Тётушка Ли привела Моси к госпоже Бай-второй.
Главы семейства, как водится, дома не было. В покоях госпожи горели все огни; сама хозяйка, в парадном платье, восседала во главе залы, точно невозмутимый бодхисаттва, и лицо её было мрачнее тучи.
В доме Бай всё еще свято чтили маньчжурские традиции. Едва войдя, Моси, не дожидаясь приказа, послушно присела в глубоком поклоне «дуньань» и самым кротким, тоненьким голоском пролепетала:
— Моси желает здоровья и благополучия второй тётушке.
Они виделись от силы пару раз в год, и всякий раз Моси была тише воды ниже травы, соблюдая все приличия так ревностно, что госпоже не к чему было придраться. Но нынешняя ночь явно выбивалась из ряда вон: одним поклоном милость хозяйки было не купить.
— Моси, — заговорила госпожа Бай. Голос её был низким, тягучим, слова цедились медленно, с достоинством истинной власти. — Пэнкунь часто захаживает в твой двор?
Моси округлила глаза и, унимая бешеное сердцебиение, изобразила крайнее изумление:
— Старший брат? Отвечаю тётушке: брат никогда ко мне не заглядывал. Никогда-преникогда!
Госпожа, не меняясь в лице, продолжила допрос:
— А знаешь ли ты, что с ним там только что приключилась беда?
Моси боязливо вскинула взор на хозяйку:
— Тётушка, тётушка Ли сказала, что с братом беда, но что именно — не проронила ни слова. Я и ведать не ведаю.
— Пэнкуня избили в твоём дворе, — веско уронила госпожа.
Моси ахнула, разинув рот:
— А?!
Затем она в панике замахала руками, и в голосе её послышались слезы:
— Я же с обеда у старшей сестры была, в свою комнату и не заходила вовсе! Это не я, я брата не била! Правда-правда!
Тут подала голос Фэнъяо:
— Матушка, сильно ли брат ранен? Что он сам говорит? Моси и впрямь была у меня, это чистая правда. Да и будь она дома — разве ж она с братом справится?
Госпожа Бай одарила дочь холодным взглядом и спросила служанку:
— Как там Пэнкунь?
Та только что вошла и поклонилась:
— Госпожа, молодому господину полегчало. Сперва-то страшно было — вся рожа в крови, а как умыли, так и раны оказались пустяковыми.
Хозяйка кивнула:
— Тогда зовите его сюда. В моем доме не место бесовщине. Сегодня ночью я сама рассужу это дело. Раз била не Моси, значит, был кто-то другой.
У Моси сердце сделалось комом и ухнуло куда-то вниз, а по спине пополз липкий холод. Она чувствовала себя напуганной кошкой: каждый волосок на теле встал дыбом. Но весь этот ужас сковал лишь тело; голова её, казалось, жила отдельно. Пока внутри всё содрогалось, она хлопала ресницами, изображая саму невинность.
Вскоре явился Пэнкунь.
Красавец Пэнкунь прижимал к лицу мокрое полотенце. Моси и Фэнъяо разом обернулись: на белом лице парня «расцвели» краски — правый глаз заплыл чернотой, а нос подозрительно покраснел и распух. Глухо буркнув «матушка», он тут же ткнул пальцем в Моси:
— Ах ты, дрянь мелкая! Говори: кого в комнате прятала?! Пятнадцати нет, а уже полюбовников заводит! Запомни: в доме Бай такому позору не бывать!
Фэнъяо вспыхнула от гнева за сестру, а Моси поступила проще — заголосила в голос. Рыдая, она лихорадочно соображала: «Пэнкунь на кого-то напоролся, это точно. Но он не знает, кто это был, и, скорее всего, даже не разглядел его в темноте».
— Не было никого… — завывала она. — Сестрица подтвердит, она сама у меня утром была… Брат напраслину возводит…
Госпожа Бай, нахмурившись, велела ей замолчать, но Пэнкунь не унимался:
— Как же! Только я в дверях показался — темень хоть глаз выколи, — как на меня градом посыпались тумаки. Измордовал и был таков!
