Тан Моси повзрослела внезапно — погожей весенней ночью на пятнадцатом году своей жизни.
Моси нельзя было назвать обычной девицей. Она была из тех, чье рождение окутано тайной, а происхождение имеет глубокие корни. И хоть прожила она на свете лишь пятнадцать весен, истории её жизни хватило бы на целую оперу, да такую шумную, где нашлось бы место и пению, и декламации, и яростным схваткам. Сама она почитала себя урожденной Тан — по фамилии матери, — однако миру заявляла иное. Стоило ей открыть рот, как она наотрез, с железной уверенностью отсекала: «Я — Бай Моси».
Не умри в свое время господин Бай-старший, она непременно вошла бы в главные ворота его поместья под руку с матерью, законно и чинно. И пусть она была дочерью наложницы, но, не имея перед собой ни братьев, ни сестер, Моси по праву — признавали бы то домочадцы или нет — считалась бы старшей барышней дома Бай.
Однако перед этой блестящей долей стояло коварное слово «если». А «если» означало лишь то, что все прекрасные виды на будущее не имели к Моси никакого отношения. Господин Бай и впрямь скончался от скоротечного недуга, когда ей едва минуло два года. Её мать, Тан Юйсянь, хоть и познала с ним недолгий век любви, и даже родила дитя, так и не успела переступить порог дома в качестве законной сожительницы.
Упадок семейства Бай происходил не в одночасье. В эпоху покойного старшего брата дом ветшал медленно и благопристойно, отчего старая госпожа Бай еще могла держать фасон и требовать беспрекословного подчинения. Она не пустила Тан Юйсянь на порог не только из-за её низкого звания актриски, но и по старой памяти: в юности её супруг, старый хозяин, притащил в дом продажную девку. Старой госпоже стоило неимоверных трудов и лучших лет жизни, чтобы извести соперницу и довести ту до могилы. С тех пор она не выносила женщин «с пудрой на лице», а в искусстве мутить воду актрисы, по её убеждению, стояли на целую голову выше куртизанок.
Старая госпожа не терпела лисиц-обольстительниц в своем доме. А раз так, то и отродью этой лисицы, крошке Моси, места там не было.
Тан Юйсянь жила в маленьком особняке, обустроенном для неё господином Баем. Жизнь её была вольной и беззаботной, а потому она не слишком стремилась в большой дом. Она и помыслить не могла, что её покровитель сгорит от болезни в один миг.
За годы их связи единственным её достижением стала обременительная малютка Моси. Все сценическое мастерство было растеряно, а на смену ему пришли лень, чревоугодие и пагубное пристрастие к опиуму. Едва иссяк поток серебра от семейства Бай, Юйсянь, после неудачной попытки поднять скандал у ворот усадьбы, решила «сменить вывеску» — на сей раз она стала торговать не искусством, а собственным телом. Моси мешала: она колола глаза и матери, и её гостям. В итоге девочку отдали на воспитание в чужую семью, в один из тех тесных столичных дворов-«дацзаюаней», где жизнь кипит в скученности и нищете.
Тогда Моси было три года. В этом нежном возрасте она уже унаследовала все черты своих родителей — не достоинства и не пороки, а именно характерные черты. От матери ей достались любовь к вкусной еде, праздность и удивительное долготерпение — когда противник был силен. Но она же могла быть ядовитой и дерзкой, если перед ней оказывался кто-то слабый.
От отца же она переняла дар приспосабливаться к любым обстоятельствам. С самого колыбельного возраста она, широко раскрыв глаза, завороженно смотрела на яркие наряды. Но в трущобах её встретили лишь вши, блохи да лохмотья. Она целыми днями ходила в отрепьях, подобно маленькой нищенке, но не убивалась от горя.
В этой кутерьме столичного двора Моси барахталась целых семь лет. Но дворы бывают разные. Тот, где жила она, был прибежищем «нижних девяти сословий»: актеров, сказителей, бродячих циркачей, а также мелких воришек и тайных блудниц. Словом, людей честных, живущих лишь тяжким трудом, там не водилось.
Семь лет спустя Тан Юйсянь «доставила» Моси в дом Бай.
Впрочем, слово «доставила» здесь мало подходит — вернее будет сказать «водворила со скандалом». К тому времени старая госпожа давно почила, а вдова старшего господа Бая, зачахнув от траура, последовала за свекровью три года спустя. Все дела семьи перешли в руки Бая-второго. Хозяин сменился окончательно.
Второй господин знал о связи покойного брата с Тан Юйсянь и даже посылал серебряный замочек на первый месяц жизни Моси. Однако теперь впускать девчонку в дом и растить её как барышню он не желал ни в какую. В его помыслах было выскочить к воротам подобно разъяренному тигру и вышвырнуть обеих вон. Но, присмотревшись, он понял, что дело дрянь: эта бесстыжая баба Юйсянь использовала в качестве оружия собственные язвы дурной болезни и, подобно безумной, бросалась на каждого встречного. Второй господин, хоть и был мужчиной крепким, не имел ни малейшего желания входить в столь тесный контакт с «французской хворью». Пока он медлил, шевеля пальцами в шелковых туфлях, Юйсянь ударила первой — она так приложила Моси ногой в спину, что девочка пролетела добрых пару метров. Не дожидаясь, пока та коснется земли, мать бросилась наутек и в миг испарилась.
