Обсудив всё и продумав план от начала до конца, чтобы убедиться в его безупречности, Се Чжаонин переоделась в простую, неброскую накидку-бэйцзы и отправилась во двор Жунфу, чтобы поприветствовать отца, Се Сюаня.
Обычно Се Сюань жил в главных покоях, но с тех пор как госпожа Цзян понесла, он проводил большую часть времени во дворе Жунфу. В конце концов он и вовсе перенес туда свой кабинет и постель, заняв восточный флигель, поэтому Чжаонин, идя проведать отца, направлялась прямиком во двор матери.
Подойдя к Жунфу, Чжаонин увидела, что в западном флигеле горят свечи, а изнутри доносятся голоса родителей.
Служанки у дверей почтительно поклонились и приподняли занавеску. Войдя, Чжаонин увидела ярко освещенную комнату. В углах стояли тазы со льдом и опахала, дарящие прохладу. Госпожа Цзян полулежала на кровати, опираясь на две большие подушки. Лицо её дышало здоровьем, щеки округлились — она заметно пополнела по сравнению с днями до беременности. Казалось, она была занята каким-то рукоделием.
Отец сидел неподалеку. Держа в руках какую-то тетрадь, он то и дело делал в ней пометки кистью, переговариваясь с женой с улыбкой на устах.
В теплом желтом свете свечей, под тихое потрескивание нагара, они казались самой обычной, любящей и живущей в полном согласии четой.
Чжаонин замерла. Кажется, она никогда прежде не видела родителей в столь трогательном единении. Впрочем, в прошлой жизни она и не интересовалась их отношениями. В памяти осталась лишь страшная смерть матери и мрачная, холодная подавленность отца на закате его дней. В конце жизни на всех них словно опустилась густая, непроглядная тень.
Она часто задавалась вопросом: почему отец так и не обрел счастья? Ведь его второй сын и обе дочери добились успеха и процветания, как он того и желал. К тому времени дед и старший дядюшка, служившие вдали от столицы, вернулись, и отец больше не был разлучен с родными братом и отцом, ему более не нужно было опираться лишь на семью двоюродного деда.
Госпожа Цзян первой заметила её появление. Отложив рукоделие, она с улыбкой спросила:
— Чжао-чжао пришла. В аптеке случилось что-то важное?
Чжаонин подошла, села подле матери и улыбнулась в ответ:
— Ничего особенного, ваша дочь уже со всем разобралась. — Затем она спросила: — О чем вы беседовали с отцом?
Не успела матушка ответить, как заговорил Се Сюань:
— Через три дня юбилей твоего двоюродного деда. Я как раз составляю список гостей, вот и советуюсь с матерью!
Чжаонин помнила, что день рождения двоюродного деда не за горами. Отец с юных лет воспитывался в его доме, питал к нему глубочайшую сыновнюю почтительность и всегда относился к делам его семьи с величайшим усердием.
Се Сюань с улыбкой добавил:
— Ты ведь без дела не приходишь, особенно на ночь глядя. Что-то случилось?
И впрямь, с наступлением вечера она старалась не беспокоить госпожу Цзян. Чжаонин ответила прямо:
— Дело в наложнице Цзян. Я слышала, вторая сестра представила какие-то доказательства её невиновности в махинациях с аптекой. И вы, отец, подумываете её освободить, не так ли?
Се Сюань не ожидал от дочери такой прямоты. Улыбка сошла с его лица, и он отложил кисть.
Улыбка госпожа Цзян тоже померкла. Разумеется, она узнала о скором освобождении наложницы раньше Чжаонин. Ей это было не по душе, но она понимала, что рано или поздно этот день настанет. Она уговаривала себя: «Подумаешь, потерплю». По сравнению с бесстыдными и лисьими наложницами в домах Линь или Бай, Цзян Хэнбо казалась еще вполне сносной и никогда не выказывала ей открытого неуважения. Однако их с Се Сюанем связывала юношеская дружба, их вкусы и знания были близки, и госпожа Цзян в глубине души считала, что муж благоволит Хэнбо куда больше. Чжао-чжао, собственными руками упрятавшая наложницу под замок, конечно же, не желала её возвращения. Но с чего вдруг она заговорила об этом именно сейчас?
