Впрочем, сейчас люди не особо обращали на это внимание, полагая, что управа просто твердо решила навести порядок в нравах Исяня. Одни горячо одобряли это, другие ругали.
Одобрял в основном простой люд: теперь им давали зерно, и можно было не бояться бессердечных торгашей. А ругали, разумеется, те самые торговцы с нечистыми помыслами.
В любом городе одно и то же: есть богатейшие купцы, которые тесно связаны с местной управой. Деньги зарабатывают вместе, а если что случится — управа прикроет.
Но в этот раз Ли Хуайюй не только перевернула управу Исяня вверх дном, так еще и новые люди оказались совершенно неподкупными. Трое крупнейших богачей Исяня выразили свое возмущение и в знак протеста закрыли все свои лавки на улицах.
— Если хочешь вести честный и скромный бизнес, кто вообще поедет в этот Исянь? — злился хозяин Чжао. — Кому нужны их неуместные игры в честность и неподкупность? Какой торговец на это поведется?
— Вот именно, — хозяин Лю со стуком опустил чашку на стол. — Думают, здесь все такие сговорчивые. Слепые щенки тигра не боятся! Пусть посмотрят: если лавки на улицах не откроются, кого в итоге будут проклинать!
— В моих лавках продаются товары первой необходимости. Вот посмотрите, не пройдет и двух дней, как толпа осадит ворота управы! — самоуверенно заявил хозяин Чжэн.
Пока они так рассуждали, в дверь вдруг кто-то вошел.
Все трое разом повернули головы и увидели, как через порог перешагнул человек в белоснежном халате, расшитом серебряными нитями. В руке он держал наньянский веер с нефритовыми ребрами. Его голос звучал звонко и с легкой усмешкой:
— Доброе утро, уважаемые хозяева.
— Вы кто? — Местные хозяева из Исяня явно не знали Лу Цзинсина. Хозяин Чжао посмотрел на него с немалой настороженностью.
Сложенный веер сделал оборот в его пальцах, и кончик рукояти легко и изящно опустился на столешницу. Лу Цзинсин поднял глаза и посмотрел на них:
— Ваш покорный слуга — хозяин лавок Лу. Слышал, что у вас есть заведения на продажу, вот и пришел поинтересоваться.
При нынешних порядках в управе все действительно собирались сбывать свои лавки. Но бизнес лавок Лу в Исяне был невелик — всего одна зерновая точка. Много ли он сможет скупить?
Поразмыслив, хозяин Чжао жестом предложил ему сесть и велел налить чаю:
— Хозяин Лу, у вас и впрямь хватает смелости, раз вы решили скупать лавки в такое время. У меня пять заведений, все на перекрестках главных улиц. До того, как в управе начались проблемы, торговля шла бойко. Никто не знает, как обернется дело в Исяне, поэтому цена, разумеется, не может быть слишком низкой.
— Ваш слуга тоже ведет скромный бизнес, так что свободных денег у меня не слишком много, — в глазах-фениксах Лу Цзинсина мелькнула улыбка. — Надеюсь на ваше снисхождение. В конце концов, кроме меня, сейчас никто не осмелится купить ваши лавки.
Трое хозяев переглянулись. Хозяин Чжао обмакнул палец в воду и вывел на столе цифру.
Лу Цзинсин с легким щелчком раскрыл веер, прикрывая лицо, и рассмеялся:
— Вы шутите, хозяин. При нынешнем положении дел в Исяне за эту цену можно купить три лавки. Заведение по соседству с вашим уже перешло ко мне, так что не думайте, хозяин Чжао, что ваш слуга не разбирается в ценах.
Хозяин Чжао усмехнулся:
— Разве та лавка может сравниться с моими по расположению?
Лу Цзинсин вздернул бровь и посмотрел на двух других:
— А вы какую цену назовете?
Хозяин Чжэн действительно спешил получить серебро. Подумав, он написал ему весьма честную цену. Сидящий рядом хозяин Лю не шелохнулся. Понаблюдав немного за Лу Цзинсином, он с улыбкой произнес:
— Я продаю немного, так что давайте поговорим об этом позже с глазу на глаз.
Лу Цзинсин кивнул, ударил по рукам с хозяином Чжэном на покупку пяти лавок и велел ему идти за купчими и документами на землю.
Лицо хозяина Чжао слегка потемнело:
— При таком размахе у хозяина Лу хватает совести говорить, что у него мало свободных денег?
