Июль 1937 года, Шанхай.
В те дни все — от господ с тростями до простых рикш, от танцовщиц в «Парамаунте» до игроков на ипподроме — только и обсуждали, что инцидент на мосту Лугоу. Спорили до хрипоты, до летящей изо рта слюны, и каждый мнил себя великим стратегом, прозревающим суть мировой политики.
Взять, к примеру, носильщика Цзя Саня.
Обычно этот пронырливый малый, готовый на всё ради гроша, заискивал перед патрульными и разве что сапоги иностранцам не лизал. Он и знать не знал, с какой стороны от реки Хуанпу находится Пекин, но в последнее время вдруг заделался знатоком геополитики. Товарищи по ремеслу подтрунивали над ним: мол, наслушался за день разговоров профессоров да студентов-патриотов, которых возил, и теперь сыплет обрывками чужих мыслей, выдавая их за свои.
В тот вечер лил проливной дождь. Воды на улицах было по лодыжку. Рикши, закончив смену, заглянули в привычную янчжоускую закусочную — ноги погреть да перекусить. Не успели они скинуть обувь, как Цзя Сань снова ввязался в спор.
Один из рикш обронил, что возил днем пассажира, и тот по секрету сказал: японцы вовсю заглядываются на Шанхай.
Новость была нешуточная. Хотя газеты писали, что инцидент 7 июля потряс мир, выстрелы гремели где-то там, на севере. На юге же не было слышно и отзвука. И вдруг — «заглядываются»!
Тут-то Цзя Сань и выступил «официальным представителем» президентской резиденции. Вид у него был такой, будто Чан Кайши лично звонил ему вчера вечером.
— Японцы нападут на Шанхай? Да ты хоть пальцами ног подумай — это ж невозможно!
— В сеттльментах живут одни иностранцы! Амеры, франки… Ты у их королей спроси, позволят они такое или нет!
— Шанхай под боком у Нанкина, сам председатель Чан в столице сидит — разве он даст в обиду город?
— Сун Цинлин живет в Шанхае! А кто она? Старшая сестра мадам Чан! Разве та позволит бомбить родную сестру? То ли дело Бэйпин… У председателя там родственников нет, так что пусть бьют, не жалко…
В итоге Цзя Сань выиграл пари на кувшин дёшевого вина. Залив за воротник, он — когда дождь поутих — побрел прочь, пошатываясь и толкая свою тележку.
— Японию… — бормотал он, обдавая ночной воздух перегаром, — да я её одним своим пуком сдую с карты мира…
У Цзя Саня была беда: стоит выпить лишнего, и он напрочь теряет ориентацию. На каждом перекрестке его неизменно тянуло вправо, и чем больше он пил, тем резвее бежал. Как говаривала его жена: «Дай ему чан вина, и он докатит свою тележку до самого Циньхуайхэ».
В голове шумело. Он смутно помнил, как его обдувал ветерок на берегу Хуанпу, как тележка громыхала и подпрыгивала на кочках, словно вот-вот развалится, а потом почва ушла из-под ног, и он провалился в сон прямо на земле.
Проснулся он глубокой ночью. В июле ночи бывают зябкими, и Цзя Сань поежился от холода, идущего от сырой земли. Открыв глаза, он первым делом почувствовал запах прелой ткани. «Проклятье, — выругался он про себя, — точно перебрал». Перед ним высились руины заброшенной текстильной фабрики «Хуамэй».
В те времена закрытие китайских мануфактур не было редкостью — кто же станет покупать своё, если заморские товары и дешевле, и лучше?
Зрение еще плыло. Цзя Сань уставился на угол кирпичной стены в отдалении. Луна светила так ярко, будто серебрила тени на земле. И вдруг из-за угла вышла женщина…
Женщина?
Цзя Сань мгновенно протрезвел, вскочил и протер глаза.
Тишина. Ни звука.
Неужели померещилось?
Нет, не могло. Это точно была женщина. Туфли на высоком каблуке, дюйма три, не меньше. Тонкие, изящные шпильки. На носках — жемчужины, мерцающие мягким, дорогим светом. Цзя Сань слышал, что у Сун Мэйлин, когда та выходила замуж, на туфлях были жемчужины, украденные из гроба императрицы Цыси. С тех пор многие шанхайские дамы, подражая ей, украшали свою обувь драгоценностями.
Он запомнил белизну её стоп, тонкие лодыжки и подол ципао, задевавший ноги. Узоры вышивки были темными, в ночи не разобрать, но чувствовалось — работа тонкая, дорогая. Выше он не разглядел — лежал ведь на земле. Пока пялился на угол стены, эти изящные ножки уже промелькнули мимо.
Обдумав всё, Цзя Сань решил: на него свалилось сокровище.
Сам он в такие переделки не попадал, но слыхал не раз: богатые содержанки, изнывая от скуки, частенько заводят интрижки на стороне. В отелях и ресторанах полно лишних глаз, вот смелые девицы и сбегаются на свидания в заброшенные фабрики или пустые дома на окраинах.
Бывалые люди учили: в таких делах главное — не спугнуть «диких уток». Если любовник при ней, лезть не стоит. Лучше дождаться, когда дамочка останется одна, огреть её чем-нибудь тяжелым и забрать всё: золотые серьги, нефритовые браслеты… Нежданное богатство само идет в руки. А если наберешься храбрости, можно и с самой красавицей «позабавиться» — такие барышни о своих тайных делах кричать не станут. Да и в такой темноте — поди разбери, сколько у тебя носов да глаз.
