Сянлань густо покраснeла и принялась отчаянно вырываться. Линь Цзиньлоу, явно теряя терпение, еще крепче прижал её к себе и, сверкнув глазами, прикрикнул на Нуаньюэ:
— Тупица! Даже тарелку удержать не можешь! А ну, пошла вон!
Нуаньюэ мгновенно залилась пунцовой краской, в её глазах заблестели слезы. Дрожащими руками она принялась собирать осколки блюда и рассыпавшиеся сладости, после чего поспешно удалилась.
После этой сцены настроение у Линь Цзиньлоу пропало. Он лишь коротко поцеловал Сянлань в щеку и бросил:
— Ночью продолжим.
Сянлань поспешно высвободилась из его объятий и села на прежнее место. Опустив голову, она машинально коснулась растрепавшихся волос на висках, чувствуя полное смятение. Теперь близость с Линь Цзиньлоу уже не казалась ей такой невыносимой, как в первый раз, но всё равно внушала трепет. Линь Цзиньлоу был слишком полон сил и страсти, каждый раз стремясь к полному удовлетворению, а хрупкой Сянлань было трудно на это отвечать. К тому же, в глубине души она по-прежнему сопротивлялась ему, и каждый раз лишь молила небо, чтобы всё поскорее закончилось. Линь Цзиньлоу изредка заглядывал к Хуамэй или Ингэ, но почти каждую ночь проводил с ней. Сянлань это тяготило, но она не смела выказывать недовольство. Бездумно глядя на серебряные палочки для еды, она вдруг поймала себя на мысли: с тех пор, как Луань’эр выходила петь перед молодыми господами, Линь Цзиньлоу больше ни разу не переступил порог её комнаты.
Когда ужин был закончен, Линь Цзиньлоу велел убрать со стола и вернулся к своим бумагам. Оставим его ненадолго.
Тем временем Нуаньюэ, едва сдерживая рыдания после окрика господина, вернулась к себе. В комнате было тихо; её соседки, Тинлань и Жушуан, куда-то ушли. На столе стоял открытый ларец с зеркалом. Нуаньюэ подошла и заглянула в него: зеркало отразило личико в форме семечка дыни, тонкие дуги бровей и миндалевидные глаза. Кожа её была чистой, а фигура — соблазнительной. Она была словно свежий цветок или гибкая ива — в ней была своя прелесть и очарование. Нуаньюэ долго смотрела на свое отражение, пока слезы не покатились по щекам градом.
Спустя какое-то время дверь скрипнула, и вошла Жушуан. Нуаньюэ сидела к ней спиной, поэтому Жушуан не заметила слез и заговорила как ни в чем не бывало:
— Хвала Будде, сегодня на лице Старшего господина хоть улыбка появилась! А то последние два дня ходил мрачнее тучи, ну чисто судья Яньло из ада, аж сердце замирало… Ты чего тут сидишь в темноте? Ляньсинь спрашивала про тебя, говорит, ты должна была принести воду, когда убирали со стола.
Она сняла верхнюю одежду, переоделась в безрукавку-бицзя из синего атласа и продолжала болтать:
— Сегодня Старший господин наверняка останется в главных покоях. Тинлань дежурит во второй половине ночи. Давай решим, кто из нас двоих пойдет в первую?
Жушуан говорила и говорила, но, не дождавшись ответа, подошла и легонько подтолкнула подругу:
— Эй, я с тобой разговариваю, слышишь?
Нуаньюэ вдруг уткнулась лицом в ладони и горько разрыдалась. Жушуан испугалась, присела рядом и принялась допытываться:
— Да что случилось? С чего это ты вдруг в слезы?
Нуаньюэ всегда считала Жушуан близкой подругой, поэтому, вытирая глаза платком, выдавила сквозь всхлипы:
— Старший господин слишком бесчувственный… О том, что было между нами, он, видать, давно забыл. Сегодня я только тарелку выронила — и он на меня так накричал… А когда Луань’эр разбила нефритовый браслет за десятки лянов, он лишь сказал: «Ничего, зато звук был красивый». Понятно теперь, что в павильоне Чжичунь я пустое место и лицо мне больше не сохранить… — И она снова зарыдала, содрогаясь всем телом.
Жушуан тяжело вздохнула.
Оказалось, что еще до отъезда Линь Цзиньлоу в столицу, после одного шумного банкета он вернулся домой изрядно выпившим. Слуги привели его в покои, и именно Нуаньюэ выпало в ту ночь прислуживать ему. Как говорится, «красавицы всегда тянутся к молодым и смелым» — Нуаньюэ и сама была не прочь привлечь внимание господина, поэтому была в ту ночь особенно ласкова и услужлива. Линь Цзиньлоу, разгоряченный вином, не устоял, и между ними всё случилось. Нуаньюэ тогда решила, что поймала удачу за хвост и впереди её ждут почести и блестящее будущее. Но на следующее утро Линь Цзиньлоу вел себя так, словно ничего не произошло, и продолжал помыкать Нуаньюэ как обычной служанкой. Стоило ей попытаться пококетничать или проявить нежность, он лишь отделывался парой шуток и тут же забывал о её существовании.