Сделав маленький глоток чая и тут же с отвращением отставив чашку, Лу Цзинсин ответил:
— Их и впрямь немного. Как раз хватит, чтобы скупить половину лавок в Исяне. Но если мне попадутся такие жадные люди, как хозяин Чжао, то может и не хватить.
Половину лавок в Исяне?! Хозяин Чжао не на шутку испугался:
— Да кто вы такой?
Сейчас здесь явно не пахло большой прибылью, ситуация была скверной. Какой безумец осмелится вложить сюда столько денег?
Хозяин Лю еще раз внимательно оглядел Лу Цзинсина и вдруг спросил:
— Вы ведь прибыли из столицы?
Из столицы? До хозяина Чжао тоже с запозданием дошло. Лавки Лу — разве это не та самая торговая сеть, что началась со столицы и распространилась повсюду?
Лу Цзинсин улыбнулся:
— А вы, хозяин, я погляжу, хорошо осведомлены.
Так он и впрямь тот самый богатейший купец столицы?! Оба разом резко втянули воздух. Хозяин Лю поднялся и, нахмурившись, спросил:
— Выходит, хозяин Лу прибыл, чтобы помочь той самой старшей принцессе из слухов? Даже ценой убыточного бизнеса?
— Верно, — беспечно и вальяжно отозвался Лу Цзинсин. — Проделал путь в тысячу ли ради прекрасной девы. Любовь моя глубока, а преданность безмерна. Неужто вы, достопочтенные хозяева, не пойдете мне навстречу?
Было ясно, что он шутит. Но оба хозяина глубоко задумались. Им не удалось наладить связи с новой управой, а вот у Лу Цзинсина явно были свои выходы. По такому размаху было видно, что он очень верит в будущее Исяня. Сейчас продавать лавки — значит отдавать за бесценок. Но если переждать и дождаться, пока Исянь расцветет, это принесет огромную прибыль!
Хозяин Лю сориентировался быстрее всех. Он подсел к Лу Цзинсину и налил ему чаю:
— Что касается моих лавок: какую цену назовете, такая и будет.
Заметив это, хозяин Чжао тоже смягчил тон:
— Ну что вы, какие могут быть препятствия. Если хозяин Лу согласится взять нас под свое крыло, я готов отдать те несколько лавок даром.
А ведь Ли Хуайюй была права: торговые дела лучше всего решать самим торговцам. Если бы вмешалась управа, купцы бы в любом случае восприняли ее в штыки. Зато он пришел — и запросто получил несколько лавок совершенно бесплатно.
Раскрыв веер с легкой улыбкой, Лу Цзинсин подумал, что по возвращении Ли Хуайюй просто обязана положить ему в миску куриную ножку.
Лавки на улицах Исяня закрылись всего на два дня, а потом распахнули двери снова. К своему изумлению, горожане обнаружили, что торговцы, у которых цены всегда были заоблачными, вдруг разом снизили их. Некоторые товары подешевели в десять раз.
Те, у кого в доме водилось серебро, тут же бросились на улицы скупать всё подряд; те, у кого серебра не было, наскребали медные вэни, чтобы взять хотя бы пару мешочков соли. Улицы Исяня заполнились небывалым оживлением, и на лицах каждого читалась неподдельная радость.
Дети, играя и толкаясь, бежали домой, прижимая к груди бутыли с соевым соусом. Один из малышей, не глядя на дорогу, со всего размаха врезался в прохожего. Подняв глаза, он увидел нового чиновника из управы — вид у того был свирепый и устрашающий.
Окружающие в ужасе замерли, ожидая, что ребенку сейчас несдобровать, но, к общему изумлению, чиновник лишь присел, поправил в руках малыша покосившуюся бутыль с соусом и строго произнес:
— На улицах полно повозок и коней, смотри под ноги, когда идешь!
Сказав это, он обошел ребенка и помог поправить упавшую связку бамбуковых шестов у соседней лавки, ловко закрепив их.
Горожане стояли в оцепенении. Где это видано, чтобы чиновники вели себя подобным образом? Разве господа из управы не должны кичиться своим положением? А эти — мало того, что выходят в город без свиты, так еще и ведут себя как простые люди, помогая каждому, кто попал в беду.
Шло время, и жители Исяня постепенно запомнили их имена.
