Луна клонилась к горизонту, небо подернулось инеем, и в вышине замерцали холодные звезды.
Мужчина в абрикосово-желтом халате покинул шумную праздничную улицу и, обуреваемый злобой, направился в сторону «цветочной улицы».
Там, за спиной, всё еще гремел фестиваль, но здесь, в переулках, куда не долетал свет фонарей, тьма казалась затаившимся хищником — зловещим и опасным. Благо, всего в одном переулке от него уже начиналась цветочная улица, где вновь весело горели красные фонари, обещая сладостный отдых.
Едва желтохалатник ступил на темную тропу, как на голову ему внезапно накинули мешок, преградив обзор. Перепуганный щеголь только открыл рот, чтобы закричать, как получил тяжелый удар прямо в живот. Резкая боль заставила его согнуться в три погибели, и застрявший в горле крик бессильно сорвался на хрип.
Следом прилетел мощный пинок под зад, от которого мужчина кубарем вкатился в беспросветно черную подворотню, где на него градом посыпались удары палкой.
Желтохалатник взвыл, моля о пощаде. Спрятав голову в руках, он сжался в комок внутри мешка:
— Добрые люди, не бейте! Не бейте! У меня есть деньги, я всё отдам, только отпустите!
Никто не ответил. Вместо слов через мешок прилетело еще несколько увесистых тумаков по лицу.
Вопли несчастного стали еще пронзительнее. Редкие прохожие, слыша доносившиеся из тьмы крики, боялись навлечь на себя беду и не спешили на помощь. Лишь отбежав подальше, кто-то крикнул:
— Скорее зовите стражу! В том переулке человека убивают!
Услышав это, Фань Чанъюй, чтобы не оставлять улик, спрятала валек для стирки и с предельной осторожностью рванула мешок с головы обидчика.
Да только силы она не рассчитала: от резкого рывка желтохалатник подался вперед и со всего маху впечатался лицом в землю. Раздался хруст — бедолага выбил передний зуб. Его истошный крик, полный боли и ужаса, долетел, казалось, до самой цветочной улицы.
Чанъюй на миг замерла, но, услышав со стороны перекрестка быстрые шаги, медлить не стала — она бросилась наутек к другому выходу из подворотни. Место для засады она выбрала с умом: сквозной проулок, выходящий на две разные улицы, идеально подходил для побега.
Се Чжэн с Чаннин ждали её в конце переулка. Столкнувшись, они не проронили ни слова, словно заправские сообщники, и быстрым шагом покинули место преступления.
Лишь через две улицы Се Чжэн негромко спросил:
— Что ты с ним сделала?
Судя по тому истошному воплю, дело не ограничилось простой взбучкой.
— Да ничего я с ним не делала, — ответила Чанъюй. — Сам дурак. Я мешок сдернула, а он пошатнулся и лицом в землю вписался. Зуб выбил.
Се Чжэн покосился на неё. Судя по взгляду, в её версию он не очень-то поверил.
— Честно! Я не вру! — проворчала Чанъюй.
— Остальных тоже будешь учить? — поинтересовался Се Чжэн.
Чанъюй про себя подумала: «Он что, меня за бандитку принимает?». Вслух же сказала:
— Нет. Если побить их всех за один день, дураку будет ясно, что это моих рук дело. У этого желтохалатного язык был самый грязный, вот я на нем пар и выпустила. Остальных проучу, как случай представится.
Тем временем стражники наконец помогли подняться мужчине, всё еще стенавшему в переулке.
Под обоими глазами у него красовались наливающиеся синевой фингалы, из разбитого рта и носа хлестала кровь. В свете факелов он наконец разглядел на земле свой выбитый зуб и заголосил на всю округу:
— Зуб! Мой зуб! Как же я теперь на службу-то поступлю?![1]
Будучи родным племянником начальника уезда, он принялся распекать стражников:
— Чего стоите, бездельники?! Живо ищите мерзавцев! Схватить их и в кандалы!
Главный стражник, утирая пот со лба, спросил:
— Господин, не наживали ли вы врагов в последнее время?
Желтохалатник, морщась от боли, призадумался:
— На днях тот недоносок из семьи Ван в веселом доме пытался отбить у меня девку, я его тогда знатно опозорил. Наверняка он! Еще сын Лиюя — мнит себя невесть кем, а экзамены провалил, я над ним посмеялся… А еще этот из семьи Ли…
У стражника голова пошла кругом, пока он выслушивал список всех, кому тот успел насолить.
В конце концов желтохалатник вспомнил о сегодняшнем вечере:
— Еще я сегодня ради брата Суна высмеял ту его бывшую невесту.
Говорить об этом вслух было неловко — ведь пол-ярмарки видело, как первых талантов уезда какой-то примак заткнул за пояс. Он оборвал себя на полуслове и спросил:
— А брат Сун Янь и остальные? На них эти разбойники тоже напали?
Стражник лишь покачал головой, и желтохалатник тут же выпалил:
— Девка-мясница да её чахлый примак? У них кишка тонка на такое пойти! Вы лучше хорошенько тряхните те семейства, о которых я сказал!