Се Сюань знал, что Чжаонин недолюбливает наложницу Цзян, и попытался её вразумить:
— Чжао-чжао, я понимаю твое недовольство. Но твоя вторая сестра принесла признание управляющего: это он перепутал лекарства, Хэнбо тут ни при чем. Да, в деле с ростовщичеством она оступилась, но за четыре месяца взаперти она сполна осознала свою вину. К тому же, будучи под замком, она каждый день исправно присылала твоей матери целебные отвары, не пропустив ни дня. Она долгие годы живет в нашем доме, ко всем почтительна и вежлива. Она вела хозяйство, родила мне сына и дочь. Если она не совершала того преступления, держать её взаперти и дальше будет несправедливо.
То, что отец так легко поверил в невиновности наложницы, ничуть не удивило Чжаонин — он всегда питал к ней слабость. Она спокойно ответила:
— Отец, у второй сестры есть доказательства её невиновности, а у меня есть доказательства её вины. Поэтому выпускать её нельзя. Но поскольку на носу юбилей двоюродного деда, внезапные перемены в доме могут вызвать нежелательные кривотолки. Почему бы вам, отец, не оставить наложницу под замком до окончания торжеств? А после вы взглянете на мои доказательства и примете окончательное решение. Если окажется, что наложница и впрямь пострадала безвинно, я лично принесу ей свои извинения.
Се Сюань хотел было возразить — ведь он уже был твердо уверен в невиновности Хэнбо. Но он помнил, как однажды несправедливо обвинил саму Чжао-чжао, и не хотел сейчас ущемлять её гордость. К тому же он считал, что у Хэнбо кроткий нрав, и она не обидится на задержку в несколько дней. Он уступил:
— Что ж, в этот раз я послушаю тебя. — Затем он строго посмотрел на Чжаонин: — Но запомни, Чжао-чжао: я доверяю тебе, однако ты не должна возводить напраслину и выдумывать то, чего нет!
Чжаонин улыбнулась и почтительно поклонилась:
— Это само собой разумеется, отец. Можете быть покойны.
Госпожа Цзян смотрела на дочь с тревогой. Она боялась, что Чжаонин выдумала всё это лишь для того, чтобы продлить заточение наложницы. Если это не так, почему бы не предъявить доказательства прямо сейчас? Матушка прекрасно знала: её дочь не из тех, кто боится поднимать шум. Но раз уж Чжао-чжао так сказала, она не могла подвергать её слова сомнению в присутствии Се Сюаня.
Поймав тревожный взгляд матери, Чжаонин лишь ободряюще улыбнулась, ничего не объясняя.
Попрощавшись с родителями, Чжаонин, опираясь на руку Цинъу, покинула двор Жунфу.
Следом шли юные служанки, освещая путь фонарями из красного газа с золотыми узорами.
Взгляд Чжаонин упал на беседку у озера, утопающую в плакучих ивах. Сегодня взошла полная луна, и её свет рассыпался по водной глади серебряными искрами — дивное, редкое зрелище. Чжаонин остановилась и приказала служанкам с фонарями:
— Ждите здесь. Мы с Цинъу хотим полюбоваться луной, вам не нужно идти за нами.
Они с Цинъу вошли в беседку, делая вид, что любуются луной.
Подул прохладный ветерок, ветви ив заколыхались, и по зеркальной глади озера побежала серебристая рябь. Должно быть, из-за этого ветра юная служанка, стоявшая неподалеку, придвинулась чуть ближе к ним, словно ища защиты от сквозняка.
Цинъу мельком взглянула на тень девчонки, упавшую на мраморный пол в лунном свете, и принялась обмахивать Чжаонин бамбуковым веером. Голос её звучал встревоженно:
— Барышня, вы слишком погорячились, когда пытались помешать господину освободить наложницу Цзян. У вас ведь нет на руках никаких доказательств её вины! Как же мы поступим, когда придет срок?
Чжаонин боковым зрением заметила, что тень служанки подобралась еще на шаг ближе.
