Река Цюйлин, огибающая город, несла с собой опавшие цветы, бурно устремляясь вперёд. Весенний дождь, тонкий как шелковые нити, окутывал каждого спешащего прохожего. Моросящий дождь был таким густым, что, протянув руку, словно и не ощущаешь капель, но весь покрываешься влажной дымкой.
Се Суйань стояла у моста, напрягая память, пытаясь вспомнить каждую мелочь в поведении Сюй Чжоу за последние дни.
Она не обращала особого внимания на необычные детали в эти дни, потому что каждый день проходил одинаково, она была в каком-то отупении, даже потеряла ощущение времени. В свободное время он любил заниматься живописью, и она смутно помнила, что в последние дни он писал сливу. Много бумаги испортил.
Кажется, она что-то ещё вспомнила… Он писал сливу. В этом не было ничего удивительного, учёные мужи часто предпочитали сливу, цветущую в суровом холоде. Он как-то вскользь упоминал, что когда они скрывались от преследования цижэньцев в горах Хугуйшань, то проходили мимо сливовой рощи. Тогда они лишь мельком взглянули и ушли, но если в будущем выдастся возможность, он хотел бы вернуться туда.
Он лишь вскользь обронил эту фразу, она же просто послушала, приняв за обычную беседу за чаем, даже не запомнив. Но теперь детали прояснились в памяти: она вспомнила, что когда он говорил это, в глазах его читалась тоска.
Как раз в квартале Тунцзи была переправа, ведущая к горам Хугуйшань… В сердце Се Суйань зародилось смутное предположение. Неужели он отправился в горы?
Се Суйань тут же решила идти в Хугуйшань, поручив Наньи остаться в городе наблюдать за обстановкой. Если она найдёт его, то подаст условный сигнал.
К счастью, Се Суйань угадала.
Сюй Чжоу только что ступил на горную тропу Хугуйшаня, как Се Суйань нагнала его и перехватила у беседки возле переправы.
Рядом с беседкой цвела персиковая яблоня, несколько веток нависали над крышей, лёгкий аромат цветов витал вокруг, смешиваясь с мелким дождём, становясь ещё изысканнее.
В горах весенние пейзажи были прекрасны, но красота оставалась неоценённой.
Они стояли друг против друга, оба молчали.
В конце концов, это был государь, и даже если в душе у Се Суйань клокотал гнев, внешне она не могла его проявить.
— Ваше Высочество, прошу вас вернуться со мной.
Сюй Чжоу был смущён, словно провинившийся ребёнок, но всё же упрямо выпрямился:
— Я ещё не хочу возвращаться.
Се Суйань глубоко вдохнула, с силой подавив рвущийся наружу гнев, и постаралась говорить спокойно:
— Ваше Высочество намерены вообще не возвращаться и остаться в горах дикарём?
— Всего на день.
— А что Ваше Высочество собирается делать?
— Разве у меня даже нет свободы делать то, что хочется?
— Знаете ли вы, что из-за вашего своевольного ухода в городе скольким людям пришлось переживать за вас?! — наконец не выдержала Се Суйань, повысив голос.
— Но меня же не обнаружили? Разве нельзя сделать вид, будто ничего не заметили, и дать мне один день?
— Один день? Знаете ли вы, что может случиться за один день? Чтобы доставить вас в город, погибли Пан Юй, погиб старший брат, погибли те храбрецы, которых мы даже не знали. А вы — хорошо, сами вернулись в Хугуйшань — словно боитесь, что цижэньцы ослепли и нужно самим к ним подставляться, да?
Все они были её близкими людьми, но она никогда не упоминала их перед ним, ибо это были её самые глубокие раны. Но сейчас, в приступе ярости, даже ради защиты их великого дела она должна была отчитать его.
Сюй Чжоу знал, что неправ, слушал укоры, опуская голову всё ниже.
В первое время в голове Сюй Чжоу часто рождались несбыточные фантазии. Мечтал, что в одночасье обретёт дарованную небом невероятную силу, богов сразит, будд повергнет, облачится в доспехи владыки, поведёт своих подданных пробивать путь через кровь и смерть, наведёт страх на все стороны света, восстановит небесное величие… Но эти грёзы постепенно разбивались, пока защищавшие его люди один за другим погибали, а он оставался бессилен. Он начал не понимать, почему Небо избрало именно такого, как он, быть государем.
Он недостаточно силён, не может защитить своих подданных. В этом — первородный грех государя.
Он чувствовал себя недостойным престола, каждое мгновение пребывая в тревоге. Между желанием что-то сделать и полной невозможностью сделать что-либо он был на грани разрыва.
