Раджу потерял счет времени в этих заботах — дни были похожи один на другой и всегда заполнены делами. Прошло несколько месяцев (а может, и лет). Он отсчитывал времена года по особым вехам: вот жатва в январе, когда ученики приносят ему сахарный тростник и джаггери, сваренный с рисом; когда несут сладости и фрукты — значит, наступил тамильский Новый год; к празднику Дашара приносят лишние лампы и зажигают их, и женщины все девять дней хлопочут, украшая колонный зал цветной бумагой и мишурой; а на Дипавали ему дарят новую одежду и петарды, и он устраивает для детей особый вечер и запускает фейерверки. Так он вел грубый счет времени от начала года до его конца, через сезоны солнца, дождей и туманов. Он отсчитал три цикла, а потом сбился. Он понял, что календарь ему ни к чему.
Борода его теперь касалась груди, волосы закрывали спину, а на шее он носил четки. Глаза его светились мягкостью и состраданием, из них исходил свет мудрости. Деревенские жители приносили ему столько всего, что он потерял интерес к накоплению. В конце дня он раздавал всё, что у него было, собравшимся. Ему приносили огромные гирлянды хризантем, корзины лепестков жасмина и роз. Он отдавал их женщинам и детям.
Однажды он запротестовал, сказав Велану: «Я бедный человек, и вы бедные люди; зачем вы даете мне всё это? Перестаньте». Но остановить это было невозможно; им нравилось приносить ему дары. Прихожане стали звать его Свами, а место, где он жил, — Храмом. Это вошло в привычку. «Свами сказал то-то и то-то» или «Я иду в Храм». Люди так полюбили это место, что побелили стены и нанесли на них красные полосы.
В первой половине года шли вечерние дожди — шумные, в сопровождении громовых раскатов; позже дожди стали тише, они мерно постукивали по крыше. Но никакой дождь не пугал собравшихся. Люди приходили, укрываясь огромными бамбуковыми циновками, зонтами или кокосовыми листьями. В сезон дождей в зале становилось теснее, так как люди не могли выходить во внутренний двор. Но это делало собрания уютными, интересными и прохладными; а шум дождя, свист ветра в деревьях и разлившаяся река (из-за чего детей приходилось нести на плечах и переходить воду только вброд) придавали встречам особое очарование. Раджу любил это время года за зелень повсюду и за игру облаков в небе, за которой он наблюдал сквозь колонны.
Но в конце года он вдруг заметил, что небо не затягивается тучами. Лето словно продолжалось. Раджу спросил:
— Где же дожди?
Велан помрачнел.
— Первые дожди совсем не пришли, Свамиджи; просо, которое мы должны были уже собрать, всё выгорело на корню. Это большая беда.
— Тысяча саженцев бананов погибла, — добавил другой. — Если так пойдет и дальше, кто знает, что будет?
Лица их были полны тревоги.
Раджу, как всегда, в роли утешителя, произнес примирительно:
— Такое случается; не стоит слишком переживать. Будем надеяться на лучшее.
Но люди начали спорить:
— Знаете ли вы, Свамиджи, что скот, уходя на пастбище, рыщет в грязи и пыли и возвращается ни с чем — травы нет совсем?
У Раджу находилось доброе слово на каждую жалобу. Люди уходили удовлетворенные. «Вам виднее, мастер», — говорили они на прощание. Раджу приметил, что теперь, чтобы добраться до воды для омовения, ему приходится спускаться на три ступени ниже. Он встал у края и посмотрел вдаль. Его взгляд скользнул влево, туда, где река петляла к горным цепям Мемпи, к своему истоку, куда он часто водил туристов. Крошечный бассейн, едва ли в сто квадратных футов, с маленьким алтарем — что же там случилось, почему река здесь так обмелела? Он заметил, что берега стали шире, обнажилось больше камней, а склон на той стороне стал казаться выше.
Вскоре появились и другие знаки. На празднике Урожая не было привычного ликования.