Того, кого звали Цзюу, назначили префектом Даньяна. Он владел невероятным мастерством в боевых искусствах и мог в одиночку раскидать пятерых разбойников прямо на улице. Но с простым людом он был на редкость добр: в соседнем переулке жил одинокий восьмидесятилетний старик, о котором некому было позаботиться, и Цзюу каждый день носил ему еду.
Нового правителя уезда звали Бай Ай. У него был каллиграфический почерк, а судебные дела он решал молниеносно и всегда справедливо, не допуская ошибок. Он не принимал подношений от купцов и не притеснял бедняков; если у кого случалась беда, стоило лишь ударить в барабан у ворот управы, и он обязательно добивался справедливости.
Был еще один удивительно красивый юноша по имени Цинсянь, занимавший должность советника-порученца. Характер у него был вспыльчивый: едва узнав, что кто-то нарушает закон, он тут же являлся и задавал трепку. Вопреки своей изящной внешности, в бою он был беспощаден.
Что же касается Чицзиня, то его знал каждый, кто хоть раз проходил через городские ворота. Он занимал пост командующего войсками Исяня, но чаще всего его можно было встретить на раздаче зерна. На вид он казался грозным и суровым, так что никто в городе не смел буянить, но на деле он был очень заботливым.
Женщина, пришедшая к пункту раздачи за рисом, уже привычно поздоровалась с Сюй Чунян и с сочувствием произнесла:
— Госпожа Сюй, такая чудесная девушка, как вы, заслуживает достойного мужа и доброго дома.
Сюй Чунян на мгновение замерла, а затем с улыбкой протянула ей мешочек с рисом:
— Семья мужа дала мне развод.
Она произнесла это легко, будто речь шла о пустяке, но люди в очереди разом ахнули от неожиданности.
Обычно покинутых жен в народе порицали, считая, что вина всегда лежит на женщине: мол, не соверши она ошибки, разве муж бы прогнал её?
Однако сейчас речь шла о Сюй Чунян — их «живой Бодхисаттве».
— Это какой же мужчина в доме настолько ослеп? — возмутилась женщина с рисом, отходя в сторону. — Отказаться от такой жены! У него вместо мозгов в голове клейстер, не иначе!
— И то верно! Госпожа Сюй такая добрая душа, кто на ней женится — тот обретет истинное счастье!
Сюй Чунян лишь улыбнулась в ответ, продолжая спокойно раздавать зерно, словно окончательно отпустила прошлое.
Вот только рука, протягивающая мешочек с рисом, едва заметно дрожала.
Подошел Чицзинь и негромко сказал:
— Иди отдохни, я тебя подменю.
— Господин командующий разве не должен патрулировать город? — с улыбкой спросил кто-то из горожан.
Чицзинь качнул головой:
— Уже закончил патруль, сейчас как раз время для отдыха.
Сюй Чунян, не заподозрив подвоха, поблагодарила его и направилась в палатку позади.
— Неужто господин командующий влюблен в госпожу Сюй? — зашептались женщины, подмигивая друг другу.
Чицзинь не умел общаться с подобными людьми, поэтому лишь неловко почесал затылок и вручил им рис:
— Держите.
— А я поначалу думала, что они муж и жена, жаль-то как, — проворчала одна из женщин, забирая паек. — Господина Чицзиня каждый божий день можно увидеть здесь, на раздаче.
— И не говори! Вчера госпоже Сюй нездоровилось, так господин Чицзинь заметил это издалека и тут же пришел на выручку… Скажите на милость, стал бы целый командующий войсками торчать здесь каждый день, если бы не чувства?
— А госпожа Сюй разве ничего не заметила?
— У нее в последнее время мысли бог весть где витают, она сама не своя, где уж ей такое подметить.
Раз уж она только получила развод, обсуждать подобные темы было не совсем уместно, так что люди пошептались немного и успокоились. В конце концов, в делах сердечных лучше всему идти своим чередом.
Как только указы из Цзыяна были разосланы, весть о воскрешении принцессы Даньян подтвердилась окончательно. Ли Хуайлинь рассчитывал преспокойно сидеть в столице и наблюдать за тем, как соседние губернаторы ополчатся на его сестру. Однако, вопреки ожиданиям, никто не шелохнулся.
То, что бездействовал господин Цзыян, еще можно было понять — он только-только усмирил свои земли и сейчас наводил порядок внутри. Но почему молчали господин Чанлинь и господин Пинлин? Ведь это была та самая Даньян, что восемь лет терзала двор и народ! Стоило ей вернуться, и соседние владения должны были как минимум привести войска в боевую готовность.
