Их новый дом на Малабарском холме был полностью отрезан от остального мира. Холм представлял собой скалистый мыс в южной части острова Бомбей; его венчали прекрасные дома, многие из которых более походили на дворцы. В самой высокой его точке, особняком, высилась суровая башня. То была Башня Молчания, где последователи Зороастра оставляли своих усопших.
По другую сторону от этого внушающего трепет места, неподалеку от пальмового леса, спускавшегося волнами к подножию холма, стоял одинокий дом, который все называли «Причудой Моргана». Его строитель вернулся в Англию десять лет назад, разоренный и больной, и с тех пор дом пустовал. Именно в это жилище майор Леонуэнуш привез свою молодую жену.
Первый владелец обожал птиц и выстроил дом так, чтобы им было в нем вольготно. Молодожены тут же окрестили его «Птичником». В доме было всего два этажа. Нижний состоял из каменных колонн, соединенных ажурными проволочными сетками, в узоры которых были вплетены персидская роза и буддийский лотос. Большинство редких птиц, когда-то живших здесь, давно исчезли, но кое-кто остался: сурук — алогрудка с дивным голосом, майна — яванский воробей, бульбуль — индийский соловей и зина — задиристая коричневая птичка в красную крапинку. Верхний этаж был сработан из мелкослойного тика, и его опоясывал балкон с искусной резьбой. Восточную часть дома венчала башня, откуда открывался самый широкий и живописный вид на всем острове.
Дом строили не только для птиц, но и для деревьев. Гигантский баобаб, стоявший здесь, возможно, столетиями, бережно сохранили: в обоих этажах и в крыше для него оставили проемы. Из-за этого казалось, будто дом вырос вокруг дерева. Весь первый этаж зарос сорняками и превратился в настоящие джунгли. Садовник предупреждал Анну, что там полно всяческих гадов, но она не видела их, пока однажды утром заклинатели змей не выманили из зарослей нескольких огромных кобр.
Комната в башне стала любимой гостиной четы Леонуэнуш. Обставлена она была просто: стол, несколько стульев (в основном плетеных), пара соф и персидский ковер; на окнах и дверях висела газовая сетка от мошкары и москитов. Весь остальной дом отличался такой же умеренностью. Ни штор, ни жалюзи, ни ковров. Полы и стены были выкрашены в приглушенные тона.
Чтобы содержать это непритязательное хозяйство, требовалась целая армия слуг, и ни один из них не желал делать ничего сверх своих прямых обязанностей. Кхансамах, дворецкий-индус, должен был следить за порядком, но он неизменно поднимал бунт, если «мемсаиб» хотела, чтобы дело было сделано по ее вкусу, а не по его. Повар напивался всякий раз, когда на обед ждали гостей, а его помощник принимался музицировать именно тогда, когда хозяева отходили ко сну. Фонарщик трижды за три месяца отпрашивался похоронить мать. Были еще айя — горничная, дхоби — прачка, бхисти, который только и делал, что наполнял водой ванны; джару-вала, который каждое утро подметал дом и двор, после чего исчезал до следующего дня; а также кучер, грум и портной. Анна не прочь была бы сократить их число, но едва она заговаривала об этом, ей в лицо бросали слово «дастур» — обычай, и все слуги объединялись, заставляя ее оставить всё как есть.
Помимо слуг был еще учитель, пандита по имени Говинд, который приходил утром и вечером обучать их санскриту и хиндустани.
Служба майора Леонуэнуша была связана с разъездами, и молодые супруги посещали один индийский город за другим. В те дни, когда они не путешествовали, они учились или осматривали бесконечные достопримечательности Бомбея. Жизнь была насыщенной и полной.
Однажды они отправились узнать свою судьбу к знаменитому старому огнепоклоннику и астрологу. Устроить это было непросто. В конце концов помог знакомый парс их соседа-англичанина. Старый жрец не принимал чужестранцев, пока за них не замолвил слово единоверец.