— Сахарный тростник совсем засох; с трудом наскребли вот этот кусочек. Пожалуйста, примите.
— Отдайте детям, — сказал Раджу. Дары становились всё скромнее.
— Астролог говорит, что в следующем году дожди придут очень рано, — заметил кто-нибудь. Разговоры только и были, что о дожде. Люди слушали наставления и философию лишь вполсила. Они сидели вокруг, делясь страхами и надеждами. «Правда ли, Свами, что самолеты разгоняют облака и поэтому нет дождя? Слишком много их в небе». «Правда ли, Свами, что в высыхании туч виноваты атомные бомбы?». Наука, мифология, прогнозы погоды, добро и зло — всё связывалось с дождем. Раджу объяснял всё как мог, но видел, что ответы не успокаивают их умы.
Он постановил:
— Вы не должны слишком много думать об этом. Бог дождя иногда подшучивает над теми, кто одержим мыслями о нем. Как бы вы себя чувствовали, если бы кто-то твердил ваше имя день и ночь напролет?
Они оценили юмор этой аналогии и разошлись. Но ситуация накалялась так, что никакие утешения не помогали. Происходило нечто на ином уровне, неподвластном воле человека. Скот перестал давать молоко; у быков не хватало сил тянуть плуг; овцы стали выглядеть жалко — облезлые, с торчащими тазовыми костями.
Колодцы в деревнях пересыхали. Толпы женщин с кувшинами приходили к реке, которая стремительно сужалась. С утра до ночи они шли волнами и забирали воду. Раджу наблюдал, как они проходят чередой по возвышенности напротив — живописно, но без того спокойствия, что присуще картинам. У источника они ссорились за очередь; в их голосах слышались страх, отчаяние и плач.
Земля сохла на глазах. На тропинке нашли мертвого буйвола. Эту новость принес Свами рано утром Велан. Он стоял над спящим Раджу и сказал:
— Свами, я хочу, чтобы вы пошли с нами.
— Зачем?
— Скот начал дохнуть, — ответил он с тихим смирением.
«А я-то что могу сделать?» — хотел было спросить Раджу, садясь в постели. Но сказать такое он не мог. Он произнес мягко:
— О нет, не может быть.
— Буйвола нашли мертвым на лесной тропе за нашей деревней.
— Ты видел его сам?
— Да, Свами, я иду оттуда.
— Не может быть всё так плохо, Велан. Наверное, он пал от какой-то другой болезни.
— Пожалуйста, пойдемте и посмотрите, и если вы скажете нам, почему он умер, нам станет легче. Такой ученый человек, как вы, должен взглянуть и сказать.
Люди явно теряли голову. Наступала фаза кошмара. Свами так мало смыслил в скоте — живом или мертвом, — что его поход к туше был бесполезен, но раз они просили, он велел Велану подождать и пошел с ним. Деревенская улица казалась безлюдной. Дети играли в дорожной пыли, потому что учитель уехал в город с прошением о помощи к властям, и школа была закрыта. Женщины сновали с кувшинами на головах. «Едва нацедила полкувшина сегодня», — говорили некоторые. «Куда катится мир? Вы должны указать нам путь, Свами».
Раджу лишь поднял руку и помахал ею, словно говоря: «Мир вам; всё будет хорошо; я договорюсь с богами». Небольшая толпа последовала за ним и Веланом к лесной тропе, повторяя одно и то же. Кто-то сообщил о еще более страшных событиях в соседней деревне: вспыхнула холера, гибнут тысячи, и так далее; остальные цыкнули на него как на паникера. Раджу почти не слушал этот лепет.
Вон он лежал за деревней, на грубой тропе, ведущей в лес, — буйвол, у которого выпирали кости. Вороны и коршуны, уже кружившие поблизости, взлетели при приближении людей. Стоял тошнотворный запах, и с тех пор Раджу стал связывать этот сезон именно с ним. Утешениями тут было не помочь. Он прижал край одежды к носу и некоторое время созерцал тушу.