Ли Хуайюй тоже находила это странным. О господине Чанлине и говорить нечего, но Пинлин должен был питать к ней лютую вражду. Она уже приготовилась к обороне, но прошло два месяца, её живот уже заметно округлился, а канал от Даньяна до Исяня был почти прорыт, но Пинлин так и не двинул войска к границе.
— В чем дело? — с любопытством спросила она у Цинсы.
Цинсы подала ей лекарство и спокойно ответила:
— Только что пришли вести. Месяц назад господин Чанлинь и господин Пинлин нанесли визит в Цзыян. Неизвестно, о чем они говорили, но после возвращения оба закрыли свои двери для посетителей и занялись накоплением сил.
Хуайюй была в замешательстве. В прошлый раз они с Цзян Сюаньцзинем, считай, в пух и прах разругались. Прошло столько времени, и кроме Юйфэна, который привез Сюй Чунян разводное письмо, от него не было ни весточки. Сюаньцзинь — человек гордый, он наверняка не стал бы ей помогать.
К тому же… поговаривали, что он официально открыл резиденцию Цзыян и ввел туда Бай Сюаньцзи.
Протянув руку, Ли Хуайюй коснулась своего слегка округлившегося живота и тихо усмехнулась:
— Уже четыре месяца.
С тех пор как она подняла шум в императорском кабинете, прошло уже больше четырех месяцев. Цзян Сюаньцзинь — человек гордый, ему наверняка было несложно отпустить ее. Он рассудителен, и уж точно способен начать жизнь с чистого листа. Значит, на той встрече у него были какие-то иные соображения, раз он убедил двух других губернаторов не предпринимать действий.
Интересно, достанет ли Бай Сюаньцзи для него луну с небес?
Хуайюй одним махом осушила чашу с укрепляющим отваром, и горечь заставила ее поморщиться. Она причмокнула губами, внезапно вспомнив, как давным-давно кто-то пробовал за нее лекарство. Тот человек, нахмурившись, тогда сказал:
«Лекарство пробуют на наличие яда, а не на вкус».
Вид у него в тот момент был до того серьезный, будто у строгого наставника в академии. Его низкий голос, пропитанный ароматом благовоний, всё еще звучал в её ушах, словно отголосок прекрасного сна.
— Сон закончился! — улыбнувшись, она опустила глаза и коснулась буддийских четок на запястье.
Эту вещь она припрятала украдкой, не нашла в себе сил вернуть. Пусть останется на память.
— Госпожа, через полмесяца пятидесятилетие господина Чанлиня, — произнесла Цинсы. — Всем окрестным губернаторам разосланы приглашения. Вам оно тоже доставлено.
— О? — Хуайюй вздернула бровь. — Неужели пригласили и меня?
— Вы всё же правительница земель Даньяна, — ответила Цинсы. — То, как разительно изменился Исянь всего за два месяца, видят все.
Два месяца назад Исянь был переполнен беженцами, а теперь стал вполне приличным местом. Когда канал будет окончательно достроен, город будет окончательно спасен. Более того, судя по тому, как местные жители любят и почитают свою принцессу, если Исянь официально отойдет Даньяну, никто не будет против.
Хуайюй почувствовала облегчение:
— Значит, труды были не напрасны.
— Приказать слугам подготовить наряды? — Цинсы окинула ее взглядом. — Ваше тело… придется шить новую одежду.
На четвертом месяце живот стал уже довольно заметным. Странно было то, что сама Ее Высочество ни капли не поправилась — только живот округлился, а руки и ноги оставались тонкими, как и прежде.
Поразмыслив немного, Хуайюй ответила:
— Я не поеду. В моем положении тяжело переносить дорогу. Подготовьте щедрые дары и отправьте их от моего имени.
Цинсы опешила:
— Не поедете?
Ведь это была такая прекрасная возможность наладить связи с губернаторами других земель, к тому же приглашение наконец-то получено…
— Не поеду, — Хуайюй решительно покачала головой. — Не могу.
Если Цзян Сюаньцзинь увидит этот живот, как она ему это объяснит? Что объелась до такой степени?
Опираясь на руку Цинсы, она вышла на прогулку. На улице уже вовсю чувствовалось дыхание зимы. Цинсы укутала её в плотный плащ, отороченный лисьим мехом, но даже он с трудом скрывал округлость живота.