Ивовые ветви свисали, словно тысячи зеленых шелковых нитей, скрывая их от посторонних глаз. Чжаонин поняла: рыбка заглотила наживку. На губах её играла улыбка, но голос зазвучал резко и злобно:
— Цинъу, у меня не было иного выхода! Я ни за что не позволю наложнице выйти на свободу! Пока она еще под замком, мы подсыплем ей в еду… яду. Тогда она уже никогда не выйдет, верно?
Цинъу ахнула, в её голосе послышался неподдельный ужас:
— Как вы могли такое помыслить! А если вас поймают… что тогда будет! Барышня, молю, не делайте этого!
Но Чжаонин раздраженно отмахнулась:
— Мне уже всё равно! Я до смерти ненавижу Се Ваньнин и не допущу, чтобы мать снова объединилась с ней против меня!
Вновь налетел ветер, зашумела листва, и голоса в беседке затихли.
…
В это время Се Ваньнин в своих покоях в тереме Сюэлю снимала украшения.
На туалетном столике пестрели всевозможные ларцы — подношения от знатных дам, с которыми её знакомила уездная принцесса Пинъян на пиршествах. Самым драгоценным среди них был нефритовый браслет, подаренный вдовствующей супругой Шу; лежа на алом шелке, он сиял, точно чистейшая весенняя вода.
Глядя на эти сокровища, Се Ваньнин вспоминала, как ходила на поклон к двоюродному деду. Тот, узнав, что сама вдовствующая супруга Шу выделила её, сиял от гордости и тут же подарил ей четырех слуг. Вспоминала она и похвалы отца. Но слаще всего были речи знатных дам, твердивших, что она — само воплощение добродетели и благородства, истинный пример старшей дочери дома Се. А Се Чжаонин — лишь дикарка, вернувшаяся из северо-западных пустошей, к тому же запятнавшая себя дурными поступками, и ей никогда не сравниться с Ваньнин.
Конечно, всё это было плодом её собственных трудов. Она тайно нашептывала Гао Сюэюань истории о том, как старшая сестра жестока с младшими, как она бьет служанок и как скудны её познания в науках. Сюэюань и без того ненавидела Чжаонин, а потому охотно разносила эти сплетни, даже при вдовствующей супруге Шу обронила пару слов. Разве могла после этого слава Чжаонин не померкнуть?
Душа Ваньнин пела от восторга. Вспомнив о дарованном ей титуле, она почувствовала, как руки её мелко задрожали. Обратившись к кормилице Сунь, стоявшей позади, она выдохнула:
— Матушка Сунь, знаете ли вы, как я сегодня счастлива!
Старая служанка с ласковой улыбкой ответила:
— Второй барышне и положено радоваться. Вы обрели почетное имя, заслужили похвалу старого господина и барина. Скоро и матушку-наложницу выпустят, да и младший брат ваш вот-вот вернется. А после мы и третью барышню вызволим — вот тогда семья и воссоединится!
Се Ваньнин посмотрела на свое отражение в зеркале. Она уже смыла белила и румяна, но кожа её всё равно сияла, а глаза горели живым огнем. Улыбнувшись, она произнесла:
— Всё это, конечно, добрые вести. Но я счастлива не только поэтому, матушка.
Она на миг впала в задумчивость. Она вспоминала, почему все эти годы так неистово стремилась быть лучшей во всём.
Обычные люди не помнят себя до трех лет, но Ваньнин почему-то смутно помнила жизнь в крестьянском доме и тот день, когда её «нашли» и привезли в дом Се. Она помнила чей-то голос, твердивший ей на ухо: «Ты не их дочь, они ошиблись. Ты должна стать самой лучшей, иначе они тебя бросят…»
Этот страх преследовал её всю жизнь. Она верила, что это правда, и из кожи вон лезла, чтобы угодить всем вокруг. Когда же Се Чжаонин вернулась, её кошмар начал сбываться — она едва не лишилась всего, что имела. Как она могла это допустить? Это всё принадлежит ей, а Чжаонин пришла, чтобы украсть её жизнь! И как ей было не ненавидеть её, как не желать ей гибели? В этой жизни Ваньнин намерена стоять на самой вершине, обрести самое высокое имя и положение, втоптать Чжаонин в грязь и сделать так, чтобы все вокруг презирали её. Пусть люди говорят, что кровное родство — ничто, и только она, Се Ваньнин, достойна зваться истинной старшей дочерью дома Се. А Чжаонин — пустое место!