Они выехали около шести вечера и после долгого пути через квартал парсов остановились перед высоким ветхим деревянным зданием. Балкон, подпираемый шаткими столбами, нависал над улицей; под ним рос небольшой садик из трав. Сосед-англичанин, часто бывавший здесь, провел их через сад и по деревянной лестнице в коридор. Он постучал в очень старую, приоткрытую дверь, и слабый голос пригласил их войти. Через мгновение они предстали перед жрецом. Тот не шелохнулся, не проронил ни слова и даже не поднял на них глаз.
Старый слуга-эфиоп жестом велел им сесть на подушки и подождать, пока хозяин закончит вечернюю молитву. Они молча опустились на места. В центре убогой комнаты стоял треножник, а на нем — круглая глиняная лампа, наполненная кокосовым маслом, в которой горели семь фитилей. Перед ней стоял жрец в длинном поношенном одеянии, ниспадавшем до его изможденных стоп. Его губы шептали молитву, а тонкие пальцы перебирали священную нить — мистический символ его веры. Отражение какого-то внутреннего света делало его бледные черты сияющими. Зрители чувствовали не столько его невероятную старость, сколько исходящее от него безмятежное и прекрасное спокойствие.
Пол был выстлан грубо отесанными досками. С одной стороны громоздились старые пергаменты; горшки, лампы, вазы, цветы, шали, ковры и расшитые шелковые подушки лежали на полу в живописном беспорядке. Эфиоп, выглядевший почти таким же древним, как и его господин, ухмылялся белым гостям из своего угла, не скрывая отсутствия почти всех зубов.
Закончив молитву, жрец снял длинную робу и темную коническую шапку, облачившись в серый кафтан и ермолку, из-под которой выбились редкие седые пряди. Он повернулся к англичанину, ласково взял его за руки и трижды поднес их к своему лбу в знак приветствия. То же он проделал и с молодыми людьми, после чего уселся побеседовать.
Спустя час они решились попросить его составить их гороскопы. Он тут же поднялся, словно польщенный просьбой, и живо повел их по переходу и старой лестнице в маленькую комнатку. Сверху она была открыта небу благодаря хитроумному люку, который закрывали в дождь. В углу стояла скамья. В центре комнаты находился вращающийся круглый стол, расписанный странными иероглифами, а рядом — табурет о трех ножках.
Как только гости уселись, жрец достал из-под стола доску, расчерченную красными и черными клетками, и кусок мела. Он взял тусклый роговой фонарь из ниши в стене и поставил его на стол. Затем он обратился к Анне и на хиндустани подробно расспросил ее о дне, годе и часе ее рождения. Все данные он заносил знаками и цифрами в клетки своей необычной доски.
Это заняло немало времени: временами он колебался, стирал написанное и переносил знаки в другие клетки. Закончив свои расчеты, он принялся сравнивать их с иероглифами на вращающемся столе, с величайшим тщанием изучая положение звезд. Затем он поднял бледное лицо, переводя взгляд с клочка неба в люке на знаки на столе. Звезды, правившие при рождении Анны, явно были неблагосклонны. Он предсказал ей множество смертей среди близких и друзей, долгие и тяжкие разлуки с любимыми за морями и океанами. Но в конце смягчил пророчество, пообещав долгую жизнь, счастливую старость и многочисленное потомство — до правнуков и праправнуков.
Затем он предсказал будущее ее мужу, и оно оказалось еще менее завидным: тень одной из великих планет пересекала его путь в зрелые годы. Старый жрец покачал головой.
— Но если вы переживете это, — заключил он, — то доживете до глубокой старости в счастье и достатке, в окружении внуков.
На английскую чету произвели впечатление не столько слова астролога, сколько его непоколебимая вера в собственное толкование звезд. Его седые пряди, серьезное чело, глубокий созерцательный взгляд — всё это поражало. Казалось, голова его полна звездных тайн, а сердце хранит скрытые предначертания человеческих судеб.
Они ехали обратно в теплую южную ночь в полном молчании. Каждый был погружен в свои думы — немного забавные, немного снисходительные, и всё же каждый был глубоко впечатлен. Они и не догадывались, что всего через несколько лет всё предсказанное стариком начнет сбываться.
Добавить комментарий