Хуамэй хмыкнула, развернулась и вошла в комнату. Ее родная мать, наложница Лю, последовала за ней, приговаривая:
— Старшая доченька, хватит тебе злиться на отца по пустякам. В его словах есть доля правды, он ведь жалеет тебя, поэтому и…
Хуамэй свирепо сверкнула глазами:
— Какая еще правда? Он просто втаптывает меня в грязь! Почему же он не отослал дочерей от законной жены в наложницы? Вы хоть знаете, как я выживаю в этом поместье? Только и умеете, что болтать попусту!
Наложница Лю тяжело вздохнула:
— А что поделать? Если бы твой отец не влип в ту историю, ты бы сейчас уже была законной женой в какой-нибудь зажиточной семье. Я каждый день только и думаю о том, как эта жуткая женщина в доме старшего господина Линь, должно быть, издевается над тобой… — С этими словами она принялась вытирать слезы.
Хуамэй сначала слушала с нетерпением, но, увидев, что мать плачет, смягчила тон:
— Ладно, ладно. Главное, что ты понимаешь, как мне нелегко. Чуть что случится — сразу в слезы. Если бы у тебя был хоть немного твердый характер, я бы не докатилась до такой жизни.
Эти слова больно укололи наложницу Лю, и она зарыдала еще громче. Хуамэй вздохнула, усадила мать на кровать и, убедившись, что рядом никого нет, понизила голос:
— Хватит плакать. Может, мои лучшие дни еще впереди. Я ведь девушка на вес золота и нефрита, не пристало мне быть какой-то там делящей ложе служанкой.
Наложница Лю замерла, а затем с радостью уставилась на живот Хуамэй:
— Доченька моя, неужто ты понесла? Это же великая радость! Если родишь ребенка, пусть даже девочку, семья Линь непременно возвысит тебя до статуса госпожи наложницы!
Хуамэй нахмурилась и бросила:
— С тобой вообще бесполезно разговаривать! — Развернувшись, она легла на кровать.
Какое-то время ничего не происходило.
Посреди ночи Хуамэй сквозь сон почувствовала, что становится всё жарче. В полудреме она толкнула спящую рядом Сицюэ, чтобы та налила ей чаю. Сицюэ, с наполовину закрытыми глазами, подошла к столу, налила полпиалы остывшего чая, обернулась… и пиала с дребезгом выскользнула из ее рук на пол.
— Пожар! Мы горим! — истошно завопила она.
От этого крика сон Хуамэй как рукой сняло. Она вскочила с кровати и увидела, что всё вокруг объято ревущим пламенем. Госпожа и служанка истошно закричали. Всполошилась вся семья. Хватая друг друга, они бросились к дверям. К счастью, у выхода огонь был еще не таким сильным, и домочадцы от мала до велика выбежали во двор. Хуамэй присмотрелась и увидела, что комната, в которой она жила, полностью скрылась в густом черном дыму.
Только что она думала лишь о спасении жизни, но теперь вспомнила, что счетная книга осталась внутри. Она бросилась было обратно в огонь, но перепуганная наложница Лю мертвой хваткой вцепилась в нее:
— Доченька! Куда же ты?!
Хуамэй стала вырываться:
— Отпусти, не мешай! — Она стряхнула руки наложницы Лю, но тут Сицюэ обхватила ее за талию.
Служанка в слезах взмолилась:
— Барышня, пламя такое сильное, не лезьте на верную смерть… Разве какая-то вещь может быть дороже жизни?
Услышав это, Хуамэй перестала вырываться. Она стояла в оцепенении, словно лишилась рассудка. Но в душе всё было ясно как день: этот пожар устроили ради нее.
Она думала, что, спрятавшись дома, будет в полной безопасности. Кто же знал, что, разозлив Чжао Юэчань, она навлечет на себя смертельную угрозу! Хуамэй содрогнулась. Она всё-таки недооценила Чжао Юэчань, но теперь отступать было некуда — оказавшись верхом на тигре, слезть уже невозможно.
Соседи сбежались тушить огонь, и пожар удалось погасить лишь к рассвету. Комната выгорела почти дотла. К счастью, ночью не было ветра, и пламя не перекинулось на другие постройки. Хуамэй осторожно вошла внутрь и принялась искать. Наконец, в обгоревшем сундуке она нашла тетрадь. Она сгорела больше чем наполовину, стоило к ней прикоснуться, как несколько страниц рассыпались в пепел. Но осталось несколько уцелевших листов, и на них всё еще виднелись подписи и отпечатки пальцев Чжао Юэчань!
Хуамэй стиснула зубы, бережно завернула остатки в ткань и спрятала на груди. «Еще не вечер, — мрачно подумала она, — посмотрим, чья возьмет. Не верю, что мне не по силам одолеть эту гору!»