— Да, всё это моя вина… Я не оправдал этих людей, — опустив глаза, тихо произнёс Сюй Чжоу, и в голосе его слышались даже отчаяние и готовность махнуть на всё рукой. — Если цижэньцы схватят меня, все обретут избавление.
Се Суйань на миг онемела, не находя слов. В ней смешались скорбь, гнев и бессилие — словно изо всех сил гребла она посреди реки, но обнаружила, что рядом сидящий не единомышленник, и лодка лишь кружится на месте.
Она не могла принять этого, в ней проснулось упрямство, она уставилась на Сюй Чжоу, лицо холодное как лёд:
— Повторите.
Сюй Чжоу не смотрел на Се Суйань, взгляд его был прикован к цветущим ветвям за её спиной:
— Я сказал: даже если меня схватят, я умру, вы найдёте кого-нибудь похожего на меня, назовёте его Сюй Чжоу, возведёте на престол — разве не выйдет то же самое?
Что за дерзкие слова? Как он осмелился такое сказать?
Се Суйань, охваченная гневом, влепила Сюй Чжоу пощечину.
— Тогда давайте просто истребим старых сановников, создадим новую династию! В конце концов, земля та же, люди те же, какая разница, кто будет хозяином? Ради чего тогда мы ещё боремся?! — Все уступайте, все идите на компромиссы, кости первыми ослабли, как потом подниматься?!
Се Суйань вовсе не сдерживала силу удара, Сюй Чжоу опешил. В голове гудело, но её слова отдавались в сознании без искажений, оглушительно.
Кругом стояла тишина, он чувствовал жгучую боль в щеке, кровь прилила к голове, но эта боль прояснила сознание, затуманенные чувства стали яснее, и он вдруг ощутил свежесть воздуха, смешанного с запахом земли и молодых побегов. Казалось, каждая травинка и деревце на этих землях в этот миг беззвучно смеялись над ним.
Ему было невыносимо стыдно.
Он позволил той части себя, что была обычным человеком, первой сломаться. Он знал, что это не его личная тюрьма, а тюрьма для всех.
Все они были фигурами на шахматной доске по разные стороны реки Чу, пешки, слоны, ладьи, кони и пушки сменяли друг друга, шли вперёд, один за другим, а полководец, пусть и запертый на крошечном пространстве, решал исход всей партии. Пока не останется последний боец, он должен твёрдо держаться на своей позиции.
Поднебесная делится и объединяется, династии однажды рушатся, жизнь человека длится всего несколько десятков лет, всё, к чему так страстно стремятся, в конце концов обратится в прах и пепел. Но это не значит, что всё, совершаемое сегодня, бессмысленно. Потомки будут следовать примеру, будут судить, будут сверять свою жизнь по моральному стержню предков.
Человек живёт день за днём, но также живёт и одним этим днём.
То, что они готовы защищать ценою жизни, — это порядок, дух. Важнее всего, чтобы сановники хранили верность долгу, а государь следовал путём правителя. Его подданные видят в нём не просто символ, они молят, чтобы он стал хорошим государем, возвращающим утраченные земли пядь за пядью.
Всё это может казаться эфемерным, но достаточно, чтобы объединить сердца простого народа Поднебесной.
Он не знал, сколько простоял в молчании, но почему-то вспомнил, как в детстве тайком подбегал к залу утренних аудиенций, подсматривая, как внутри рядами стоят сановники, а государь восседает на высоком троне, в торжественной и строгой обстановке. И однажды… эта сцена повторится. Он больше не ребёнок за дверью, он должен шаг за шагом взойти на вершину гор, даже если под ногами будут лежать кости сановников, идти вперёд, а затем поведать миру, что происходило во тьме.
Однако, видя, что Сюй Чжоу долго молчит, Се Суйань внешне продолжала упрямо держаться, но гнев понемногу угас, и в сердце зашевелилось беспокойство. Как же она могла ударить государя?.. Ей стало жаль… Как теперь выпутаться?
В этот момент Сюй Чжоу внезапно поднял глаза. Се Суйань вздрогнула, подкосились колени, она собралась пасть на колени с просьбой о прощении — нужно было сначала дать государю возможность сохранить лицо.
— Я был не прав.
— Я была не права.
Они произнесли это одновременно и оба опешили.
Сюй Чжоу наклонился, чтобы помочь Се Суйань подняться, и серьёзно сказал:
— Если ты ещё раз преклонишь передо мной колени, мне и впрямь будет некуда деваться от стыда.
