулся лишь через сутки. А вскоре слегла и старая госпожа: кашель и головные боли не отпускали её уже три месяца. Кто-то шепнул, что из старого двора, где прежде жила госпожа-наложница Цзинь, доносятся рыдания. Должно быть, дух наложницы не знал покоя и требовал, чтобы Четвёртая юная госпожа вернулась к своим корням.
Старая госпожа была женщиной суеверной. Она велела рассчитать судьбу Четвёртой барышни по дате рождения. Гадатель заявил, что такая судьба принесёт дому небывалое процветание. Лишь после этого за девочкой послали людей.
Старики, вырастившие Четвёртую юную госпожу, были людьми простыми, но порядочными, и поначалу наотрез отказывались её отдавать. Семье Се пришлось приложить немало усилий, дело едва не дошло до суда, и лишь тогда старики со слезами на глазах позволили девочке уйти.
Маленькие служанки питали жгучий интерес к тем мрачным временам. Они наперебой допытывались:
— А ту наложницу с короткой судьбой… её и правда отравила госпожа-наложница Цзинь?
Повисло молчание. Из кухни вышла Шан-момо. Громко откашлявшись и сплюнув, она свирепо гаркнула на Шуанси:
— Время-то уже какое?! Почему рис до сих пор не промыт? Смотри у меня, живо плети отведаешь!
Все вздрогнули и торопливо разошлись. Этот вопрос так и повис в воздухе, и до сегодняшнего дня к нему больше не возвращались. Впрочем, маленькие служанки по-прежнему преклонялись перед красотой Четвёртой юной госпожи и, выпадай им случай, готовы были любоваться ею лишний раз.
Характер у Четвёртой юной госпожи был прекрасный. Заметив взгляды, она лишь чуть прищуривалась и спрашивала:
— На что ты так смотришь?
Маленькая служанка замялась, но вдруг её осенило:
— Бархатные цветы в волосах Четвёртой юной госпожи так красивы.
— О, — отзывалась она. — Позже я научу тебя их делать.
Она моргала, и в уголках её глаз и изгибе бровей таилась улыбка.
От этого взгляда даже у самых неуклюжих девчонок на сердце становилось радостно. Увидев, как Баосянь несёт чашу для отвара, служанка тут же услужливо произнесла:
— Осторожнее, не обожгите руки юной госпожи. Позвольте этой служанке.
Цинъюань ответила, что не нужно. Такой тяжелый глиняный котелок подростку поднимать тяжело. Она отложила веер из рогоза, сама подвязала рукава и налила отвар в чашу. Густой горячий пар поднимался по стенкам сосуда, обдавая лицо горьким ароматом.
На подносе также стояла эмалевая коробочка размером с ладонь. Цинъюань приоткрыла крышку, заглянула внутрь и снова закрыла. Затем развернулась и направилась в главные покои. На юге дома стоят вплотную друг к другу, соединенные изящными крытыми галереями. В дождливые дни серые кирпичи под ногами напитываются влагой, приобретая глубокий, тускло-чёрный оттенок.
Семья Се, как и любой знатный род, строго чтила разницу между старшими и младшими, высшими и низшими. Поэтому покои, в которых жила старая госпожа, были самыми просторными и величественными во всем поместье. Но дом — вещь неживая, он неразрывно связан с судьбой человека: каков человек, таково и его жилище.
Главные покои старой госпожи — чёрная черепица, белые стены и глубокий внутренний двор-колодец. Если смотреть снизу вверх, казалось, будто и впрямь находишься на дне колодца. Из-за пасмурной погоды и мебели из красного дерева комната казалась ещё более глубокой и тёмной. Запах старости и тления змеился из каждого угла, выползал наружу и опутывал вошедшего, словно паутина.
Служанка старой госпожи, Юэцзянь, вышла навстречу и вежливо произнесла:
— Снова утруждаем Четвёртую юную госпожу. — И тут же недовольно добавила: — Девчонки, что варят отвар, совсем обленились.
Цинъюань возразила:
— Я сама вызвалась. Недавно лекарь выписал новый рецепт и велел добавить рябчик, когда отвар выкипит наполовину. Я побоялась, что служанки не уследят за временем, поэтому решила присмотреть лично.
Говоря это, она прошла во внутренние покои.
— Бабушка сейчас не спит?
Юэцзянь ответила, что старая госпожа только что проснулась, и высоко подняла занавеску из зеленого бамбука. Дежурившая внутри служанка приняла поднос и тихо доложила:
— Старая госпожа, Четвёртая юная госпожа принесла отвар.
