Этот поцелуй был неожиданным.
Теперь Се Цюэшань понял, что всё представлял себе слишком просто. Запрет на ложь оказался проклятием.
Проклятием, заставляющим его собственноручно выкапывать из груды отвратительной плоти и крови своё же доселе неведомое ему сердце. Но у него не было такого опыта.
Он хотел, чтобы она приблизилась, но не слишком. Разве в мире бывает всё как раз впору? Она уже обрела у него клыки, облачилась в доспехи, ощетинилась и проникала во все щели.
Он же, напротив, уподобился неуклюжему ребёнку: не умеет, не знает, махнул рукой.
Прикрывающий истину поцелуй стал его последней стеной.
А Нань И яростно сопротивлялась. Они целовались, губы и зубы впивались друг в друга, никто не хотел уступать, не желал отдавать позиций. У каждого свои мысли, но они были неразделимы.
В движении они задели стоявшую рядом вазу, та с грохотом разбилась о пол. В этот момент он наконец схватил её руку, его пальцы с силой впились в промежутки между её пальцами, крепко сцепив их.
С почти упрямым желанием доказать, что ладонь её пуста.
Он оторвался от её губ, прислонился лбом к её лбу, тяжело дыша. Эта тяжба из-за её нарушения правил наконец могла временно завершиться.
На миг воцарилась тишина.
Нань И опешила. Ей показалось, что этот поцелуй был странным — без требовательности, без двусмысленности, а скорее как умоляющая остановка. Он затыкал ей рот, не давая вырываться словам, раз за разом, пока в груди её не осталось ничего, и спрашивать было больше не о чём.
Только теперь она уловила исходящий от него лёгкий запах крови, на таком близком расстоянии он усилился, и она вдруг осознала: он, должно быть, пережил трудный день.
Ему тоже было нелегко.
Она подняла на него глаза. Он не знал, как выпутаться, медленно отступил на шаг, на второй, с виноватым видом глядя на разгром на полу.
Красные абрикосовые лепестки, белый фарфор — всё перемешалось.
Неизвестно почему, ей стало грустно.
Ранее, сидя у окна и ожидая его, она гадала, зачем он вдруг поставил в комнате ветку цветов — это было не в его стиле. Но ей это нравилось, весна наконец достигла и его.
Она присела на корточки, пытаясь спасти цветы. Подняла ветку, но лепестки оказались раздавленными, прилипли к полу с водой, собрать их было невозможно.
Его раздражение лишь росло, и наконец он произнёс:
— Я уберу, иди обратно.
Нань И не послушалась, сама собрала осколки фарфора в кучу, затем терпеливо, лепесток за лепестком, подбирала разбившиеся цветы.
Она не спрашивала больше, не давила на него, просто не хотела, чтобы и этот яркий цвет исчез так бесславно.
— Всё разбито вдребезги, какой смысл собирать?
— Мне нравится, не мешай мне, — глухо ответила она.
Се Цюэшань оттащил её:
— Я сказал, не надо — ничего не делай — уходи.
Она упрямо посмотрела на него:
— Давай сорвём ещё ветку.
Они несколько секунд молча стояли друг против друга. Он не шелохнулся, и Нань И сама вышла за дверь.
Се Цюэшань вздохнул. Она редко проявляла перед ним упрямство, тем более из-за ветки цветов — такой незначительной вещи. Но он смутно понимал, на что она нацелилась.
Она была слишком хороша, вызывая мягкость в сердце.
Его ноги всё же понесли его следом.
За дверью во дворике была невысокая стена, за ней — сад, через стену перевешивались несколько цветущих веток. Под лунным светом они безмятежно лежали на стене.
Увидев её под стеной, вставшую на цыпочки, чтобы сорвать ветку, но всё же не достающую, он опять, против своих принципов, уступил ей. Подошёл, естественным движением обхватил её и поднял в воздух.
Нань И вскрикнула от неожиданности, чувство невесомости заставило её инстинктивно закрыть глаза, а когда она открыла их, перед ней предстали цветущие ветви.
Она застыла, полулежа на Се Цюэшане, эта высота казалась ей опасной, но, попробовав пошевелиться, она почувствовала, что он держит её крепко и надёжно.
Она протянула руку, коснулась ветви, и на лице её неведомо откуда расцвела улыбка.
Позади — ночь, впереди — весна. В это мгновение она с трудом могла вспомнить, какой сейчас день.
Она позволила себе в этот миг забыть: забыть бушующие снаружи бури, забыть неискренние слова между ними, забыть все тёмные оковы.
Они оба были ворами, укравшими у этой весенней ночи крупицу красоты. Красоты, невыразимой словами, принадлежащей лишь им.
