На следующее утро Вань Цзягуй поднялся ни свет ни заря и лично отвез Фэнъяо в школу на автомобиле. Когда же он развернулся и приехал обратно к дому, то увидел у ворот Моси.
Распахнув дверцу и спрыгнув на землю, он окликнул её — вольно, почти по-разбойничьи, во весь голос:
— Эгей! Что, завтраком не наелась, решила еще северо-западного ветра глотнуть?
Моси отозвалась весело и задорно:
— Тебя жду!
Вань Цзягуй подошел к ней размашистым шагом. Увидев её щечки, разрумянившиеся на морозе, точно красные яблочки, он проворчал на ходу, не сбавляя темпа:
— Ждала бы в доме, чего на улице в красную морковку превращаться?
Моси развернулась и засеменила вслед за ним, почти заискивающе:
— Ты сегодня занят?
Вань Цзягуй засунул руку в карман брюк, задрал голову к небу и всерьез задумался. Наконец, обернувшись к Моси, ответил:
— Не особо. Моя задача сейчас — удерживать Вэньсянь, других дел пока нет.
Моси преданно улыбнулась. Ей казалось, что каждое движение Ваня — верх совершенства и мужества.
— Тогда я побуду с тобой.
Вань Цзягуй открыл было рот, вскинул брови, но промолчал, вовремя вспомнив, что эта девчонка к нему более чем неравнодушна. По совести говоря, следовало бы избегать её общества, но…
Но он не мог не признать: в Моси таилась какая-то необъяснимая сила. Большую часть времени она казалась егозой и сорвиголовой, но стоило ей как-то по-особенному повести глазом или вскинуть голову — и в ней просыпалось пугающее очарование.
К тому же она была совершенно бесхитростной и, прямо скажем, беспардонной. Вань порой гадал: какой же роковой искусительницей она станет, когда окончательно повзрослеет?
С такими «искусительницами» лучше не связываться. Вань Цзягуй считал себя человеком порядочным, да и не будь он таковым — Моси трогать нельзя. Она спасла ему жизнь, да и к тому же она сестра Фэнъяо. Если и искать приключений на стороне, то только не с ней.
А Моси, сияя улыбкой, так и мельтешила перед глазами. Просочилась за ним со двора в дом и тут же отобрала работу у денщика. Стоило Ваню вытянуться в дверях, как она уже оказалась рядом, ловко расстегивая его тяжелый плащ. Когда он, чувствуя неловкость, опустился в кресло и велел ей сесть смирно, она вихрем слетала туда-обратно — и на столе уже дымился свежий чай.
Вань долго и пристально смотрел на неё, а затем вдруг сказал:
— Слушай, малявка. Я сейчас свожу тебя в город, в шелковую лавку. Выберешь себе ткани на платья, да и Фэнъяо тоже что-нибудь подбери.
Моси присела по другую сторону стола и пододвинула чашку горячего чая поближе к нему:
— Обновы шить будем?
— Будем, — кивнул Вань, отпивая глоток.
Моси вскинула на него сияющие глаза:
— А что, я сейчас совсем замарашка?
Вань Цзягуй опустил взгляд в чашку и усмехнулся:
— Как маленький ватный комок.
— А если я надену новое платье, я стану красивой? — не унималась она.
— Одежда красит человека, — кивнул он. — Разве можно сравнить хорошее с плохим?
Лицо Моси обдало жаром, и она решилась на неслыханную дерзость:
— А если… если я стану красивой… ты меня… тоже полюбишь?
Вань застыл над чашкой, словно в оцепенении. Ни движения, ни звука. Спустя вечность он резко вскинул голову и, напустив на себя вид то ли скучающий, то ли раздраженный, небрежно бросил:
— Не мели чепухи!
Моси впилась в него взглядом. Кровь бушевала в её жилах — не от обиды или горя, а от азарта. Она знала, что путь к его сердцу будет тернист, и была к этому готова.
— Да чего ты кипятишься? — выговорила она почти спокойно. — Напился чаю? Раз напился — пойдем в город. Мне много чего купить надо, даже ленты для волос закончились.