Цзя Сань решил разведать обстановку: если под силу — возьму свое, а если птица слишком крупная…
Деньги деньгами, а жизнь дороже.
Для начала он обошел фабрику кругом. Убедился, что это не сходка бандитов (никаких дозорных снаружи) и что любовник, скорее всего, обычный альфонс — раз уж притащил её в такую глушь, да еще и без автомобиля. Даже «черного рикши» (частные тележки, которые красили в черный цвет, чтобы отличать от обычных) поблизости не было. Эта «барышня» тоже хороша — побоялась брать семейный экипаж, но как она дотопала сюда на таких каблучищах?
Приободрившись, Цзя Сань осторожно заглянул за угол, раздумывая: то ли застукать их на месте и заняться шантажом, то ли просто дождаться, когда она выйдет одна.
На территории завода царила мертвая тишина. У стен догнивали тюки с пряжей. Ворота цеха были обмотаны цепями и заперты на замок — внутрь им точно не попасть.
Странно. Он осмотрел склады, подсобки — ни души. Не могла же она просто исчезнуть? Выход отсюда один, а кругом колючая проволока — от воров.
Пот градом катился по лицу — то ли от жары, то ли от нервов. Цзя Сань встал перед дверями цеха, уперев руки в бока и пытаясь отдышаться. Вариантов было два: либо привиделось, либо бес попутал.
«Точно привиделось», — уныло подумал он. Жена была права: пьянка до добра не доводит. С досадой он прислонился спиной к тяжелым дверям.
Скрип…
Двери открылись. Ржавые петли натужно взвизгнули, и тяжелые створки медленно разошлись в стороны. Теплый желтоватый свет выплеснулся наружу, накрыв Цзя Саня густой, багровой тенью.
Рикша замер. Кадык дернулся, глаза округлились. Он не был ребенком и понимал: дело не просто «нечистое», дело — дрянь.
— Ворота были обмотаны цепями и заперты на замок. Как они могли открыться от легкого толчка?
— Каждая створка весит под сотню цзиней. Судя по скрежету, открывать их — тяжелый труд. Так почему не слышно натужного дыхания того, кто стоит за дверью?
— Если внутри горит свет, почему он не пробивался сквозь щели раньше?
— И наконец… почему за спиной так холодно? Не от страха холодно, а по-настоящему…
Простояв так целую вечность, Цзя Сань всё же обернулся. Чему быть, того не миновать, да и в глубине души теплилась надежда: он — обычный рикша, кому он сдался?
Огромный цех был залит неясным багровым светом. В этом мареве кто-то был…
Цзя Сань сглотнул и сделал несколько шагов внутрь.
Наконец он увидел. Там была женщина. Подвешенная за лодыжки вниз головой, она медленно покачивалась. Её длинные распущенные волосы свисали вниз, едва не касаясь пола. Под ней расплывалось темное кровавое пятно. И прямо там, между кончиками её волос и полом, он увидел туфли на шпильках. Острые носки, мерцающая жемчужина. Белоснежные стопы, округлые икры и подол ципао с вышитыми вьющимися стеблями глицинии — символ долгого процветания рода.
Это была другая женщина. Она стояла прямо за подвешенным трупом.
Цзя Сань оцепенел. За свои тридцать с лишним лет он встречал немало «наставников», которые учили его врать, воровать, заискивать и мошенничать. Но никто никогда не говорил ему, как вести себя в такой ситуации.
Если бы рядом стояли напольные часы, их стрелки замерли бы. Весь мир вокруг остановился, застыв в ожидании чего-то, что разобьет этот морок…
И морок разбился. Раздались два жутких, влажных звука. Два острых кола неизвестного происхождения, толщиной в руку, пробили грудную клетку подвешенной женщины и вышли с другой стороны. Тело качнулось. Темно-красная, почти черная кровь медленно потекла по ранам, пропитала платье, заструилась по шее и исчезла в спутанных волосах. Сначала она капала — кап-кап, — а затем хлынула ручьем, сливаясь с лужей на полу.
Цзя Сань взвизгнул и бросился наутек. Снаружи была спасительная ночь и яркая луна. Оставалось всего три шага до свободы, как вдруг — оглушительный грохот. Двери захлопнулись.
От этого резкого движения поднялся ледяной ветер, от которого кожа на лице Цзя Саня задрожала.
Воцарилась тишина. Мертвая, абсолютная. И в этой тишине наконец раздался звук шагов на высоких каблуках.
Цок. Цок. Цок.
13 августа 1937 года. Началась битва за Шанхай. Заброшенная текстильная фабрика «Хуамэй» была стерта с лица земли японской авиацией.
Конец апреля 1949 года. Линия обороны Гоминьдана на Янцзы прорвана. В мае Народно-освободительная армия начала штурм Шанхая. На руинах фабрики «Хуамэй» гремели бои.
Время летело. На месте фабрики строили школы, стадионы, магазины. К 2013 году здесь раскинулся уютный парк, окруженный жилыми кварталами. В декабре город часто накрывал смог, и индекс PM2.5 зашкаливал. Несмотря на предупреждения экспертов о вреде прогулок, неутомимые старики в защитных масках каждое утро выходили на площадку, чтобы с энтузиазмом выполнять упражнения тайцзи — от «белого журавля, расправляющего крылья» до «гривы дикой лошади».
… Эта история начинается зимой 2013 года.
Добавить комментарий