Она не сорвала ветку, а потрясла толстый сук, и лепестки посыпались дождём, падая на волосы, на одежду.
Пьянящий аромат цветов нёс в себе оттенок зелени, словно несозревшей сладости.
Она рассмеялась, наклонившись, спросила:
— Се Чаоэн, красиво?
Он поднял голову, будто глядя на цветы, будто глядя на неё.
— Угу, — ответил он.
Они вместе сбежали в самый маленький на свете рай, где весна устроила для них двоих дождь.
Он опустил её на землю, её мягкие руки легли ему на плечи.
Как будто неведомая сила вела её, она взяла его лицо в ладони и принялась внимательно, дюйм за дюймом, разглядывать. Как же он красив! В одной песне юэфу, что она когда-то заучивала, говорилось: «Скалы, что нагромоздились, подобны яшме, сосны, выстроившиеся в ряд, — изумруду. Муж прекрасен несравненно, во всём мире нет второго». Эти слова как нельзя лучше подходили для описания такого лица. Такой красивый мужчина, несомненно, мог бы быть любим многими, как же ей посчастливилось найти такое сокровище?
А, наверное, потому что он слишком свиреп, в глубине глаз его всегда словно только что растёртая тушь, готовая всё на своём пути втянуть во тьму.
Но сейчас в его глазах был свет, были цветы, была она.
Казалось, она проникла в его суть, но так и не смогла его разгадать. Как прошёл он сквозь те ночи, чтобы оказаться здесь? Сколько тайн ему приходится прятать во тьме?
Она сдалась, позволила той ночи поглотить себя. Быть близкими тоже хорошо, так будем же близки.
Она закрыла глаза и мягко прикоснулась губами к его губам.
В одно мгновение, словно вспыхнули огненные деревья и серебряные цветы (Огненные деревья и серебряные цветы (火树银花)— идиома, описывающая великолепие ночных фейерверков или иллюминации), словно все реки устремились к морю, словно три души и семь пневм (Три души и семь пневм (三魂七魄)— в традиционной китайской медицине и религии: три «души» (хунь), связанные с сознанием и духом, и семь «пневм» (по), связанные с телесными функциями и эмоциями) взметнулись к небесам и тут же вернулись на свои места.
Мир словно обрушился с грохотом, а он среди развалин ждал уничтожения, ждал нисхождения.
Она открыла дверь.
Его семь чувств и шесть страстей (Шесть страстей (六欲) — основные человеческие желания или страсти, связанные с органами чувств) были свалены там в беспорядке, покрытые пылью и прахом, а затем она вошла внутрь, и каждый её шаг пробуждал в нём боль, что он когда-то намеренно скрывал. Её приход был явной мукой, но он мог лишь утолять жажду отравой, находя в этом сладость. Ему было больно, так больно, что он больше не мог держаться один, и только тогда он осознал, что сам — лишь хрупкая бумажная оболочка, бренная плоть.
Поэтому он крепко обнял её, словно держался за единственное бревно, плывущее по бурному морю этого мира. Они целовались без всякой системы, будто две неопытные твари, сплетаясь, неуклюже выражая принятие друг друга.
Со двора в комнату, погрузившись в ложе.
Стол оттолкнули на пол, раздался грохот, что-то ещё упало, бесчувственно создавая шум.
Она то приходила в себя, то погружалась в туман, не могла вспомнить, как всё так вышло, всё было внезапно и так естественно.
Что такое земная любовь, она ещё не постигла, но прикрыла одну неразрешимую задачу другой.
Оказывается, она тоже бежала. Она лишь допрашивала его, но не была готова принять результат. Зачем ей нужно было знать, кто он такой? А узнав — что потом?
Ответ маячил где-то вдали, но сейчас было не время для размышлений.
Она чувствовала радость, сама не зная почему. Хотела быть ближе к нему, ещё ближе. Приближаясь к огню, она таяла и сгорала, этот неведомый доселе вкус сводил её с ума. Время стало рекой, остановившей своё течение, они вместе погружались в неясные границы.
В конце концов, это был непроницаемый ларец, хранящий его и её, и никто об этом не узнает. Она почувствовала задувающий снаружи ветер и невнятно пролепетала:
— Закрой дверь…
— Никто не придёт… — отмахнулся он от её слов, ему ли было думать о таких мелочах.
Но некое предчувствие, свойственное лишь неудачникам, некстати закралось в голову Нань И. Как будто ведомая неведомой силой, она открыла глаза и глянула.
