Цинь Фан никогда не задумывался об этом прежде.
Его прадед и прабабушка казались ему самыми обычными, заурядными стариками, давно отошедшими в мир иной. Неужели и у них были свои скелеты в шкафу? И более того — неужели эти тайны были как-то связаны с Сы Тэн?
Это казалось немыслимым, почти абсурдным.
Сы Тэн продолжала:
— Меня похоронили в Нангчене, и ты по чистой случайности отправился именно туда поклониться предкам. Я знала Шао Янькуаня, чья фабрика вела дела с городком твоего прадеда. Ты всё еще веришь, что это просто совпадения? Лично я — нет. Твой отец отправил тебя в Нангчен не наобум — давал ли он тебе какие-нибудь конкретные зацепки?
Цинь Фан поколебался, но ответил:
— Отец сказал, что я должен найти человека по имени Цзя Гуйхун. Нангчен — это тибетский район, ханьцев там мало, поэтому, несмотря на прошедшие годы, найти его не составило бы труда. Но я не учел землетрясение в Юйшу, которое затронуло и Нангчен — многие деревни были перенесены. Этот Цзя Гуйхун… ты его знаешь?
Сы Тэн это имя явно ничего не говорило:
— Только имя? Он рассказывал что-нибудь еще? Чем этот человек занимался?
— Говорил, что тот когда-то работал рикшей… И еще, что он был третьим ребенком в семье, поэтому его обычно звали Цзя Сань.
Сы Тэн замолчала. Судя по её лицу, Цзя Сань был персонажем, возникшим из ниоткуда, чьи следы было невозможно отследить. Цинь Фан хотел добавить что-то еще, но у него зазвонил телефон.
Это был Шань Чжиган. Он сообщил, что просьба Цинь Фана разузнать о потомках Шао Янькуаня дала плоды.
Потомки Шао Янькуаня по линии его первой жены всё это время оставались в Шанхае. Под влиянием старой присказки «лучше иметь одну кровать в Пуси, чем целый дом в Пудуне», они так и не покинули пределы старого района Хуанпу.
Как выяснилось, судьба их не баловала, но и до нищеты они не дошли. Правнук, Шао Цин, мужчина лет тридцати, держал крошечную забегаловку площадью меньше двадцати квадратов на знаменитой гастрономической улице Юньнань Лу, подрабатывая доставкой обедов.
Цинь Фан и Сы Тэн прибыли туда в полдень третьего дня — в самый разгар заказов. Шао Цин в засаленном фартуке поверх одежды сидел за стойкой и принимал заказы по телефону:
— Какое здание? То, что за «Раффлз»? Три порции риса с курицей гунбао, принято. Да-да, у нас к обеду фрукты в подарок, выгодно же…
Положив трубку, он поднял глаза на вошедших. На его лице проступила дежурная улыбка, смешанная с недоверием, свойственным тертым калачам от бизнеса:
— Желаете… пообедать?
Заведение явно не соответствовало уровню гостей — особенно дамы. По её наряду и осанке было ясно, что она вряд ли снизойдет до трапезы в такой невзрачной дыре.
Сы Тэн не спешила начинать разговор.
Она полагала, что в потомках Шао Янькуаня сохранится хоть какая-то тень его самого: в чертах лица, манере речи или поведении.
Однако сходства не было вовсе. Шао Цин был щуплым, с суетливыми чертами лица и взглядом, полным примитивной рыночной хитрости. Этот резкий контраст на мгновение выбил Сы Тэн из колеи.
«Раз не обедать, значит, не клиенты. Чего тогда в дверях застряли, мешают работать?» — энтузиазм Шао Цина поугас:
— Что вам угодно?
Заметив замешательство Сы Тэн, Цинь Фан взял инициативу на себя. Он откашлялся и заговорил:
— Вы господин Шао? У нас есть пара вопросов о вашем прадеде, Шао Янькуане. Не найдется ли у вас времени?