Пока стражники отправились по следу, бедолага, охая и стеная, поплелся в ближайшую лекарню под руки со слугами.
Когда Фань Чанъюй добралась до временного жилья, предоставленного «Исиньлоу», почтенная управляющая еще не ложилась.
Увидев гостей, она с улыбкой спросила:
— Ну как, понравился праздник фонарей?
Чаннин на обратном пути уже уснула, уткнувшись в плечо Се Чжэна. Чанъюй, всё еще чувствуя легкий укол совести из-за недавней потасовки, лишь туманно ответила:
— Понравился. Народу тьма, очень шумно было.
Управляющая провела их к одной из дверей и, отпирая замок, пояснила:
— Осталась свободной только эта комната. Переночуйте в ней одну ночь, не обессудьте.
Чанъюй поблагодарила её и попросила кувшин горячей воды для умывания. Слегка обтерев лицо и руки спящей сестренке, она уложила малышку в постель.
Сама она тоже умылась, но обнаружила, что воды в кувшине осталось совсем на донышке. Беспокоить управляющую среди ночи ради новой порции кипятка ей было неловко, поэтому она просто вылила остатки в таз для ног, решив обойтись тем, что есть.
Се Чжэн как раз закончил умываться остатками воды из кувшина, когда Чанъюй уже опустила обе стопы в таз. Заметив, что он собирается выплеснуть свою воду из умывальника во двор, она поспешно сказала:
— Вылей ко мне в таз.
Се Чжэн помедлил мгновение, но всё же подошел с деревянным умывальником в руках.
Увидев это, Чанъюй приподняла ноги и поставила их на край таза, чтобы ему было удобнее лить.
Должно быть, из-за того, что её кожа почти не видела солнца, стопы её были ослепительно белыми и в мягком свете масляной лампы отливали нежным блеском, словно теплый нефрит. У самой лодыжки виднелась крошечная черная родинка, которая в этой белизне необъяснимо приковывала взгляд.
Се Чжэн лишь мазнул по ним взором и тут же опустил веки, скрывая смятение.
В столице, если мужчина видел обнаженные стопы женщины, это приравнивалось к лишению чести. Здесь же, в приграничном городке, нравы были куда проще: женщины, стирающие белье у реки, часто ходили босиком и не видели в этом ничего зазорного.
Сама Чанъюй по натуре была прямодушной и простой, так что в её жесте не было и капли бесстыдства, но в груди Се Чжэна всё равно шевельнулось странное чувство.
Заметив, что, долив воды, он уселся подальше от нее, Чанъюй спросила:
— А ты разве не хочешь согреть ноги?
— Сначала мойся ты, — ответил Се Чжэн. — Я позже выйду и просто обмоюсь холодной водой.
Чанъюй вытаращила глаза:
— В такую-то стужу? Холодной водой? Хочешь к утру слечь с лихорадкой?
За месяц их совместной жизни она успела заметить, что Янь Чжэн — человек до крайности чистоплотный. Решив, что он просто брезгует мыться в её воде, она добавила:
— У нас в семье всегда в одном тазу ноги грели. Я и забыла, какой ты чистоплюй. Погоди, я сейчас схожу к управляющей, попрошу еще воды и сама на кухне согрею.
Се Чжэн нахмурился и в конце концов произнес:
— Не нужно. Обойдусь этой водой.
Семья Фань и впрямь была опрятной, обувь и носки меняли часто, так что вода после Чанъюй выглядела чистой.
Просто мысли Се Чжэна пришли в беспорядок.
Опустив ноги в таз, он заметил влажные следы на краях и в памяти невольно всплыли её белые стопы, покоившиеся на этом самом месте.
Се Чжэн тут же нахмурился еще сильнее. Едва коснувшись воды, он резко встал, чтобы вылить её.
Чанъюй, сидевшая за столом, лишь рот открыла от изумления. Когда он вернулся, она со сложным выражением лица произнесла:
— Быть чистоплотным — это не грех. Я не думаю, что ты меня презираешь, не нужно так над собой издеваться…
Се Чжэн посмотрел в её честные и ясные глаза. В его прекрасном лице на миг промелькнуло чувство, похожее на отвращение к самому себе.
— Всё совсем не так, как ты думаешь, — глухо бросил он.
В комнате была лишь одна кровать и одно одеяло. Вернув пустой таз на место, он направился к выходу:
— Ложись отдыхать.
Чанъюй, чувствуя, что он ведет себя как-то чудно, спросила:
— А ты куда?
Не может же он просидеть всю ночь на улице? Управляющая ясно сказала: комнат больше нет.
— Пойду узнаю, нельзя ли мне приткнуться на ночь к работникам «Исиньлоу», — бросил Се Чжэн через плечо.
Когда дверь за ним закрылась, Фань Чанъюй еще долго сидела в полной растерянности.
С чего это он вдруг начал шарахаться от неё как от чумы?
Неужели её «метод мешка» так его напугал?
Или тазик с водой нанес непоправимый урон его утонченной душе?
[1] В древнем Китае физические дефекты могли стать преградой для карьеры чиновника
Добавить комментарий