Вдруг Фэнъяо спросила:
— А что ты забыл в комнате Моси среди ночи, да ещё и в темноте?
Этот вопрос немым укором висел в воздухе, и когда Фэнъяо озвучила его, в зале воцарилась тишина. Госпожа Бай прервала молчание:
— Ступай к себе! Не девичье это дело — в домашних дрязгах участвовать.
Фэнъяо боялась матери, но всё же попыталась возразить:
— Но как же Моси…
Госпожа не ответила, лишь кивнула тётушке Ли. Та без лишних слов, подталкивая в спину, выпроводила Фэнъяо вон.
Теперь, когда остались только госпожа, Пэнкунь и Моси, разговор пошел без обиняков. Госпожа Бай хотела было припугнуть Моси, да Пэнкунь всё портил — едва мать открывала рот, он влезал со своими воплями. Госпожа сердито замолчала, замолчал и сын. Моси же стояла, ссутулившись, размазывая сопли и слезы по лицу, и время от времени всхлипывала. Наконец она выдала:
— Коли вру я, пускай меня призраки в моем дворе сожрут!
Госпожа Бай осеклась:
— Призраки? Какие еще призраки? Не смей болтать глупости!
Моси вытерла слезы кулаком:
— Не знаю я… Только сижу я иногда во дворе, а с неба камни падают и в меня целят. А по ночам за окном кто-то вздыхает так тяжко…
Присутствующие заметно побледнели. Все знали историю этого дворика. Моси соврала, не задумываясь, и никак не ожидала, что её выдумка наведет на всех такой ужас.
Через полчаса госпожа Бай лично возглавила процессию. Окруженная служанками, ведя за собой Пэнкуня и конвоируя Моси, она при свете четырех фонарей направилась в дальний угол поместья — в «холодную тюрьму».
Моси едва переставляла ноги, её сердце готово было выпрыгнуть из горла. Она не знала, где сейчас Вань Цзягуй. Если госпожа найдет в её комнате мужчину — пиши пропало. Хозяйка и так искала повод выставить её на улицу, и этот повод был бы идеальным.
Когда они почти дошли до ворот, Моси нарочно поскользнулась и с грохотом повалилась на землю, издав истошный крик. Завопила она так громко, что госпожа Бай вздрогнула от неожиданности. Моси хотела было крикнуть еще разок, чтобы предупредить гостя, но тётушка Ли уже распахнула дверь.
Все гурьбой ввалились в дом. Пусто. Ни души. Заглянули во внутреннюю комнату — на нарах валялось скомканное одеяло, но и там никого не было. Лишь воздух был тяжелым от резкого запаха целебной мази.
Госпожа Бай брезгливо поморщилась:
— Чем это воняет?
— Растиркой, — прошептала Моси. — Я утром бутыль опрокинула.
— Зачем тебе растирка?
Моси понурила голову:
— У меня уже месяц по ночам колени ноют. Сестрица говорит — расту, мол, пройдет. Но сил нет терпеть, вот я утром и сбегала, купила снадобье, думала — полегчает.
И, помедлив, робко добавила:
— Брат подтвердит. Я рано уходила, как раз видела, как он в карете возвращался.
Госпожа Бай бесстрастно повернулась к ней:
— Ишь ты, свидетелей у тебя хоть отбавляй.
Моси уставилась в пол, затаив дыхание. Руки её в рукавах сжались в кулаки: она заметила в углу у нар огромный кожаный ботинок. Ботинок Вань Цзягуя.
Но никто не стал смотреть под ноги. Убедившись, что прятаться здесь негде, госпожа Бай собралась было уходить. Но Пэнкунь вдруг вставил:
— Погодите! А за домом проверяли?
Моси рванулась к двери:
— Я посмотрю!