Сердце Нуаньюэ тогда почти превратилось в пепел, но она всё еще втайне надеялась. Однако, вернувшись из столицы, Линь Цзиньлоу сначала возвысил Луань’эр, сделав её постельной наложницей-тунфан, а затем привез Сянлань, перед которой померкли все остальные женщины в доме. Нуаньюэ была в отчаянии и каждый день потихоньку плакала. Но в последнее время, наблюдая за Сянлань, она видела, что та — натура тихая, не стремится бороться за милости и даже избегает Линь Цзиньлоу. Это дало Нуаньюэ надежду, что она может попытать счастья снова… и вот — получила лишь грубый окрик. Годы её уходили, и от этого на душе становилось совсем тоскливо.
Жушуан принялась её утешать:
— Ты же знаешь нрав Старшего господина. Вон, посмотри на Луань-эр: как только новизна прошла, он и её в сторону отбросил. Потерпи немного. Как только Сянлань ему надоест, настанет и твой черед.
Но договорив до конца, она сама поняла, как неубедительно это звучит, и замолчала.
Про себя Жушуан подумала: «У Старшего господина вокруг каких только красавиц нет. Те, кого он возвышает, не только хороши собой, но и в искусствах сведущи. Одна Сянлань — исключение, но стоит взглянуть на её лицо, и сразу ясно, почему господин от неё без ума. Нуаньюэ, конечно, тоже не дурнушка, но красота её — самая обычная. У неё всего понемногу, да только ничего выдающегося. Если бы в ту ночь Старший господин не был пьян в стельку, разве бы он на неё посмотрел?»
На душе у Жушуан было немного завидно, но втайне она радовалась, что Линь Цзиньлоу так и не приблизил Нуаньюэ. Они с Нуаньюэ были похожи и статью, и лицом, поэтому Жушуан всегда невольно соревновалась с ней, боясь оказаться хуже. И теперь, видя страдания подруги, она хоть и вздыхала для вида, в глубине души чувствовала злорадство и тайное торжество.
Нуаньюэ продолжала тихо плакать. Жушуан, безуспешно попытавшись её утешить, в конце концов не выдержала и бросила:
— Послушай, может, тебе просто стоит выкинуть всё это из головы и смириться?
Видя, что от этих слов Нуаньюэ зарыдала еще горче, Жушуан бросила попытки и, лениво поднявшись, вернулась к дежурству в передние покои.
Выплакавшись, Нуаньюэ почувствовала во всем теле тяжелую слабость. Не желая показываться на глаза младшим служанкам с заплаканным лицом, она утерлась платком и сама пошла за горячей водой.
Едва она переступила порог чайной комнаты, как наткнулась на Сицюэ. Та, завидев её, расплылась в заискивающей улыбке:
— Ой, сестрица Нуаньюэ! Наша госпожа инян только что о вас вспоминала, и надо же — какая удача встретить вас здесь!
Нуаньюэ выдавила подобие улыбки:
— Зачем же я понадобилась госпоже инян?
— Да так, пустяки, — ответила Сицюэ. — Слышали мы, что у вас руки золотые и вы в совершенстве владеете искусством хунаньской вышивки. Госпожа инян очень просила вас зайти и дать ей пару уроков.
Нуаньюэ совсем не хотелось никуда идти, но Сицюэ так искусно рассыпалась в комплиментах и лести, вознося её до небес, да и Хуамэй всегда была с ней в ладах, что пришлось согласиться. Умывшись и приведя себя в порядок, она направилась в Восточный флигель. Едва переступив порог, Нуаньюэ почувствовала приторно-сладкий фруктовый аромат, струящийся из бронзовой курильницы в форме лотоса. В комнате царил уют и тишина: повсюду красные занавеси и чехлы на стульях цвета спелого граната, а в клетке неугомонно трепыхалась и щебетала птица.
Хуамэй еще не успела снять макияж, но волосы её были уже наполовину распущены. На ней была домашняя кофта из темно-синего атласа с вышитыми пионами и малиновые шелковые шаровары. Она лениво полулежала на кушетке из пятнистого бамбука, поглаживая белую кошку. Её глаза были подернуты томной дымкой, а на белом лице выделялись яркие, полные губы — она выглядела необычайно соблазнительно.
Услышав шаги, Хуамэй приоткрыла глаза и, увидев Нуаньюэ, поспешно села, поправляя волосы:
— Ох, поглядите на меня! Прилегла на минутку и почти заснула, даже не слышала, как ты вошла. — Она тут же скомандовала: — Сицюэ, живей завари чаю!
Затем она ласково взяла Нуаньюэ за руку и усадила рядом с собой на кушетку.
