Не успел он додумать эту мысль, как прямо перед ним кто-то рухнул на колени.
— Господин, пощадите! — дрожащим голосом взмолился генерал гвардии. — Ваш покорный слуга пренебрег защитой, не справился с охраной гроба, да еще и втянул вас в опасность…
Цзян Сюаньцзинь пришел в себя и, взглянув на него, ответил:
— Не стоит просить у меня прощения, император сам рассудит это дело.
Услышав эти слова, генерал покрылся холодным потом:
— Господин…
— Я лишь проходил мимо, у меня есть и другие дела. Оставляю это на тебя. — Взмахнув рукавом, он поправил надетые на запястье буддийские четки, перебрал их пальцами и, кликнув Чэнсюя, собрался уходить.
— Постойте! — крикнула ему Хуайюй поверх гроба. — Эти люди же сбежали! Вы что, не пошлете никого в погоню?
Цзян Сюаньцзинь бросил на нее короткий взгляд, но ничего не ответил и пошел дальше. А вот шедший за ним Чэнсюй убрал меч в ножны, подошел к ней и, сложив руки в поклоне, произнес:
— Барышня, мой господин приглашает вас побеседовать в чайной по соседству.
Хуайюй изумилась. Посмотрев то на удаляющуюся спину Цзян Сюаньцзиня, то на стража, она спросила:
— Твой господин и рта не раскрыл, откуда ты знаешь, что он хочет со мной поговорить?
Чэнсюй поджал губы:
— Такова воля господина.
И когда это он успел передать свою волю? Почему она ничего не слышала? Ли Хуайюй сочла это весьма удивительным, но, поразмыслив, всё же подобрала юбки и последовала за ним.
На главной дороге царил полный разгром. Пожар постепенно потушили, но за разбойниками в итоге так никто и не погнался, позволив им беспрепятственно раствориться на улочках столицы.
Хуайюй вслед за Чэнсюем поднялась на второй этаж и вошла в довольно изысканную и тихую отдельную комнату.
Цзян Сюаньцзинь, держа в руке чайник, как раз разливал чай. Услышав шаги, он, даже не подняв головы, спросил:
— Чего ты добиваешься?
Ли Хуайюй вздрогнула от испуга. На мгновение ей показалось, что она разучилась дышать.
Неужто он ее узнал?!
— Сначала подстерегаешь меня на пути во дворец, затем бросаешься на помощь. Сказать, что у тебя нет скрытых мотивов — значит пойти против здравого смысла. — Поставив перед ней налитую пиалу с чаем, Цзян Сюаньцзинь поднял на нее глаза. — Давай начистоту.
Услышав это, Хуайюй всё поняла. Он не узнал ее, просто заподозрил в дурных намерениях.
С шумом выдохнув от облегчения, она рассмеялась. Откинув полы платья, она уселась прямо напротив него, взяла пиалу и, ничуть не стесняясь, сделала два больших глотка. Утерев рот, она заявила:
— То, что произошло сегодня, на самом деле — не более чем совпадение.
— Совпадение? — Цзян Сюаньцзинь едва заметно, словно в насмешку, улыбнулся. Медленно, с расстановкой налив себе чаю, он поднес пиалу к лицу, вдыхая аромат. Его темные, как тушь, глаза неотрывно и спокойно смотрели на нее. Очевидно, он ни на грош не поверил ее словам.
От его пронзительного взгляда у Ли Хуайюй мурашки побежали по коже. Покрутив глазами, она обреченно вздохнула:
— Похоже, обвести вас вокруг пальца и впрямь непросто. Что ж, скажу правду.
Цзян Сюаньцзинь едва заметно кивнул:
— Говори.
— Дело вот в чем. — Хуайюй хлопнула в ладоши, ее глаза наполнились нежным блеском, и она, уставившись прямо на него, выдала: — Вы мне приглянулись.
Цзян Сюаньцзинь: «…»
— Это что еще за реакция? — Глядя на его внезапно окаменевшее лицо, Хуайюй в душе хохотала до упаду, мысленно хлопая себя по ляжкам, но внешне изобразила крайнюю степень обиды: — Вы же сами заставили меня сказать!
У него дернулась жилка на виске. Цзян Сюаньцзинь опустил глаза, внезапно осознав, что приглашать ее на разговор было полнейшей глупостью. Эта девица не знает ни стыда, ни совести, в ее речах нет ни единого слова правды, спрашивать ее о чем-либо — пустая трата времени.
Сделав глубокий вдох, он оперся о стол и поднялся.
— Эй? — Хуайюй тоже вскочила на ноги. — Вы куда? Я ведь там, на улице, позволила себе вольность по отношению к вам, и еще не успела загладить свою вину!
Вольность? Хороша вольность! Обычно это слово используют, когда молодые господа заигрывают с красавицами. Кто вообще видел, чтобы женщина позволяла себе вольности с мужчиной?!
— Не стоит утруждаться. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся! — ледяным тоном отрезал он.
Сказав это, он шагнул к двери. Однако не успел он сделать и шага, как кто-то вцепился ему в рукав.