С широкой кровати донесся кашель, газовая занавесь слегка колыхнулась. Старая госпожа полулежала, откинувшись на изголовье, и во мраке был виден лишь её размытый силуэт.
Цинъюань подошла ближе, подала служанке знак поднести лекарство и мягко произнесла:
— Бабушка, лекарь сказал, что в прошлом году старая госпожа проболела всю зиму, но теперь, когда потеплело, вы непременно пойдете на поправку. Сегодня он выписал новый рецепт, заменил несколько трав. Выпейте еще пару порций, и посмотрим, поможет ли.
Сказав это, она сама взяла чашу с отваром, ступила на подножку кровати и, дождавшись, пока старая госпожа примет лекарство, вытащила платок и постелила его поверх одеяла, а другой рукой взяла эмалевую коробочку.
Старая госпожа Се была женщиной в высшей степени властной. Старый господин никогда не вникал в домашние дела, и все заботы о поместье лежали на её плечах. В молодости она отличалась суровым нравом, к старости ее пыл немного угас, но былое величие никуда не делось, и невестки с внуками по-прежнему побаивались её. В её дворе редко можно было встретить младшее поколение, за исключением часов обязательных утренних и вечерних приветствий. Пока она была в силах, то не обращала внимания на их отсутствие, но стоило ей слечь, как в душе поселилась тоска.
«И только эта внучка, которую вернули на полпути, оказалась самой заботливой», — подумала старая госпожа, опустив веки.
Горький, терпкий отвар резал горло, как сама эта безрадостная жизнь. Служанки, которых она воспитала, знали лишь правила. Слишком правильные, лишённые смекалки, они помнили только одно: запивать лекарство водой нельзя, чтобы не ослабить его действие. И они позволяли этой кислой горечи растекаться по корню языка, заставляя глотать её как есть. Старая госпожа заботилась о сохранении лица и, разумеется, молчала. Однако с появлением Цинъюань после каждой чаши отвара ей подавали сливу, засахаренную руками самой внучки. Идеальная, лёгкая сладость, способная сгладить шершавую горечь на языке.
Поставив чашу, старая госпожа уже с предвкушением смотрела, как Цинъюань открывает эмалевую коробочку и подносит ей сливу.
За окном было сумрачно, в четырёх углах комнаты горели роговые фонари. Бледные руки, изящное лицо — девушка стояла в мягком свете, необычайно нежная и милая. Лишь взглянув на это лицо, старая госпожа смутно припомнила её родную мать. Госпожа-наложница Цзинь никогда не любила высовываться. По мере того как рос чин Се Шу, росло и число его наложниц. Старая госпожа после его женитьбы почти не вмешивалась в дела его внутренних покоев, знала лишь, что в конце концов, когда одни умерли, а других выгнали, осталась лишь одна законная жена и две наложницы.
Мать Цинъюань оказалась проигравшей в этой битве за благосклонность — наложницей, на которую повесили клеймо преступницы. С такой-то матерью — ясно, что и судьба у ребенка незавидная.
Старая госпожа отвела взгляд.
— Впредь тебе незачем выполнять подобную работу самой. Просто отдыхай. Девушка из благородной семьи должна вести себя подобающе.
Цинъюань послушно согласилась, затем, после лёгкой паузы, ответила:
— Внучка с малых лет не имела возможности выразить бабушке свою сыновнюю почтительность. Теперь, когда я вернулась, мой долг — прислуживать у вашей постели. Просто я неуклюжа и боялась, что не смогу вам угодить. Но раз уж бабушка так сказала, впредь я буду внимательнее к своим поступкам.
Она слегка поклонилась и вышла из внутренних покоев. Такой холодный прием она встречала не день и не два — оставалось лишь стиснуть зубы и терпеть.
Баосянь шагнула ей навстречу. Цинъюань слегка улыбнулась.
— Идем обратно.
Не успела она миновать резную перегородку, как навстречу ей вошла старшая момо. Торопливо присев в поклоне, она скрылась во внутренних покоях.
Голос у этой момо был громким, и слова долетели до самых дверей: она доложила, что прибыла супруга главы области. Она просила о встрече со старой госпожой и госпожой-женой, желая обсудить со старой госпожой важное дело.
Баосянь подняла глаза на свою госпожу. Лицо Цинъюань оставалось бесстрастным; не замедляя шага, она приподняла юбки и перешагнула порог.
Добавить комментарий