Се Суйань удивилась, не ожидая, что в столь щекотливой ситуации Сюй Чжоу сам извинится первым. На грубость она отвечала грубостью, на мягкость — смягчалась, и на лице её появилось чувство вины.
Она тоже понимала: три месяца заточения в одном месте подобны тюрьме, любой человек может сойти с ума, и то, что Сюй Чжоу сдерживался до сегодняшнего дня, было уже большим достижением.
Поднявшись, Се Суйань уже говорила намного мягче:
— Что бы Ваше Высочество ни задумали, я составлю вам компанию. Но до наступления темноты мы должны вернуться в Вансюэу.
Взгляд Сюй Чжоу медленно вернулся к Се Суйань, в глазах его смешались чувства, словно он колебался, говорить или нет. Долго молчав, он наконец тихо объяснил причину сегодняшнего поступка:
— Сегодня праздник Холодной пищи. Я хотел найти сливовую рощу и воздвигнуть для Пан Цзысюя кенотаф (Кенотаф (衣冠冢) — символическая могила, в которой нет тела, только одежда или личные вещи покойного.)… Он погиб в пустынной степи, никто не сжёг для него погребальных денег, и я не знаю, нашёл ли он дорогу в мир иной.
Се Суйань открыла рот, но словно потеряла голос, не в силах издать ни звука.
Несколько дней назад Сун Мучуань тайно передал ей секретное послание. В нём говорилось, что тогда Се Цюэшань похоронил останки Пан Юя в сливовой роще в горах Хугуйшань, и он собирается отправиться туда, чтобы почтить его память. Если она тоже желает, он найдёт способ устроить встречу.
Но Се Суйань сделала вид, что не видела письма, и не ответила. Она не хотела поминать Пан Юя, эти обряды заставляли её признать, что он действительно умер, а она просто не желала с этим мириться.
Однако слова Сюй Чжоу пробудили в Се Суйань мысль: а что, если… душа усопшего всё ещё бродит, ожидая их?
Пан Юй, видишь ли ты чистосердечие государя?
…
В горах Хугуйшань была лишь одна сливовая роща. Сейчас цветы сливы уже осыпались, лепестки покрывали землю, нижний слой уже истлел, а только что опавшие ещё сохраняли свежесть.
Новые следы слёз ложатся на старые, разбитое сердце вспоминает разбитое сердце.
На маленьком холмике стояла новая стела, на ней были высечены лишь иероглифы «Могила дорогого друга», без имён. Незадолго до этого здесь уже кто-то побывал, сорную траву перед могилой выпололи, поставили новый кувшин вина.
Сюй Чжоу принёс свиток с изображением ветки сливы и опустил его в жаровню для сожжения.
Пан Юй был лучшим человеком во всей Поднебесной. Он получил приказ сопровождать его, они познакомились лишь в прошлом году. Изначально он привёл с собой отряд в сотню человек, но по пути бегства цижэньцы часть уничтожили, часть захватили в плен, и в конце осталась лишь горстка уцелевших военачальников. Когда он уже терял надежду, именно Пан Юй вывел его из кромешной тьмы на узкую тропинку к свету.
Наедине он был мягким человеком, сочувствовал его страхам, часто беседовал с ним.
Пан Юй откровенно признавался, что его любовь к сливе — лишь следование моде. Давным-давно у него было два друга, чьи стихи, воспевающие сливу, могли разнестись по всему Бяньцзину, стоило им лишь написать их. В литературном таланте он немного уступал, ночи напролёт при свете лампы сочинил сотню стихов о сливе, выбрал лучший, но всё равно не мог сравниться с ними.
Но он не чувствовал обиды. Потому что на самом деле больше сливы ему нравилась та девушка.
Он был благородным мужем, расцветшим надеждой среди сурового холода. Благородный муж любит и одного человека, и всё сущее, благородный муж подобен сливе.
Они оба молчали, в тишине было слышно, как языки пламени лижут бумагу. Спустя долгое время Сюй Чжоу взглянул искоса: по лицу Се Суйань беззвучно текли слёзы.
На сердце у него стало горько, и слёзы, что он так долго сдерживал, тоже покатились.
— Се Сяолю, ты мне… немного не нравишься.
Се Суйань очнулась, слегка опешив.
— Ты непременно должна была занять место Пан Юя… И каждый раз, видя тебя, я вспоминаю о нём.
Се Суйань вытерла слёзы и упрямо сказала:
— Тогда я буду неотступно следовать за тобой, чтобы ты каждое мгновение помнил о нём, помнил о тех, кто погиб за тебя. Они — призраки, которых ты обязан нести на своих плечах, пока не станешь хорошим государём.
Добавить комментарий