Теперь, при помощи матери, она вновь шаг за шагом приближалась к цели. Опираясь на старшую госпожу Гао и уездную принцессу Пинъян, прикрываясь покровительством вдовствующей супруги Шу, она заставила столичный свет поверить, что она лучше Чжаонин. Она заставит весь мир думать так же! Она выйдет замуж за человека куда более знатного, чем суженый сестры. Чжаонин никогда не превзойдет её!
От этих мыслей Се Ваньнин охватило неистовое возбуждение. Она взяла нефритовый браслет, подаренный вдовствующей супругой Шу, и принялась нежно поглаживать его. Глядя на дивный, сочный блеск камня, она думала: «Воистину, такой дар достоин лишь вдовствующей супруги. Столь чистый изумруд всегда идет лишь в казну как дань, и простому люду его не заполучить, сколько бы золота они ни сулили».
В этот миг наставница Сунь заметила сквозь узорчатую решетку окна, как качнулась тень от ветрового фонаря под карнизом.
Старая служанка мгновенно насторожилась. Когда она вела беседу с Се Ваньнин, всю челядь высылали прочь. К тому же ворота двора уже были заперты на засов, и посторонним здесь взяться было не откуда.
— Кто там? — негромко, но властно спросила она.
— Наставница… это я! — отозвался женский голос.
Узнав его, наставница Сунь сама подошла к дверям и отворила их. На пороге стояла хрупкая фигура, закутанная в черный плащ.
Гостья быстро скользнула в комнату и скинула капюшон. Это была миловидная юная служанка. Увидев её, Се Ваньнин на мгновение опешила, а затем строго спросила:
— Ты? Разве тебе не было сказано не являться сюда без крайней нужды?
Эта девчонка по имени Сюэсао была их тайным соглядатаем, которого они с великим трудом внедрили в окружение Се Чжаонин!
С тех пор как Се Чжинин из-за козней Чжаонин оказалась бесполезной, они лишились всяких вестей из её двора. Се Ваньнин тогда придумала хитрый план: она тайно устроила дочь управляющего одной из лавок наложницы Цзян в ведомство снабжения, а затем сделала так, чтобы её — смышленую и расторопную — заприметила Цинъу и взяла в услужение к Чжаонин. И хотя Сюэсао попала во двор Цзиньсю, она была лишь черной служанкой и не входила в круг доверенных лиц старшей барышни.
— Вторая барышня, — заговорила Сюэсао, — я прознала о деле столь важном, что не могла ждать. Вы должны узнать об этом немедленно!
Несмотря на юный возраст, Сюэсао была весьма пронырливой. Не будь весть и впрямь значительной, она бы не стала так рисковать. Се Ваньнин жестом велела ей продолжать.
Сюэсао выпалила:
— Барышня, сегодня вечером, едва вернувшись, старшая барышня узнала, что наложницу вот-вот освободят. Она тут же бросилась к господину и заявила, что у неё есть улики против матушки-наложницы, лишь бы господин не отпирал засов!
Се Ваньнин вздрогнула. Она и наложница Цзян подготовили всё столь безупречно, подкупив управляющего, что комар носа не подточит — как Се Чжаонин могла что-то найти?
Сюэсао, не дожидаясь расспросов, продолжила:
— Но никаких улик на месте она предъявить не смогла. А на обратном пути я слышала, как она шепталась с Цинъу: дескать, доказательств у неё нет и в помине, но она намерена подсыпать наложнице яд, чтобы извести её под корень. Тогда и выпускать будет некого! Еще она сказала… сказала, что ваш титул «Искусной девы» возвысил вас над ней, законной дочерью, и она вне себя от ярости. Она замышляет отомстить вам на юбилейном пиру в доме восточных Се! Услышав такое, я не на шутку испугалась и поспешила к вам, чтобы вы успели подготовиться!