Второй господин с супругой долго совещались, мечтая изгнать Моси. Но девочка, прозрев их намерения и понимая, что мать её не жилец и кормить её более не сможет (а то и вовсе заставит идти по стопам — «наследовать ремесло»), приняла самый жалкий вид. Она обливалась слезами, взывая к памяти давно забытого отца и всячески намекая на свое право крови. Супруги слушали, и на душе у них становилось всё тревожнее. Переглянувшись, они поняли: от этой девчонки так просто не отделаться. Прогонишь её — и завтра весь город будет слушать сказы о том, как алчный дядя вышвырнул племянницу, дабы заграбастать наследство.
Будучи людьми, дорожащими своим добрым именем, они не желали напраслины. Рассудив здраво, они решили: раз в ней и впрямь течет кровь старшего Бая, то долг брата — воспитать сироту. В итоге, смирившись с неизбежным, они выделили Моси крошечный уголок в своем поместье.
Прибежищем Моси стал так называемый «Холодный дворец».
Это был крошечный дворик в самом углу усадьбы, окруженный высокими стенами, внутри которых сиротливо притулился домик. Когда-то старая госпожа Бай запирала здесь наложниц. Одна из них прожила тут до самой смерти, семь лет не выходя за порог, ибо дверь была заперта на засов. Еду ей передавали в бадье через стену — объедки, которые постыдилась бы есть даже прислуга.
После смерти наложницы место опустело. Сносить — хлопотно, жить — некому, да и заходить туда опасались. Моси прожила здесь четыре года и, по правде говоря, чувствовала себя вполне счастливо. Во-первых, двор примыкал к задней стене поместья. Обладая ловкостью кошки, Моси забиралась на забор, прыгала на толстую ветку старого дерева и легко оказывалась на воле. Там, в глухом переулке, иногда проходили торговцы снедью, у которых можно было разжиться чем-нибудь вкусненьким. Во-вторых, перед домом росло множество цветов. Весной деревья одевались в розово-белое марево, от которого рябило в глазах, а Моси до страсти любила зелень. В-третьих, от ворот до двери было порядочное расстояние: если и жалует незваный гость, у нее всегда было время спрятать припасы или деньги. Деньги эти ей давала Фэнъяо — всем детям в доме полагалось содержание, всем, кроме Моси.
Фэнъяо была старшей дочерью второго господина, единственной «настоящей» барышней в глазах семьи. Красивая и простодушная, она поддалась чарам Моси и стала её лучшей подругой. Порой Моси искренне любила её, зная, что Фэнъяо — единственный человек на свете, кто добр к ней по-настоящему. Но иногда в ней просыпалась зависть, и тогда она исподтишка изводила подругу — впрочем, знала меру, чтобы та не порвала с ней окончательно.
Так Моси и дожила до пятнадцати лет, считая себя особой проницательной, хладнокровной и в меру жестокой. До той самой ночи, когда она, сжимая в кулаке несколько монет, привычно перемахнула через стену. Она мечтала о бараньей голове — излюбленном лакомстве, за которым стоило охотиться в полночь. Скудный рацион дома Бай не мог насытить её утробу, особенно теперь, когда она начала расцветать и аппетит её стал поистине волчьим — казалось, она готова была проглотить всё небо и землю, а заодно и кроткую Фэнъяо.
Торговцы бараньим мясом появлялись на улицах лишь в глухую пору. Мясо, нарезанное тонкими, как бумажный лист, ломтиками и посыпанное солью с перцем, было пределом её мечтаний. Истекая слюной, Моси уже приготовилась к прыжку, как вдруг темная тень перемахнула через стену впереди нее и с глухим стуком рухнула наземь.
Моси вздрогнула. Рука инстинктивно потянулась к горлу, чтобы крикнуть, но она вовремя подавила возглас. Заметив, что незваный гость лежит недвижно — то ли мертв, то ли при смерти, — она почувствовала прилив воровского азарта.
Осторожно соскользнув с дерева, Моси пошла по молодой траве к тени. Уличных фонарей здесь не было, электричества в поместье — тем паче, но полная луна, зависшая в небесах, милостиво освещала ей путь. Подойдя ближе и присев на корточки, она поняла, что риск оправдан. Пред ней лежал рослый мужчина в дорогом западном костюме. Хоть было неясно, зачем он лез через чужой забор, одно было очевидно: этот господин при деньгах.
Господа как таковые её не интересовали, она любила лишь звонкую монету. Её рука скользнула к его талии, намереваясь проверить карманы. Но вместо кошелька пальцы наткнулись на нечто твердое и холодное под подкладкой пиджака.
«Что это? — подумала она. — Слитки золота за поясом?»
Откинув полу пиджака, Моси увидела предмет целиком: то была треугольная кожаная кобура с маленькой железной кнопкой. Она коснулась её, раздался легкий щелчок, и крышка откинулась, обнажая вороненую рукоять пистолета.