Вань Цзягуй уперся ладонями в колени и рывком поднялся:
— Пошли. За лентами!
…
Они бродили по уездному городу полдня.
В Вэньсяне Вань Цзягуй был подобен маленькому императору: везде его встречали с почетом и лестью. В шелковой лавке приказчики по команде хозяина вывалили перед ними все запасы. Ткани разворачивали одну за другой, и Моси придирчиво их оглядывала и щупала. У неё был свой вкус — она выбирала самые яркие, кричащие цвета. Накинув на плечи очередной отрез, она крутилась перед зеркалом, а затем оборачивалась к Ваню — раскрасневшаяся, потная от усердия, с лицом, сияющим как весенний цветок.
Вань Цзягуй, восседая в углу в старом резном кресле, невольно улыбался. Вкус Моси казался ему простоватым, даже мещанским: в этом выборе было что-то деревенское, напоминающее лубочные картинки с карапузами, обнимающими карпов. Но удивительно — эти аляпистые цвета невероятно шли Моси. Чем гуще и ярче был оттенок, тем светлее становилось её лицо, тем ярче горели глаза. Она укуталась в ярко-алый шелк — и стала похожа на невесту в ритуальном наряде; сменила красный на изумрудно-зеленый — и превратилась в свежий лотос среди летней воды; накинула золотой — и сама засияла, точно жаркое солнце.
Вдруг она, завернутая в нежно-розовый шелк, спросила его через отражение в зеркале:
— Красиво?
Вань на миг замялся, но ответил честно:
— Красиво.
И впрямь — красиво. Розовый шелк, бездонные черные глаза, юная девушка… Она уже не была ребенком, и любила его так преданно, так жадно и так жалко. Он всё видел, и в редкие мгновения сердце его предательски таяло.
«К счастью, — думал он, — это лишь мгновения».
Моси выбрала ткани для себя и пару скромных отрезов для Фэнъяо.
Вань собирался было заехать в школу за невестой к обеду, но Моси остановила его:
— Своди меня в ресторан.
И, прежде чем он успел возразить, добавила:
— Только нас двоих. Без Фэнъяо.
Вань посмотрел на неё. Он понимал, что это неправильно, но чувствовал, что на сей раз отказать не в силах. Усмехнувшись, он снова легонько щелкнул её по лбу:
— Ладно. Только вдвоем.
…
Он привел её в лучший ресторан города и заказал отдельный кабинет. Занавеска опустилась, и они снова остались наедине.
Но Моси не спешила изливать душу — она с чувством, толком и расстановкой принялась за еду. Они ели молча; когда попадалось особенно вкусное блюдо, Вань, не задумываясь, подкладывал лучшие куски Моси — делал он это неуклюже, заливая скатерть соусом. Выглядело это неопрятно, но Вань знал: Моси не станет его судить. Будь на её месте Фэнъяо, он бы никогда не позволил себе такой небрежности — да и не посмел бы кормить её со своих палочек.
Моси ела с упоением. Вкусная еда, прекрасная компания… Сегодня ей исполнилось шестнадцать. По лунному календарю можно было считать, что уже семнадцать — а значит, с этого дня её ложь о возрасте перестала быть ложью.
Никто не знал о её дне рождения. Даже Фэнъяо. Сестра спрашивала, но Моси молчала. Почему? Она и сама не знала. Наверное, считала свою жизнь слишком дешевой, чтобы праздновать её начало.
И сейчас, глядя на Вань Цзягуя, она тоже промолчала, но втайне отпраздновала этот день в своем сердце. Радость её была тяжелой, она оседала на самое дно души, как память о чем-то сокровенном, что нельзя показывать миру раньше срока.
В этот раз Моси наелась досыта.
Впервые в жизни она чувствовала истинную сытость. Для неё это было почти чудом, ведь она была голодна всегда — сколько себя помнила. Казалось, в неё вселился дух вечно голодного обжоры из древних легенд.
Отложив палочки и вытерев рот, она поднялась, обошла стол и села рядом с Ванем. Он обернулся к ней, она посмотрела на него.
После недолгого молчания Вань спросил:
— Наелась?
Моси кивнула.
Он собрался встать:
— Пошли?