Се Ваньнин была потрясена. Она помнила прежнюю Чжаонин — ту взбалмошную и безрассудную девчонку, которая подстрекаемая Се Чжинин была способна на любую глупость. Но неужели она осмелится на такое теперь? Ваньнин вопросительно взглянула на наставницу Сунь.
Старая наставница, будучи куда более подозрительной, спросила Сюэсао:
— И как же ты ухитрилась это подслушать?
— Не извольте сомневаться, барышня, — ответила Сюэсао. — Уже месяц как мне поручили носить фонарь перед старшей барышней. Куда бы она ни шла по вечерам, я и девчонка Хунсю всегда при ней. Когда Цинъу донесла ей весть о вашем титуле, я хоть и не была в покоях, но слышала, как внутри били посуду — должно быть, старшая барышня в гневе крушила всё подряд. А после она наспех прибралась и побежала к господину наговаривать на наложницу.
Сюэсао перевела дух и добавила:
— На обратном пути она шепталась с Цинъу и велела нам с Хунсю держаться подальше. Но я укрылась за ветвями ивы в темноте и подобралась поближе. Барышня во всех подробностях расписывала, какое снадобье нужно подлить, чтобы человек отошел в мир иной тихо и незаметно… Говорила, что когда наложницы не станет, господину будет уже всё равно, были у неё доказательства или нет!
После такого рассказа сомнения наставницы Сунь и Се Ваньнин почти рассеялись. По крайней мере, они верили в преданность этой девчонки.
Се Ваньнин велела ей уходить, пока Чжаонин не хватилась её. Наставница Сунь же позвала Цзыцзюань и приказала тайно проверить слова Сюэсао.
Се Ваньнин поднялась и принялась взволнованно мерить комнату шагами. Что бы ни случилось, она не могла позволить наложнице Цзян пострадать — ведь та была её главной опорой! Если наложницы не станет, Се Чжаонин примется за неё саму.
— Наставница, мы не можем сидеть сложа руки, — твердо сказала она. — Нужно немедленно предупредить матушку. — Подумав, она добавила: — Пошлите больше людей во двор Байцю, пусть следят за каждым куском и глотком наложницы. У Се Чжаонин не должно быть ни единого шанса!
— Не беспокойтесь, барышня, я всё исполню в лучшем виде, — отозвалась Сунь. — Но как быть со вторым делом? Се Чжаонин замышляет напасть на вас во время юбилейного пира. Что вы намерены предпринять?
Се Ваньнин холодно усмехнулась:
— Наставница, знаете ли вы, что значит «исполнение заветного желания»? Я вовсе не боюсь нападок Чжаонин. Больше всего я боялась… что она затаится. Раз уж она хочет причинить мне вред — что ж, тем лучше для нас! Несите кисть и бумагу, я напишу письмо уездной принцессе!
Наставница Сунь прекрасно знала, на что способна её молодая госпожа, и раз та говорила с такой уверенностью, значит, в голове у неё уже созрел четкий план. Она немедля отправилась в восточный флигель и принесла любимые письменные принадлежности барышни. Вдобавок она зажгла еще один светильник, чтобы в комнате стало светло как днем.
Се Ваньнин расправила лист бумаги под ярким светом ламп и принялась писать письмо, приглашая уездную принцессу Пинъян на юбилейный пир в дом восточных Се. Поразмыслив, она добавила просьбу, чтобы уездная принцесса позвала с собой как можно больше знатных дам и подруг из почтенных семейств.
Раз уж Се Чжаонин так ослеплена завистью к её титулу «Искусной девы» и жаждет мести, то Ваньнин охотно пойдет навстречу её желаниям. Более того — она сама подтолкнет сестру в спину, чтобы та совершила задуманное при огромном стечении народа, явив себя миру во всем «блеске».
В глазах Се Ваньнин мелькнул леденящий душу холод.
Она сделает так, чтобы в тот день, на глазах у всего столичного света, Се Чжаонин была окончательно и бесповоротно опозорена! Чтобы клеймо бесчестия преследовало её до конца дней, и она никогда не смогла бы вновь поднять головы!
Добавить комментарий