Се Цюэшань вдруг почувствовал, как Нань И сильно толкнула его. Он не обратил внимания, схватил её за запястье, пытаясь остановить, но она, запаниковав, внезапно она пнула его и сбросила на пол.
Се Цюэшань шлёпнулся на пол в оцепенении.
Сначала он увидел на лице Нань И выражение крайнего смущения, затем проследил за её взглядом и обернулся. В дверях стояла госпожа Ганьтан с разинутым от изумления ртом, словно проглотившая сотню яиц.
Он нелепо сидел на полу, мозг отказывался работать.
Всем троим в тот момент было неловко до невозможности.
…
Незадолго до этого, как зажгли благовония, госпожа Ганьтан услышала, что Се Цюэшань вернулся в усадьбу. Хотя уже глубокая ночь, и между дворами редко ходят, она подумала, что в другой день его можно и не застать, и решила поговорить с ним наедине в это тихое время.
Поговорить о деле Нань И.
В последние дни она слышала в усадьбе пересуды, всякие скабрёзные темы, конечно, она не верила, но подумала, что раз Се Цюэшань не ладит с Чжан Юэхуэем, то вполне мог бы тайком строить козни, не давая Нань И снова выйти замуж. Поэтому, во-первых, хотела напомнить ему следить за своими словами и поступками, чтобы не давать повода для сплетен, а во-вторых, добиться его согласия на новый брак Нань И, чтобы он не ставил палки в колёса.
Но увидела эту потрясающую воображение сцену.
Она усомнилась, не ошиблась ли, и, не знаю что на неё нашло, нелепо повернулась, сделала несколько шагов, затем снова оглянулась.
Всё та же картина.
Ей захотелось бежать — это выходило за рамки того, с чем она могла справиться.
Она запнулась, споткнулась, поспешно вышла. У ворот двора её ждал Тан Жун, видя, что она идёт неуверенно, он доброжелательно протянул руку, чтобы поддержать.
Горячая ладонь мужчины коснулась её руки — в обычной ситуации это было бы естественно, но сейчас госпожа Ганьтан ощутила это как неслыханную дерзость, немедленно, словно увидев призрака, отшатнулась и отступила на несколько шагов.
Рука Тан Жуна застыла в воздухе, он не понимал, что произошло.
— Госпожа, что случилось? — его взгляд естественно устремился к жилищу Се Цюэшаня.
— Идём, — побелевшая госпожа Ганьтан потеряла достоинство и почти побежала прочь от этого места.
Нань И даже подумала, не сбежать ли ей этой же ночью. Ей было невыносимо стыдно, она не знала, как теперь жить в Вансюэу, как смотреть в глаза госпоже Ганьтан.
Её точно бес попутал, красота затмила разум. Теперь, придя в себя, она готова была рвать на себе волосы от досады.
Но Се Цюэшань сказал ей: раз уж увидели, что поделаешь, будем делать вид, будто ничего не было.
Он сдержал слово, на лице его уже не было паники, он даже помог Нань И поправить одежду, участливо спросил, не проводить ли её обратно. У этого человека вообще есть чувство стыда?
Нань И отказалась от его помощи и поклялась, что в ближайшем будущем не желает появляться с ним вместе. Она кое-как перелезла через стену обратно в свой двор и в тревоге дождалась рассвета. Когда служанка позвала её завтракать, она внимательно изучила выражение её лица, но ничего необычного не заметила. Похоже, ещё никто не знал…
Она хотела сослаться на недомогание, но, собрав волю в кулак, пошла. В столовой всё было как обычно, шумно и оживлённо.
На неё тоже никто не обратил внимания. Нань И забилась в угол, желая поскорее доесть, как вдруг следом в столовую вошёл Се Цюэшань.
Она тут же окаменела, сидя как на иголках, и мягкие паровые булочки вдруг стали твёрдыми, а нежная рисовая каша — клейким месивом, всё стало пресным и невкусным.
Госпожа Ганьтан взглянула на Се Цюэшаня, и лицо её мгновенно потемнело. За ночь раздумий она в своём сознании выстроила возможную версию событий.
Такое неслыханное дело не могло произойти без активного участия Се Цюэшаня!
Возможно, он даже принудил её.
Она пнула его табуретку и сказала:
— Для тебя завтрака не готовили.
Все были несколько ошеломлены, не понимая, с чего это госпожа Ганьтан с самого утра показывает Се Цюэшаню своё неудовольствие.
Се Цюэшань виновато улыбнулся, на этот раз проявив небывалое смирение.
— Ладно, вторая сестра, тогда я поем в управлении.
Удивительно, но столовая была не так велика, а взгляды этих троих каким-то чудом избегали друг друга.
Добавить комментарий