Тётушка Ли железной хваткой вцепилась ей в воротник:
— Стой на месте, найдутся те, кто посмотрит без тебя.
— Там трава высокая, ботинки испачкаете! — отчаянно забилась Моси.
Но Ли не разжала рук. Кто-то из слуг уже обежал дом. Моси зажмурилась, прощаясь с жизнью, но тут раздался голос:
— Госпожа, за домом никого.
Раз и там нет — значит, и впрямь пусто. Порыв ночного ветра со свистом пронесся за окном, напоминая чей-то плач. Госпоже Бай стало не по себе, и, не желая больше оставаться в этом проклятом месте, она поспешно увела свою свиту. Что делать с Моси, она пока не решила, а потому просто оставила её без внимания.
Едва они скрылись, Моси бросилась за дом.
Ночь была темной и ветреной. Она взобралась на стену и вгляделась в темноту — ни черта не видно. Придушив голос, она позвала:
— Вань Цзягуй!
Тишина.
Она побоялась называть имя снова и тихо окликнула:
— Эй!
Снова без ответа.
Моси обыскала всё за стеной, сбегала к дереву, высунулась на улицу — пустота. Она застыла в растерянности: куда он мог деться в одном ботинке и с больной ногой?
Вернувшись в комнату, она не стала зажигать свет, а просто свернулась калачиком на полу рядом с тем самым огромным ботинком. Вань Цзягуй вчера внезапно появился, сегодня внезапно исчез. Кроме запаха растирки да этого ботинка, от него не осталось ничего. Если бы не этот ботинок, Моси бы решила, что прожила целые сутки в дурманящем сне.
На душе было пусто. Она не ложилась, всё ждала, что он вот-вот постучит. Но он не вернулся. Хромой человек в одном ботинке словно испарился, вознесся на небеса.
К рассвету Моси, измученная холодом и тревогой, совсем обессилела. Качаясь от усталости, она вышла во двор, спрятала ботинок за домом в куче щебня, а вернувшись, взяла чайник, чтобы напиться. Под чайником она обнаружила клочок бумаги. На нем размашисто, густой тушью, было начертано несколько иероглифов и стояла подпись.
Моси впилась глазами в записку и вдруг… со всей силы влепила себе пощечину!
Она была неграмотна.
Она узнала только первый знак в подписи — «Вань», видела его на игральных картах. Остальные знаки были ей совершенно чужими. Три года Фэнъяо пыталась вбить в неё знания, а она и слушать не желала. Теперь же она готова была локти кусать от раскаяния. Так и просидела в горьких думах до самого утра.
Пришла служанка от Фэнъяо: «Барышня велела прийти».
Выйдя во двор, Моси поняла: за одну ночь поместье Бай наполнилось новыми слухами. Все только и шептались о призраках в «холодной тюрьме». Кто этот призрак? Ясное дело — та самая наложница, что состарилась и умерла там в заточении. Без вины, без надежды, провела лучшие годы в клетке — как тут не затаить обиду? Теперь вот мстит всякому из рода Бай, кто сунется.
Моси-то там жила спокойно, видать, потому, что в ней «байской» крови — кот наплакал. Мать её — Тан, вот призрак и признал в ней свою. Да и жили они обе в том месте не от хорошей жизни, а духи, видать, жалеют сирых да убогих.
Слухи росли как на дрожжах. Весна, время кошачьих свадеб и странных ночных звуков, только подливала масла в огонь. Фэнъяо, не спавшая всю ночь от страха и волнения, первым делом позвала Моси, чтобы всё разузнать.
Но перед сестрой Моси была как крепостная стена. Фэнъяо не имела от неё секретов, а Моси никогда не говорила ей всей правды. Во-первых, она вообще никому не доверяла — это было в крови. Во-вторых, боялась, что, узнав о её «проделках», Фэнъяо от неё отвернется.