— Вы что, дурачок? — девица позади держала его за одежду, кокетливо изогнувшись и топнув ножкой, а затем пропела сладким голоском: — Когда девушка говорит, что хочет «загладить свою вину», это значит, что она с вами заигрывает! Кому какое дело, нужно ли ее заглаживать на самом деле?!
Цзян Сюаньцзинь с малолетства воспитывался именитыми наставниками, соблюдал строгие правила этикета, знал, что такое достоинство и стыд. Люди, окружавшие его, сплошь были образованными и благонравными, и даже если ему случалось столкнуться с простолюдинами, те в его присутствии вели себя тише воды, ниже травы, не смея сболтнуть лишнего.
Кто бы мог подумать, что сегодня он повстречает особу, напрочь лишенную всякого стыда!
— Ты… — не веря своим ушам, он обернулся и, нахмурившись, спросил: — Ты же девушка, как у тебя язык поворачивается говорить столь бесстыдные речи?
Хуайюй изогнула бровь:
— А что такое стыд? Право слово, не имею ни малейшего понятия. Я просто увидела, как вы хороши собой. То, как вы вмешались там, на главной дороге — поистине непревзойденная стать и доблесть во всей Поднебесной! Вот вы мне и приглянулись. Вы радуете мое сердце, я восхищаюсь вами и хочу вас соблазнить. Что в этом такого удивительного?
Цзян Сюаньцзинь остолбенел. Стоявший рядом Чэнсюй тоже обомлел от таких речей. Оба ошарашенно уставились на нее, словно на диковинного монстра.
— Что такое? Не любите прямоту? — Хуайюй усмехнулась, лукаво сощурив глаза. — Тогда, может, сказать поизящнее?
С этими словами она небрежно подхватила со стола чайную ложечку и, отбивая ритм по резному лакированному дереву, запела:
«Весенний пир, зеленого вина бокал да песня звонкая.
Вновь поклонюсь и загадаю три желания:
Во-первых, пусть мой господин живет тысячелетия,
Второе — пусть мое здоровье не подводит никогда,
И третье — словно ласточкам под крышей деревянной,
Пусть будет суждено нам видеться из года в год, всегда».
Ее голос звенел, словно трель иволги, и каждое окончание фразы таило в себе манящий крючочек, цепляющий за самую душу и вызывающий сладкую щекотку. Допев под мерный стук чайной ложечки, она повернулась к нему с чарующей улыбкой в глазах.
— Я хочу с вами… видеться из года в год, всегда.
От этих слов лицо Цзян Сюаньцзиня позеленело.
— Ну как? — Хуайюй отложила ложечку и подмигнула ему. — Всё еще не нравится?
Кому вообще может понравиться столь легкомысленное и дерзкое поведение? Цзян Сюаньцзинь холодно усмехнулся:
— Чэнсюй, возвращаемся в поместье.
— Слушаюсь, — отозвался Чэнсюй.
Следуя за господином к выходу, он всё же оглянулся и бросил на Хуайюй взгляд, полный искреннего восхищения. В столице было немало девушек, изливавших свои чувства Цзыян-цзюню, он каждый день видел парочку таких. Но чтобы кто-то смог так быстро вывести его хозяина из себя — такое он видел впервые.
Воистину, выдающаяся женщина!
«Выдающаяся женщина», оставшаяся в комнате, с лукавой улыбкой смотрела им вслед. Выждав немного, чтобы расстояние было подходящим, она неспешно спустилась за ними по лестнице чайной.
Цзян Сюаньцзинь шел быстрым шагом. Почувствовав, что за ними хвост, он помрачнел еще сильнее. Махнув рукой, он велел Чэнсюю найти повозку, намереваясь оторваться от преследовательницы.
Однако, стоило ему усесться внутрь, как он почувствовал, что оглобли просели под чьим-то весом.
— Барышня, — с безысходностью в голосе произнес снаружи Чэнсюй. — Вам нельзя здесь сидеть.
Устроившись поудобнее на оглоблях крытой повозки, Хуайюй невинно похлопала ресницами:
— А почему это нельзя?
— Эта повозка едет в поместье семьи Цзян.
— Какое совпадение, мне как раз тоже нужно в поместье Цзян.
Цзян Сюаньцзинь терпел-терпел, но в конце концов не выдержал. Откинув занавеску, он смерил ее ледяным взглядом:
— Что ты забыла в поместье Цзян?
Хуайюй обернулась и, сверкнув белозубой улыбкой, выдала:
— Поеду заглаживать вину! Мы ведь с вами уже и обнимались, и целовались, нужно же как-то…
— Что за чушь ты несешь?! — Цзян Сюаньцзинь почернел от гнева и резко оборвал ее. — Кто с тобой обнимался и целовался?!
Хуайюй вытаращила глаза:
— Вы что, хотите отпираться?
Когда она тогда спрыгнула со стены, то сперва решила, что разбила губу о камень, но потом до нее дошло — она ударилась о зубы этого человека. И без того тонкие, бледные губы Цзян Сюаньцзиня так и алели от ее крови. Если это не называется «обнимались и целовались», то что же это тогда?! Цзян Сюаньцзинь на мгновение замер. Опустив глаза и нахмурившись, он вспомнил, что именно произошло там, под стеной, и лицо его помрачнело еще больше.
Добавить комментарий