Новые слуги в управе правителя области, завидев её издалека, испуганно перешептывались. Один из них подергал соседа за рукав:
— Что это с ней?
Старый слуга взглянул в сторону принцессы и махнул рукой:
— Чего расшумелся? Ее Высочество тоже женщина, разве беременность — не обычное дело?
— Но… от кого же ребенок?
— Я слышал от господ, что этот малыш будет звать папой хозяина Лу.
— Хозяина Лу? — новый слуга охнул. — А ведь говорили, что раньше Ее Высочество и тот господин Цзыян…
— Замолчи! Никогда не поминай господина Цзыяна в этой управе, — старый слуга тут же отвесил ему подзатыльник и, покосившись на принцессу, понизил голос: — В этом доме о нем говорить строжайше запрещено. Если господа услышат, мигом палок пропишут!
Последние два месяца Цзыян то и дело рассылал указы, направленные против Даньяна. Отношения между землями были крайне напряженными. Даже если между двумя правителями раньше и было что-то, теперь они стали непримиримыми врагами.
Новый слуга понимающе закивал, хотя в душе посочувствовал: у таких высокопоставленных особ вечно полно драм.
Резиденция Цзыян.
В главном городе Цзыяна наконец выдался ясный день. В резиденции недавно назначенный наместник Люй Цин стоял в кабинете, широко распахнув глаза от удивления:
— Что?
Цзян Сюаньцзинь с бесстрастным лицом повторил:
— Через полмесяца — день рождения господина Чанлиня. Ты останешься за главного в Цзыяне, а я отправлюсь туда лично.
Люй Цин был другом детства Сюаньцзиня и его доверенным лицом; он долго присматривал за его землями, пока тот был в отъезде. Он с таким трудом дождался возвращения хозяина, но тот целыми днями ходил мрачнее тучи и почти не покидал покоев. И вдруг заявляет, что едет в Чанлинь?
Люй Цин не знал, смеяться ему или плакать:
— Господин, учитывая нынешнюю ситуацию, на юбилей губернатора Чанлиня вполне достаточно отправить кого-нибудь с подарком для вида. К чему вам ехать самому?
Цзян Сюаньцзинь ответил:
— Ради искренности.
— Какая еще искренность перед губернатором Чанлинем? — Люй Цин вспылил. — Вы же в прошлый раз так ему пригрозили, что он и пикнуть не смел! Своим авторитетом вы его так запугали, что он два месяца носа из дома не казал. А теперь что? Сначала ударили, а теперь решили покормить пряником?
Вспоминая об этом, Люй Цин находил всё поведение друга необъяснимым. Он всё меньше понимал Цзян Сюаньцзиня: порой тот тратил колоссальные усилия на дела, которые казались Люй Цину совершенно излишними. А вот по-настоящему важные вещи — например, отправка отчетов в столицу или поездка ко двору — он упорно игнорировал.
В придворных кругах уже вовсю шептались о том, что господин Цзыян замышляет мятеж, но его это, казалось, ничуть не заботило.
— Господин Люй, — не выдержал Чэнсюй. — Позвольте хозяину поехать.
— Дай мне хотя бы одну причину! — Люй Цин потер виски. — Если он уедет, мне потом расхлебывать все последствия!
Чэнсюй украдкой взглянул на господина, отвел Люй Цина в сторону и тихо спросил:
— Вы видели список приглашенных, который прислал господин Чанлинь?
Список прислали вместе с приглашением, но Люй Цин даже не взглянул на него. С любопытством посмотрев на стоящего поодаль Цзян Сюаньцзиня, он спросил:
— Там есть кто-то, кого он обязан увидеть?
— Есть, — кивнул Чэнсюй. — Но господин не станет говорить об этом вслух. Так что спорить бесполезно: он все равно поедет.
Люй Цин глубоко нахмурился.
В Цзыяне выпал первый снег. Мелкие, пушистые снежинки оседали на крышах, окрашивая их в белый цвет. Цзян Сюаньцзинь молча смотрел в окно, и в его темных глазах теплился едва заметный огонек надежды.
— Господин, вторая барышня Бай решила вернуться в столицу, — вошел Юйфэн и доложил, сложив руки.
После того случая в Иньпине Бай Сюаньцзи фактически оказалась под домашним арестом. Четверо стражников не отходили от нее ни на шаг: они не мешали ей есть или спать, но где бы она ни находилась — даже если она отдыхала в постели — эти четверо стояли над ней и не сводили глаз.