В трущобах Моси видела оружие и знала, что эта штука сеет смерть не глядя. Ей же хотелось лишь мелких денег, а не хлопот с законом и пулями. Аккуратно застегнув кобуру, она поднялась и сделала шаг назад. Аппетит к бараньему мясу пропал — ночь не задалась, пора было спать.
Но стоило ей отступить, как тень издала приглушенный стон. Незнакомец поднял голову, и лунный свет озарил его лицо.
У Моси был острый глаз. Едва взглянув, она застыла на месте.
Лицо это было столь прекрасно, что у девушки перехватило дыхание. До пятнадцати лет она не знала мужчин в своем сердце; для нее они были на одно лицо — кто постарше, кто помоложе. Но этот человек был иным. Моси смотрела на него, забыв о страхе и бегстве, словно околдованная.
Они смотрели друг на друга в упор. Наконец, незваный гость поднес указательный палец к губам и тихо, порывисто прошипел: «Тсс!» Моси поняла знак. Опершись рукой о дерево, она замерла. Под ногами шелестела сухая трава вперемешку с молодой порослью — мягкий ковер, скрывающий шаги.
В этот миг за стеной раздался частый топот копыт: кавалерийский отряд промчался мимо на полном скаку. Незнакомец тревожно вскинул голову. Когда звук затих, он тяжело выдохнул и попытался подняться, но едва шевельнул левой ногой, как лицо его исказилось от боли. Его брови, подобные мечам, сошлись у переносицы. Моси вспомнила театральную труппу, что выступала на именинах второго господина. Она мало понимала в пьесах, но помнила грим актеров. Этот мужчина казался ей сошедшим со сцены героем-любовником — «сяошэном», но только без пудры, естественным и чистым. Она и не знала, что мужчины могут быть столь притягательны для взора.
Красавцу явно было несладко. Скорив мину, он протянул к Моси руку и прошептал:
— Девочка, помоги мне… Кажется, подвернул ногу, когда прыгал. Черт, стоит пошевелиться, как…
Он осекся, стиснув зубы.
Моси не спешила подходить, но это небрежное «черт» заставило её почувствовать странную симпатию. Значит, он был обычным человеком, а не призраком из оперы.
— Ты кто таков? — спросила она неприязненно, но шепотом. Если он дурной человек, она найдет способ с ним управиться, но прежде нужно было разузнать всё, не поднимая шума. В эти годы мир был неспокоен: то одна революция, то другая, по Пекину то и дело рыскали солдаты. В такие поместья они соваться не смели, но Моси знала о происходящем — Фэнъяо каждый день читала газеты и обучала её грамоте. Жаль только, Моси была нерадивой ученицей: её живой ум не желал покоиться в книгах.
Тот, за кем гонится конница, не может быть простым обывателем. Моси внимательно изучала его лицо, ожидая ответа.
Мужчина, превозмогая боль, сел и с досадой произнес:
— Неужто я похож на злодея?
В этот миг вдалеке снова послышался топот. Звук приближался быстро. Моси, не раздумывая, шагнула вперед и схватила его за руку. Подставив плечо под его мышку и вложив в это движение всю силу съеденных за годы обедов, она рывком подняла его. Оказавшись на ногах, незнакомец поразил её: он был выше её на целых две головы. Если бы не раненая нога, он мог бы просто унести её, зажав под мышкой. Опираясь на нее, как на костыль, он заковылял вперед, держась за стены и деревья. Пройдя пару шагов, он замер:
— Снова стена?
Моси, чья шея оказалась в тисках его руки, пропищала, как птенец:
— Сможешь перелезть? За этой стеной — моя комната.
Он глянул на её макушку:
— Родители дома?
Моси покачала головой:
— Нет у меня родителей. Лезть можешь? Если нет — оставайся тут!
Мужчина отпустил её, ухватился за край стены и одним рывком, извиваясь всем телом, словно огромный змей, взобрался наверх. Затем перевалился на ту сторону — и снова раздался глухой удар.
Моси не уступила ему в ловкости: прыжок на дерево, шаг на забор и мягкое приземление. Не дожидаясь просьбы, она втащила его в дом.
Её жилище состояло из двух крошечных каморок, которые в сумме были меньше одной нормальной комнаты — ведь когда-то это была тюрьма. Внутри царила тьма, лишь луна заглядывала в окна. Мужчина нащупал стул и тяжело опустился на него. Оглядевшись, он снова спросил:
— Так где твои домашние, малютка? Моси тщательно заперла дверь и, достав из сундука старый кусок узорчатой ткани, занавесила окно. Лишь после этого она чиркнула спичкой и зажгла маленькую масляную лампу. Тусклый свет выхватил её острое личико. Она была бедно одета, но красота её была неоспорима. Поднеся лампу к лицу незнакомца, она хотела получше рассмотреть его, но пламя первым осветило её саму. Её огромные глаза, подернутые влажной дымкой, за которой скрывался острый клинок ума, внимательно изучали гостя. Длинные ресницы отбрасывали глубокие тени на её щеки.
Добавить комментарий