Моси мертвой хваткой вцепилась в его руку:
— Погоди!
Вань сел обратно, делая вид, что ничего не происходит. Маленькая ладошка лежала на тыльной стороне его кисти — мягкая, прохладная, но место касания жгло огнем. Всё его предплечье готово было забиться в судороге от этого невыносимого сочетания холода и жара.
— Ну что еще? — бодро спросил он, пытаясь перевести всё в шутку. — Еще порцию заказать?
Моси не улыбнулась. Она смотрела ему прямо в зрачки. Она собиралась сказать то, что он и так знал, но что должно было прозвучать вслух:
— Вань Цзягуй, я люблю тебя.
Голос её был тихим, но отчетливым. Каждое слово летело прямо в цель — в его сердце.
Улыбка застыла на его губах. Он медленно опустил голову и осторожно убрал её руку.
— Моси… — начал он шепотом, почти не дыша. — Я всё понимаю. Я не дурак, я вижу… Но…
Он повернулся к ней:
— У меня есть Фэнъяо.
Моси смотрела на него в упор; в её глазах стояла горечь, но плакать она не собиралась:
— Я узнала тебя первой. Я была самой первой.
Вань горько усмехнулся:
— Детские разговоры. Мы с ней обручены с колыбели.
— Нет! — твердо отрезала Моси. — Для меня — я первая!
Вдруг она улыбнулась — жалко и отчаянно:
— Она не любит тебя так, как я. Если бы тогда за неё пришел свататься кто-то другой, лишь бы не урод, она бы пошла и за него! — голос её сорвался, она заговорила быстро, глотая воздух. — Но я не такая! Я сама хозяйка своей судьбе. Мне кроме тебя никто не нужен. Я не ученая, я не умею говорить красиво, но я правда… правда…
Она покраснела, путаясь в словах, её рука, лежавшая теперь на его бедре, стала ледяной:
— Я за тебя умереть готова. Я не лгу, пускай меня гром разразит, если вру! Не веришь? Я ведь не уродина, просто у меня нарядов не было. Теперь вот ткани купили, сегодня портного позову, сошью платья — и ты сам увидишь! Я не хуже других! И я работящая. Пускай я в школах не бывала, зато я людей не боюсь, могу и в свете слово замолвить. Если не умею — научишь, я сообразительная, схватываю на лету. Позорить тебя не стану!
Вань Цзягуй нащупал её холодную руку, крепко сжал её на миг и отпустил. Он спросил со всей серьезностью:
— Моси, говоря всё это… тебе перед Фэнъяо не стыдно?
Моси осеклась.
Но лишь на мгновение. Она тут же нашла ответ:
— Стыдно. Но я всё равно так сделаю. Фэнъяо, если узнает, не станет меня винить. Она ко мне добра, и я к ней добра. Она не станет ненавидеть меня из-за тебя!
Вань Цзягуй лишь покачал головой и усмехнулся. Внимание юной красавицы льстит любому, но эта красавица так неистово несла чепуху, что он не знал, как обороняться. Такую девчонку брать нельзя — с ней покоя в доме не видать.
Он убеждал себя всеми доводами рассудка, запрещая себе даже думать о Моси. Она не была обычной девушкой — в её глазах, даже полных слез, горел огонь, от которого у него екало сердце. Он не то чтобы не хотел её — он её боялся. Моси была как еж, излучающий пламя: этот свет, этот жар и эти колючки были в её крови, в её душе, и вытравить их было невозможно.
А он не был романтическим героем. Он просто хотел тихую, добропорядочную жену.
Но на третье утро, когда Моси вышла к нему в обновках, всё его самообладание вновь пошло прахом.
Наряд был строгим, почти старинным: малиновая кофта и нежно-желтая юбка. Никакого модерна, сплошная классика. У кофты был высокий жесткий воротник, расшитый золотом и серебром; узор был таким плотным, что ворот стоял колом, подчеркивая её точеную головку. Она легко подплыла к Ваню, победно вскинув подбородок. Черные косы лежали на плечах, на лице не было ни грамма пудры — лишь помада выделяла четкий контур её губ.
Добавить комментарий