Поначалу Бай Сюаньцзи еще храбрилась, твердя, что готова на все, лишь бы остаться подле господина. Но за последние два месяца господин ни разу не удостоил её даже взглядом. Пользуясь авторитетом своего отца, Бай Дэчжуна, она вошла в резиденцию Цзыян, но оказалась запертой в маленьком дворике под неусыпным надзором.
Психологическая пытка — просыпаться и каждый раз видеть перед собой четыре пары глаз — в конце концов сломила её. Она в слезах умоляла отпустить её в столицу.
Цзян Сюаньцзинь очнулся от своих мыслей и в сопровождении Юйфэна направился к дворику Бай Сюаньцзи. Девушка горько рыдала, но, увидев его, в ужасе замолчала.
— Хочешь уйти? — бесстрастно спросил Цзян Сюаньцзинь, остановившись в дверях.
Бай Сюаньцзи, давясь слезами, испуганно кивнула.
— Почему же? — продолжал он. — Неужели твой слуга обошелся с тобой неподобающим образом?
И у него хватает совести спрашивать об этом?! Бай Сюаньцзи была в ярости и смятении. Она перепробовала всё: пыталась переманить на свою сторону членов семьи Цзян, подкупала слуг, надеясь закрепить за собой статус госпожи Цзюнь — но всё впустую! Что бы она ни делала, он всегда называл её «второй барышней Бай» и ни разу не позволил войти в главные покои!
Уж лучше бы он с самого начала не пускал её в резиденцию. Тогда бы она отчаялась раньше и не тратила столько сил. Но он впустил её лишь для того, чтобы она беспомощно наблюдала, как все её старания обращаются в прах.
Это было похоже на восхождение на гору: высота не пугает, но когда на полпути ты видишь, что дорога впереди обрывается и идти некуда — именно тогда наступает истинное отчаяние.
До вчерашнего вечера она не понимала этого. Но проснувшись от страха под пристальными взглядами стражей и разрыдавшись в голос, она осознала: Цзян Сюаньцзинь мстит ей.
Он знал, что она клеветала на Хуайюй перед старым господином Цзяном, знал, что она пыталась их рассорить. Он не стал сводить с ней счеты открыто из уважения к её отцу, но он запомнил всё. Не вступая в споры и не проявляя гнева, он выбрал самый жестокий способ: собственноручно похоронить её счастье.
— Вторая барышня забыла? — Цзян Сюаньцзинь прикрыл глаза и небрежно добавил: — У тебя ведь на руках императорский указ.
Её брак был дарован императором. Если она вот так просто вернется в столицу, она лишится головы.
Побледнев, Бай Сюаньцзи с покрасневшими глазами прошептала:
— Даже если ваша служанка совершила ошибку, она не заслуживает такого гнева. Старый господин Цзян по-прежнему в добром здравии, он не пострадал от моих слов… Почему же господин не может даровать мне путь к спасению?
— Ваша служанка? — Цзян Сюаньцзинь иронично изогнул губы и взглянул на неё. — Разве вторая барышня не привыкла называть себя «вашей покорной слугой»?
Бай Сюаньцзи осеклась и зарыдала еще сильнее.
Разве не говорили, что господин Цзыян благороден и великодушен? Разве не говорили, что он стал куда мягче? Почему же тот господин Цзыян, с которым столкнулась она, оказался настолько злопамятным и жестоким, будто у него и вовсе нет сердца?
Уйти — значит умереть. Остаться — значит жить в аду. Что ей оставалось?
— Если вторая барышня так сильно хочет уйти, я не стану препятствовать, — Цзян Сюаньцзинь слегка встряхнул рукавом и развернулся, чтобы уйти. Его холодный голос донесся до нее вместе с порывом ветра: — Не забудь передать господину Баю мои приветствия.
Бай Сюаньцзи застывшим взглядом смотрела ему вслед. Её тело обмякло, и она в полном беспамятстве рухнула на колени.
Домашние в семье Цзян только радовались её жалкому положению. Гулуань, едва услышав новости, тут же побежала к Цзян Шэню, надеясь развеселить его.
— Ой, видели бы вы, молодой господин, как плоха эта вторая барышня Бай! Ревет в три ручья и головой о стенку бьется!
Цзян Шэнь полулежал на кушетке. Услышав это, он даже головы не поднял, лишь безучастно хмыкнул.