Нуаньюэ поспешно произнесла:
— Госпожа инян, не стоит беспокоиться. Расскажите лучше, какой узор вы хотели вышить?
Хуамэй рассмеялась:
— К чему такая спешка? Ты редко к нам заглядываешь, давай сначала просто поболтаем, а уж потом обсудим рукоделие.
Сицюэ подала чай, поставив его на маленький столик, и бесшумно удалилась.
Некоторое время Хуамэй вела со служанкой праздные разговоры о жизни поместья, потакая всем её суждениям и незаметно подливая масла в огонь её амбиций:
— Знаешь, — вкрадчиво произнесла она, — сколько я ни смотрю на служанок в главных покоях, ты среди них — самая яркая жемчужина. Ляньсинь — чистая деревяшка, Тинлань чересчур уж простовата, Жушуан хоть и смышленая, да по глазам видно — себе на уме. Только в тебе я вижу и красоту, и кроткий нрав, да еще и этот талант к шитью… И кому же достанется такое сокровище, как ты?
Эти слова попали точно в цель, вновь разбередив рану в душе Нуаньюэ. Она тяжело вздохнула:
— Какой толк в талантах, если ты никому не нужна и вызываешь лишь раздражение…
— Добрая моя сестрица, зачем ты так говоришь? Ты сейчас в самом расцвете красоты… — Хуамэй подалась вперед, и её глаза хитро блеснули. — Я ведь прекрасно знаю, что у тебя на сердце. Мы обе женщины, разве я не вижу? Я позвала тебя именно потому, что хочу помочь.
Нуаньюэ вздрогнула и во все глаза уставилась на Хуамэй:
— О чем это вы, госпожа инян? Я не понимаю…
Хуамэй усмехнулась:
— Да что тут не понимать? Достаточно взглянуть, как ты смотришь на Старшего господина, и всё становится ясно. Говорят, вы ведь были близки когда-то, верно? Так вот… я могу помочь тебе вернуть его расположение.
Нуаньюэ мгновенно залилась краской. После долгого молчания она выдавила:
— У вас глаз как у орла, госпожа инян… Но Старший господин слишком бесчувственный. Стоило появиться новой любимице, как он напрочь забыл о моем существовании.
Хуамэй холодно улыбнулась:
— Мужчины — они все одним миром мазаны. Если ты обладаешь пятью качествами, любой из них падет к твоим ногам. Первое — красота небожительницы; второе — умение обольстительно говорить и вести себя; третье — проницательность и знание, как угодить хозяину; четвертое — терпение, чтобы переждать одиночество; и пятое — искусство «держать дистанцию»: нельзя отдавать всё и сразу, нужно всегда оставлять его немного голодным, чтобы он никогда не смог тебя отпустить.
Нуаньюэ опустила голову:
— Ваши слова мудры, госпожа. Но хоть я и не дурнушка, до небожительницы мне далеко, да и остальным похвастаться не могу… Как же вы сможете мне помочь?
— Вернуть Старшего господина не так уж трудно, если прибегнуть к некоторой хитрости, — ответила Хуамэй. Она поманила Нуаньюэ к себе и что-то долго шептала ей на ухо. Затем, крепко сжав её руку, добавила: — Это дело — проще простого. Если всё получится, ты получишь то, о чем мечтаешь… Я и сама иду на это лишь от отчаяния — не могу смотреть, как Старший господин целыми днями пропадает у этой выскочки Сянлань. Если мы объединимся, это спасет и тебя, и меня.
Губы Нуаньюэ задрожали:
— И это действительно сработает? Это…
Хуамэй лукаво улыбнулась:
— Конечно. Я ведь не прошу тебя убивать или грабить. Это всего лишь маленькое, изящное дело, которое никому не причинит вреда. К тому же, в главные покои имеете доступ только вы, доверенные служанки, не так ли? — Она ободряюще похлопала Нуаньюэ по руке. — Добрая моя сестрица, подумай о своем будущем.
Когда Нуаньюэ выходила из Восточного флигеля, на душе у неё было тяжело от путаных мыслей. Сицюэ, глядя ей в след, спросила хозяйку:
— Госпожа инян, неужели сработает? А если она разболтает?
Хуамэй закрыла глаза и лениво протянула:
— Не бойся, не разболтает. Она сейчас на краю пропасти, выхода у неё нет. Стоит немного подтолкнуть её, пообещав помощь в пустяковом деле, и она рано или поздно согласится.
Той ночью Нуаньюэ дежурила снаружи главных покоев. Слыша приглушенные звуки, доносящиеся изнутри, она металась в своей постели, не в силах сомкнуть глаз. Линь Цзиньлоу дважды за ночь требовал горячую воду; когда Нуаньюэ вносила её в комнату, она видела сквозь полупрозрачный шелк занавесей очертания тел… От этого зрелища сердце её обливалось кровью. Так она и пролежала без сна до самого рассвета, а утром решительно постучала в дверь Восточного флигеля.
Добавить комментарий