На все вопросы Моси отвечала «не знаю», и Фэнъяо верила. Госпожа Бай, узнав, что дочь снова приютила «дикарку», промолчала. Промучившись бессонницей, она решила: пускай уж Фэнъяо держит её при себе. Глядишь, её беспутный сынок, как раны заживут, побоится соваться в тот проклятый двор. А Моси… глядя на её влажные, с хитринкой глаза, госпожа видела в ней точную копию матери-актриски. Будущая потаскуха, не иначе. Она лишь жалела, что Моси не на пару лет старше — тогда бы её можно было выдать замуж и сбыть с рук немедленно.
У госпожи были свои заботы, у побитого Пэнкуня, вдруг разглядевшего в Моси округлые формы, — свои. Моси же, сжимая в кармане непонятную записку, мучилась сильнее всех. А Фэнъяо просто вздыхала: мать запретила ей возвращаться в школу. Учеба в иностранном пансионе стоила дорого, а барышни там соревновались в расточительности. Госпожа Бай не могла урезать траты мужа и не смела ограничивать сына, вот и пришлось экономить на дочери. Всё равно через год выдавать замуж — зачем замужней даме науки?
Оставшись наедине с Моси, Фэнъяо сокрушалась:
— Если бы я доучилась, я бы могла сама зарабатывать, как мужчины. Сестра моей одноклассницы окончила университет Цинхуа и теперь преподает английский. Сама себе хозяйка, живет в свое удовольствие…
Моси слушала, прижимая ладонь к животу — там, во внутреннем кармане, лежала записка. Она всё боялась её потерять.
— Да и не так много денег надо, чтобы закончить школу, — продолжала Фэнъяо. — Можно и в университет не идти. У меня английский хороший, пошла бы в школу медсестер при госпитале ПМК. После выпуска платили бы по несколько десятков долларов в месяц…
Она посмотрела на Моси:
— Почему женщина обязательно должна выходить замуж? Неужели нельзя иначе? Вот выйдем мы с тобой замуж, разъедемся и станем друг другу чужими…
— Не станем, — отрезала Моси. — Я не из тех, кто «меняет дружбу на мужика».
Фэнъяо, услышав от Моси столь вычурную (хоть и не совсем к месту) фразу, не удержалась и рассмеялась. Она свернула журнал в трубочку и легонько стукнула Моси по плечу:
— Глупости неси! Разве приличные девушки так выражаются?
Моси тоже рассмеялась, но, глядя на журнал в руках сестры, вдруг задумалась.
Днем, пока Фэнъяо спала, Моси села у окна и открыла словарь китайского языка. Иероглифы в записке были выведены четко. Она старательно перерисовала один из них и принялась штурмовать словарь. Она помнила: Фэнъяо говорила, что в словаре есть любое слово.
Слов-то там было много, да только Моси они были не по зубам. Обычно она и минуты не могла усидеть на месте, но сегодня продержалась два часа. Толку — ноль. Глянув на спящую Фэнъяо, она тихо выскользнула из комнаты и побежала к себе.
Ей нужно было проверить, не вернулся ли он.
В комнате было тихо. Она обошла дом и села в траву у кучи щебня. Достав ботинок, она долго его рассматривала. Кожа была новой, блестящей, колодка совсем не деформирована — то ли сшит на славу, то ли нога у хозяина была идеальной.
В конце концов Моси встала, сняла свою матерчатую туфлю и, затаив дыхание, примерила огромный ботинок. Она вспомнила легенду, которую рассказывала Фэнъяо: о девушке, что наступила в след небесного божества и понесла от него, родив героя. Пошевелив пальцами внутри ботинка, она всерьез подумала: «Интересно, я так забеременею?»
В делах мужских и женских она смыслила — откуда дети берутся, знала прекрасно. Но Вань Цзягуй казался ей существом особенным, а значит, и правила у него должны быть свои. А потом её посетила другая мысль: «Плохо будет, если я рожу ботинок».
Добавить комментарий