Ободренная его реакцией, Гулуань продолжала:
— И то верно, разве ждет покинутую женщину хорошая жизнь? Эта барышня Бай пытается прикинуться несчастной, надеясь на жалость господина, но он просто выставил её вон. Теперь она и уйти боится, вот и пустила в ход уловку со страданиями.
Разве покинутую женщину не ждет хорошая жизнь?
Сердце Цзян Шэня пропустило удар, и он резко сел.
В последнее время ему часто снилась Сюй Чунян. Во сне она всегда была холодна и неприступна. Как бы он ни бежал к ней, он никак не мог до нее добраться.
Неужели ей сейчас так плохо, что она затаила на него лютую обиду и даже во сне хочет заставить его страдать? Может, она уже пожалела о содеянном и хочет вернуться?
Глаза Цзян Шэня вспыхнули. Он спустился с кушетки, немного подумал, запахнул поплотнее верхнее платье и направился прямиком в кабинет к Цзян Сюаньцзиню.
— У меня в Исяне есть друг, — заявил он. — Сегодня получил от него письмо: приглашает меня приехать, полюбоваться вместе местными пейзажами.
Цзян Сюаньцзинь бросил на него короткий взгляд:
— В Исяне великая засуха длится уже три года.
Горы-то там есть, но откуда взяться воде, чтобы «любоваться пейзажами»?
Цзян Шэнь неловко кашлянул:
— Даже в местах, охваченных засухой, наверняка есть на что посмотреть и что воспеть. Дай мне дорожную грамоту, я съезжу туда ненадолго.
Цзян Сюаньцзинь неспешно произнес:
— Оформление дорожной грамоты — дело хлопотное. Придется подождать полмесяца.
У Цзян Шэня задергалась жилка на виске, и он не выдержал:
— Кого ты пытаешься надуть? Не думай, что я не знаю: когда Ли Хуайюй уезжала из Иньпина, ты выдал Цзюу дорожную грамоту, и это явно не заняло полмесяца!
«Не держи меня за дурака! Без грамоты они бы ни за что так гладко не добрались до Исяня!» — бушевал он в душе.
Цзян Сюаньцзинь промолчал, просто отвернувшись к окну.
Цзян Шэнь шагнул вперед, преграждая ему обзор, и нахмурился:
— Мы все-таки родные братья, нельзя быть таким мелочным!
Цзян Сюаньцзинь недовольно сдвинул брови:
— Если тебе так приспичило, иди к Люй Цину, пусть он тебе всё оформит.
Просияв, Цзян Шэнь сложил руки в почтительном поклоне:
— Премного благодарен!
А затем торопливо умчался прочь.
Хорошее настроение, которое было у Сюаньцзиня до этого, мигом испарилось. Его лицо помрачнело, и он остался сидеть в кресле, втайне негодуя.
— Господин? — Чэнсюй подал ему чай. — То, что второй молодой господин хочет поехать в Исянь — это ведь хорошо. Глядишь, они со второй госпожой и забудут старые обиды. О чем же вы печалитесь?
Приняв чашку и поставив её на стол, Цзян Сюаньцзинь долго молчал, перебирая крышкой по краю чаши, а затем тихо произнес:
— Ему можно. А мне — нет.
Цзян Шэнь мог поддаться минутному порыву и рвануть в Исянь. А он — не мог. Цзян Шэнь мог искать встречи с человеком на законных основаниях. А он — нет.
У него были великие дела, груды официальных бумаг и бесконечные интриги, на которые нужно было отвечать. И даже в его снах было лишь тошнотворное чувство невесомости от падения в пропасть.
Вчера Люй Цин сказал: «Стоило тебе вернуться на свое место, и всё вернулось на круги своя».
Но Цзян Сюаньцзинь раскрыл ладони и посмотрел на них: в них ничего не было. Он не мог ничего удержать.
Он жил куда хуже своего второго брата.
— Господин… — Чэнсюй с сочувствием посмотрел на него. — Скоро ведь юбилейный пир… Вы… вы тоже можете съездить в Чанлинь, развеяться.
При упоминании о пире в темных глазах Цзян Сюаньцзиня наконец снова загорелся огонек, но на словах он лишь строго возразил:
— Поздравить губернатора Чанлиня с юбилеем — дело серьезное. О каких прогулках может идти речь?
— Да-да, конечно! — Чэнсюй поспешно склонил голову. — Дело чрезвычайной важности, вам следует подготовиться как можно лучше.