— У вас что, крыша поехала? — Шао Цин решил, что имеет дело с сумасшедшими. — Что за бред? Совсем ополоумели.
Цинь Фан не понимал шанхайского диалекта, но по тону догадался, что его послали. Не меняясь в лице, он достал кошелек и начал выкладывать на стойку стоюаневые купюры одну за другой.
Когда стопка достигла пятисот юаней, Шао Цин смягчился. Взгляд его заметался между Цинь Фанем и Сы Тэн. Гонор поутих. Видя это, Цинь Фан продолжил добавлять деньги, пока сумма не достигла тысячи.
— Господин Шао, мы хотим узнать о Шао Янькуане. О цене… договоримся.
Шао Цин замер, его кадык дернулся. Он быстро скользнул взглядом по деньгам, отвел глаза, но тут же не выдержал и посмотрел снова. Сы Тэн взглянула на Цинь Фана и едва заметно улыбнулась.
Шао Цин пригласил их на второй этаж. Как и во многих старых шанхайских лавках, на первом этаже была торговля, на втором — жилье. Помещение было настолько тесным, что и развернуться было трудно.
Хозяин заварил им чай в пакетиках «Липтон» — кипяток в кружках тут же стал ядовито-зеленым. Узнав, что Цинь Фань не понимает диалект, Шао Цин попытался перейти на ломаный мандарин.
— Мой прадед — тот еще тип был. Обобрал семью до нитки, даже украшения моей прабабки выгреб и сбежал на Тайвань с третьей наложницей. Никому ни слова не сказал! Прабабушка, как узнала, в обморок упала. Ни стыда, ни совести у человека, согласны? Жену бросил, с любовницей свинтил — разве это по-людски?
— Когда прабабка пришла в себя, она от ярости дышать не могла. Все вещи прадеда, что он не успел забрать, она искромсала ножницами на тряпки для швабры. А потом взялась за фотографии. Чик-чик — резала прямо по шее, а обрезки все в Сучжоухэ выкинула. Только вернулась, сесть не успела, как прибегает троюродный дед и орет: «Помер! Помер! Корабль перевернулся!»
— Потом узнали, что его «Тайпин» столкнулся с грузовым судном. Почти все погибли. Говорили, в те дни на месте крушения море было усеяно чемоданами — все же на Тайвань со всем добром бежали… Ой, что-то я отвлекся.
— Прабабка, как услышала, остекленела вся, ноги подкосились. Полчаса её в чувство приводили. А как очнулась — начала голосить на весь квартал и послала людей вылавливать обрезки фото из реки. Кое-что удалось спасти, склеили по кусочкам то, что нашли.
Это было всё, что Шао Цин помнил о прадеде. История явно не тянула на тысячу юаней, но не выдумывать же её на ходу.
Чтобы загладить неловкость, он гостеприимно подпихивал им кружки:
— Пейте, пейте, чай — это для здоровья полезно…
Сы Тэн спросила:
— Те фотографии сохранились?
— Конечно! — уверенно закивал Шао Цин. — Когда прабабка умирала, две сожгли вместе с ней, но остальные остались. Где-то здесь были, сейчас поищу.
Он начал рыться в шкафах, залезал под кровать, вставал на табурет, чтобы дотянуться до антресолей. Наконец он с торжествующим видом извлек альбом:
— Есть! Вот они.
Это был настоящий старый альбом с пергаментными прокладками. Фотографии крепились на уголки. Сы Тэн не прикоснулась к нему. Цинь Фань, помедлив, взял альбом и начал листать. На первых страницах был сам Шао Янькуань: в костюме-тройке, в пальто, один снимок — у роскошного автомобиля. Статный, с тонкими губами и пронзительным взглядом — даже подпорченные водой снимки не скрывали, что он был красавцем, способным вскружить голову любой светской даме.