Но вернемся к другим событиям.
Чжао Юэчань, осмелев до крайности, приказала Цянь Вэньцзэ устроить пожар, пообещав горы серебра. А Цянь Вэньцзэ, будучи законченным мерзавцем, не обремененным моралью, и впрямь дотла спалил дом Хуамэй. Он послал нескольких местных головорезов разузнать обстановку, а по их возвращении передал через вторые ворота весточку для Иншуан:
«Комната выгорела дотла, ничего не осталось. Хуамэй выскочила с пустыми руками».
Услышав это, Чжао Юэчань с облегчением перевела дух.
Иншуан поднесла ей пиалу свежесваренного куриного бульона и с улыбкой сказала:
— Теперь старшая госпожа может быть спокойна. А то все эти дни ни ели, ни спали толком.
Чжао Юэчань проглотила ложку бульона и усмехнулась:
— И то верно. Нет вещи — нет и улик. Жаль только, эта дрянь Хуамэй оказалась такой проворной и успела сбежать. — Помолчав, она добавила: — Раз уж всё идет как по маслу, пусть завтра мой двоюродный брат приведет торговца живым товаром. Избавимся от той маленькой дряни, и больше никаких забот.
Иншуан поспешно согласилась.
Ранним утром следующего дня небо еще едва серело, на нем всё еще мерцали редкие звезды.
Сянлань, сжавшись в углу, находилась в полудреме. Вдруг дверь скрипнула, и внутрь ввалились две старухи. Не говоря ни слова, они заткнули ей рот, связали руки и потащили наружу. Сянлань была в ужасе, отчаянно вырывалась, но так и не смогла высвободиться. Ее приволокли прямиком к безлюдным боковым воротам на заднем дворе поместья. Там их поджидал высокий бледнолицый молодой человек. Это был Цянь Вэньцзэ.
Сянлань била крупная дрожь. Цянь Вэньцзэ сложенным веером бесцеремонно приподнял ее подбородок, покрутил так и эдак, прицокивая языком:
— Тц-тц, бедняжка, как же жестоко разукрасили это личико.
Он-то надеялся увидеть писаную красавицу, чтобы сначала развлечься с ней самому. Но перед ним стояла девчонка со страшным, опухшим от синяков лицом и спутанными волосами. Всякий интерес к ней тут же угас. Он махнул рукой и крикнул человеку, стоявшему неподалеку:
— Сунь Лао Ци, подойди-ка.
Сунь Лао Ци был сводником из борделя «Ихунъюань». Круглолицый, пухлый, с жидкими усиками и хитрым прищуром, услышав оклик Цянь Вэньцзэ, он тут же радостно подбежал.
Цянь Вэньцзэ был частым гостем в «Ихунъюань», крутил роман с девицей по имени Цзиньфэн и сорил там серебром. Сунь Лао Ци прекрасно знал, что у этого господина есть и деньги, и покровители, поэтому всегда лез из кожи вон, чтобы ему угодить. Услышав вчера вечером, что Цянь Вэньцзэ хочет привести его к семье Линь, чтобы продать служанку, Сунь Лао Ци несказанно обрадовался. В «Ихунъюань» и раньше попадали рабыни из богатых поместий: одних продавали за тяжкие проступки, других — за то, что пытались соблазнить хозяина и попались на глаза ревнивой хозяйке. Судя по намекам Цянь Вэньцзэ, сегодняшняя девчонка относилась ко второй категории. Раз уж служанка семьи Линь смогла привлечь внимание старшего господина, значит, лицом и фигурой она должна быть выдающейся.
Но теперь, увидев Сянлань, Сунь Лао Ци скривился. Черты лица вроде бы красивые, но само лицо распухло до неузнаваемости. Неизвестно еще, сойдут ли эти синяки и отеки. Если нет, то такую можно будет использовать только как девку для подачи чая в самых дешевых комнатах. Он прицокнул языком:
— За такую… от силы тридцать лян серебра, и то лишь из уважения к господину Цяню.
Цянь Вэньцзэ возмущенно хмыкнул:
— Сунь Лао Ци, ну и скользкий же у тебя язык, ни стыда, ни совести! За тридцать лян хочешь купить взрослую девицу? За такие деньги даже несмышленую соплюшку не купишь. Девчонке просто лицо разукрасили, а так она писаная красавица. Вот сойдет отек, и твоя Сяоцуйсянь из борделя рядом с ней покажется дурнушкой.