— Подготовить дары — и только, больше ничего не нужно, — буркнул Цзян Сюаньцзинь. Немного подумав, он всё же велел Юйфэну отыскать двух лучших портных.
В последние месяцы губернаторы всех уделов спали неспокойно. Все гадали, какие шаги предпримут император, господин Цзыян и старшая принцесса. Цзыян находился недалеко от столицы, и Его Величество уже разместил войска в горах Линьцзян — его недоверие к господину Цзыяну было очевидным.
Кто-то считал, что господина Цзыяна и впрямь стоит опасаться, но многие находили императора бездушным и неблагодарным: если он так обходится со своим бывшим наставником, то что ждет другие уделы? Неужели, расправившись с таким «крепким орешком», как Цзыян, он примется за них поодиночке?
С тяжелым сердцем губернаторы прибыли в Чанлинь заранее, надеясь воспользоваться случаем и разузнать обстановку у господина Цзыяна.
Ожидая, все настраивались на то, что господин может и вовсе не явиться: в Цзыяне сейчас полно дел, да и поговаривали, что правитель не в духе.
Однако едва начался пир, как господин Цзыян прибыл.
На нем был парадный темно-пурпурный халат с узором в виде четырехкогтевых драконов-ман, а на плечи был накинут широкий плащ, отороченный лисьим мехом и расшитый серебряными нитями. Черные волосы были высоко собраны, в темных глазах горел живой блеск. Стоило Цзян Сюаньцзиню войти, как по залу пронесся изумленный шепот.
— Приветствуем господина Цзыяна!
Сложив руки в ответном приветствии, Цзян Сюаньцзинь сначала обратился к восседавшему на главном месте губернатору Чанлиню:
— Поздравляю вас с великим юбилеем. Примите этот скромный дар в знак моего почтения.
Просиявший губернатор Чанлинь поспешил усадить его на самое почетное место:
— А я уж думал, вы сегодня не придете.
— Как можно, — небрежно отозвался Сюаньцзинь, при этом украдкой обводя взглядом ряды гостей.
Сидящий напротив губернатор Пинлин тихо шепнул соседу:
— И это он-то «не в духе»?
Раньше его лицо напоминало ледяную пустыню, а сегодня он выглядит таким окрыленным и полным сил, будто сам именинник.
Сосед тоже был озадачен. Украдкой поглядывая на господина Цзыяна, он заметил, что тот, хоть и поддерживает беседу с губернатором Чанлинем, то и дело ищет кого-то глазами среди гостей.
Просмотрев один раз — не нашел. Цзян Сюаньцзинь решил, что просто не заметил в толпе, и начал искать во второй раз. Тщетно.
Сердце, которое до этого трепетало от предвкушения, внезапно рухнуло вниз. Он спросил губернатора Чанлиня:
— Из Даньяна никто не прибыл?
Губернатор Чанлинь тут же ответил:
— Прибыли, вон они сидят.
Проследив за его жестом, Цзян Сюаньцзинь увидел… Цзюу.
Сюаньцзинь прищурился.
— Э… — Губернатор Чанлинь внезапно почувствовал, как атмосфера вокруг господина Цзыяна резко похолодела, и поспешил объяснить: — Господин, не стоит недооценивать этого человека. Это новый префект Даньяна, он пользуется большим уважением и ведет дела весьма толково. Стоило ему прибыть…
— Где старшая принцесса? — негромко перебил он.
Губернатор Чанлинь неловко пробормотал:
— Приглашение было отправлено, но… говорят, Ее Высочество нездорова и приехать не смогла.
«Такой шанс… Разве человек вроде неё, пока он жив, может не явиться?» — Цзян Сюаньцзинь холодно усмехнулся. Его указательный палец мерно постукивал по краю стола, а во взгляде проступила яростная тень.
Неужели только из-за того, что здесь будет он, она предпочла бросить свои великие дела и не приходить?
Вчера ему с таким трудом удалось увидеть добрый сон: ему снилось, будто она протягивает к нему руку. И хотя в итоге он так и не смог её схватить, он решил, что это доброе предзнаменование.
Но то, что невозможно удержать, в конце концов так и остается недосягаемым.
Цзян Сюаньцзинь издал короткий презрительный смешок, чувствуя, как в груди всё сжимается от невыносимой тоски.
Насколько же сильно она его ненавидит, если не пожелала исполнить даже один-единственный сон?
Добавить комментарий