Листали дальше. Одно фото выглядело странно: оно было склеено из фрагментов, но рядом с Шао Янькуанем явно кто-то был вырезан — осталась пустота.
Цинь Фань глянул на Сы Тэн. Она молчала. Он перевернул страницу и в ту же секунду почувствовал, как Сы Тэн напряглась. Она накрыла ладонью страницу, впившись взглядом в человека рядом с Шао Янькуанем.
Этот человек был в мешковатом даосском халате. Судя по всему, он редко попадал в объектив и выглядел неловко, не зная, куда деть руки.
Даосский халат?
В голове Цинь Фана вспыхнула догадка:
— Мастер Цю Шань?
— Хм, — отозвалась Сы Тэн.
Цю Шань и Шао Янькуань? Цинь Фань почувствовал, что здесь кроется какая-то подстава, но не мог ухватить суть. Он перевернул страницу — фото Шао Янькуаня закончились.
Их было всего несколько. Цинь Фань вернулся к снимку с вырезанной фигурой и спросил Шао Цина:
— А это та самая третья наложница?
— Фото третьей он все с собой забрал, ничего не оставил. Видимо, знал, что прабабка её ненавидит и может иголками истыкать… Это фото второй жены.
Сы Тэн внезапно спросила:
— Твоя прабабушка так не любила вторую жену, что вырезала её с фото?
— Да нет, это не прабабка сделала, это сам прадед вырезал, — Шао Цин заговорил охотнее, радуясь, что нашел интересную деталь. — Говорили, эта вторая жена была жутко странной, из ниоткуда взялась. Ни с кем в семье не зналась, могла пропасть на несколько дней, и прадед никогда её не искал… А потом, говорят, она была на сносях, вот-вот родить должна была, и вдруг ушла — и больше её не видели. Через пару месяцев пришел один даос… вот тот, что на следующем фото… говорил с прадедом. После этого прадед велел собрать все вещи второй жены и сжечь. Фото тоже хотел сжечь, но даос сказал, что на них и другие люди есть, нехорошо, мол, жечь. Вот прадед её и вырезал.
— Я сам толком не знаю, при чем тут даос. Родня разное болтала: кто говорил, что она несчастья приносит, кто — что ведьма… Сами знаете, в те времена суеверные все были. Бабушка меня в детстве этой «второй госпожой» пугала.
Сы Тэн аккуратно вытащила фото из уголков. На месте второй жены была зияющая пустота. Она долго смотрела на этот провал, а затем спросила Шао Цина:
— Ты знаешь, как звали ту вторую жену?
— Имя… — Шао Цин замялся. — Точно не помню. Вроде фамилия была Ши… или Сы?..
Сы Тэн вдруг расхохоталась. Она смеялась так, что ей не хватало дыхания. Шао Цин в замешательстве попятился.
— Шао Янькуань на коленях умолял её выйти за него, — сквозь смех проговорила Сы Тэн. — Со всеми почестями ввел в дом Шао. И как же вы могли забыть её имя? Запомни хорошенько: её звали Сы Тэн.
В те времена в Шанхае была мода не только на кино, но и на пекинскую оперу. Актеры из Пекина и Тяньцзиня считали, что стали настоящими звездами только тогда, когда покорили Шанхай. Театров было множество, и слава мастеров сцены затмевала кинодиков.
Шао Янькуань часто водил её на спектакли. На сцене разворачивались страсти: то Белая Змея затапливала гору Цзиньшань, то Гуань Юй сопровождал невесток своего брата через пять застав. Актеры в ярком гриме, в ослепительных костюмах с перьями и флагами вызывали восторженные крики зала.
Она всегда смотрела спектакли молча. А после неизменно роняла:
— Всё это ложь.
В тот день Шао Янькуань выкупил все места в ложе. На сцене было самое шумное действие, но он вдруг сжал её руку и прошептал:
— Пойдем за кулисы. Кое-что покажу.
Добавить комментарий