Сунь Лао Ци подумал про себя: «Ну и горазд же этот господин трепаться! Можно подумать, ты сам видел, как она выглядела раньше!» Но в глубине души он был отчасти согласен с Цянь Вэньцзэ. Он еще раз внимательно оглядел фигуру Сянлань, ее талию, ноги и руки, и, стиснув зубы, предложил:
— Максимум сорок лян! Мне же еще придется тратиться на лекаря, чтобы ей лицо вылечить. За всё серебро платить надо!
Цянь Вэньцзэ всё еще был недоволен. Они с Сунь Лао Ци долго торговались и наконец сошлись на сорока шести лянах. Старуха-служанка достала купчую на Сянлань, и Сунь Лао Ци уже потянулся за серебром.
Сянлань закрыла глаза. Впервые в жизни ею торговали, как скотом. В глазах потемнело, они пересохли так, что не осталось ни единой слезинки. Стиснув зубы, она твердо решила про себя: «Если на мою долю выпадет несчастье оказаться в борделе, я ни за что не покончу с собой! Чего бы мне это ни стоило, я выгрызу себе путь к спасению!»
В этот момент раздался чей-то голос:
— Сунь Лао Ци, вышел я с утра пораньше прогуляться, смотрю — а ты тут товар присматриваешь.
Сянлань открыла глаза и увидела невысокого, тощего мужчину средних лет с типичным торгашеским лицом и бегающими глазками. Звали его Гао Эрбао, он тоже был сводником, но из другого публичного дома — «Павильона Ицуй». Он был знаком и с Цянем, и с Сунем. Поздоровавшись, Гао Эрбао обошел Сянлань кругом и спросил:
— И сколько просят за такую девчонку? Я дам шестьдесят лян.
Глаза Цянь Вэньцзэ алчно сверкнули. Он тут же одернул руку с купчей, которую уже готов был передать Сунь Лао Ци.
Сунь Лао Ци возмутился:
— Мы уже обо всем договорились, чего ты встрял?!
Цянь Вэньцзэ с улыбкой вмешался:
— Старина Сунь, не кипятись. Товар достается тому, кто больше платит. Дашь больше пятидесяти лян — забирай девчонку.
Сунь Лао Ци посмотрел на разбитое лицо Сянлань, затем на свой кошель. Ему хотелось накинуть еще пять лян, но в итоге он покачал головой. Платить шестьдесят лян за девку, которая, возможно, останется уродиной, — слишком рискованно. За такие деньги в бедной семье можно купить свеженькую пятнадцати-шестнадцатилетнюю девственницу, немного обучить, и она сразу начнет приносить доход.
Видя, что Сунь Лао Ци молчит, Цянь Вэньцзэ улыбнулся, потряс купчей перед носом Гао Эрбао и щедро произнес:
— Господин Гао платит больше, девчонка твоя.
Гао Эрбао, не говоря ни слова, достал серебряный билет на шестьдесят лян, вложил в руку Цянь Вэньцзэ, схватил Сянлань и потащил за собой.
Цянь Вэньцзэ ликовал. Чжао Юэчань заранее сказала, что все вырученные за девчонку деньги он может забрать себе. Довольный, он хлопнул Сунь Лао Ци веером по плечу:
— Пошли-ка! Я всю ночь глаз не смыкал. Пойдем к тебе, пусть Цзиньфэн согреет для меня воду для купания и постель, мне нужно хорошенько выспаться.
Сунь Лао Ци тут же нацепил заискивающую улыбку, а про себя подумал: «Заставил меня в такую рань тащиться сюда ни свет ни заря! Ну ничего, сегодня я вытрясу из тебя эти пятьдесят лян до последней монетки!» Вслух же он льстиво произнес:
— Пойдемте, господин! Вы к нашей Цзиньфэн уже несколько дней не заглядывали, она все глаза выплакала, скучая по вам, даже новый кисет вышила…
Их голоса становились всё тише, пока они не скрылись вдали.
Гао Эрбао, держа Сянлань, дождался за углом переулка, пока Цянь и Сунь не отойдут подальше, и только после этого повел ее в другую сторону. Сянлань чувствовала, как голова кружится, а ноги подкашиваются; она едва передвигала стопы. Миновав короткий переулок, они вышли к стоявшей там крытой повозке.
Гао Эрбао, потирая руки, подошел к повозке и, подобострастно кланяясь, доложил:
— Господин, всё исполнено в лучшем виде. Извольте взглянуть… вот она…
Занавеска на повозке резко откинулась. Сянлань подняла глаза и обомлела: из повозки на нее смотрел Сун Кэ.
Сянлань задрожала всем телом. Две одинокие слезы вдруг выкатились из ее глаз. Сердце, казалось, с одной стороны отпустило, но с другой — что-то сжало его с невыносимой силой. От этой череды потрясений, от сменявших друг друга великого горя и великой радости, в глазах у нее потемнело, ноги подкосились, и она потеряла сознание.
Добавить комментарий