— Чей он был? — спросил он.
Люди переглянулись.
— Не наш, — сказал кто-то. — Из соседней деревни.
Это принесло некоторое облегчение. Если из соседней — значит, беда еще далеко. Любое объяснение, любая зацепка служили теперь утешением.
— Он ничей, — сказал другой. — Похож на дикого буйвола.
Это было еще лучше. Раджу обрадовался возможности иных трактовок. Он добавил, вглядываясь:
— Должно быть, его укусил ядовитый насекомый.
Это было успокаивающее объяснение, и он повернул назад, стараясь не смотреть на голые ветви деревьев и землю, покрытую белесой грязью без единого ростка зелени.
Это толкование от Свамиджи понравилось публике. Оно принесло им несказанное облегчение. Напряжение спало. Когда скот загоняли на ночь, на него смотрели уже без прежней тревоги. «Травы кругом хватит», — говорили они. «Свами говорит, что буйвол пал от ядовитого укуса. Он знает». В поддержку этой версии рассказывали множество историй о гибели животных по таинственным причинам. «Есть змеи, которые кусают прямо в копыто». «Есть муравьи, чей укус смертелен для зверя».
Но мертвый скот стали находить то тут, то там. Земля при пахоте превращалась в облако мелкой пыли. Запасы зерна с прошлого года почти во всех домах истощились. Деревенский лавочник задирал цены. Когда люди просили меру риса, он требовал четырнадцать анн. Один человек не выдержал и ударил его по лицу. Лавочник выскочил с тесаком; сочувствующие ударенному собрались перед лавкой и ворвались внутрь. Родственники лавочника прибежали ночью с ломами и ножами и напали на другую группу. Велан и его люди тоже схватились за топоры и ножи. Воздух наполнился криками и проклятиями. Остатки сена подожгли, и темная ночь озарилась пламенем. Раджу слышал крики, доносившиеся в ночи, а затем увидел зарево за холмом. Всего несколько часов назад всё казалось мирным. Он покачал головой, говоря себе: «Деревенские люди не умеют жить в мире. Они становятся всё более взвинченными. Такими темпами мне придется искать новое место». Он лег спать, не в силах больше интересоваться их делами.
Но новости принесли ему рано утром. Брат Велана рассказал ему, пока тот еще пребывал в полудреме, что у Велана проломлен череп и ожоги, и перечислил пострадавших женщин и детей. Они собираются напасть на ту группу сегодня ночью.
Раджу был поражен тем, как развиваются события. Он не знал, чего от него ждут: благословить их поход или предотвратить его. Лично он считал, что лучшим выходом для них было бы перебить друг друга. Это отвлекло бы их от засухи. Ему было жаль Велана.
— Он сильно ранен? — спросил он.
Брат Велана ответил:
— Да нет. Так, порезали тут и там, — словно он не был доволен количеством отметин.
Раджу раздумывал, не навестить ли Велана, но почувствовал чудовищное нежелание двигаться. Если Велан ранен, он поправится; вот и всё. К тому же описание брата, правдивое оно или нет, вполне укладывалось в его планы. Спешить к Велану не стоило. Он боялся, что если это войдет в привычку, его не оставят в покое — у деревенских всегда найдется повод его позвать. Он спросил брата Велана:
— А ты-то как уцелел?
— О, я тоже там был, но меня не задели. Если бы задели, я бы десятерых положил. Но брат мой, он был неосторожен.
«Худой как щепка, а говорит как великан», — подумал Раджу и посоветовал:
— Скажи брату, пусть приложит куркуму к ранам.
По тому, как буднично говорил этот парень, Раджу закралась мысль: а не сам ли он ударил Велана сзади? В этой деревне всё казалось возможным. Все братья здесь судились друг с другом; и в нынешней кутерьме любой мог сделать что угодно.
Брат Велана поднялся, чтобы уйти. Раджу сказал:
— Передай Велану, пусть лежит в постели.
— О нет, мастер. Как он может лежать? Он идет с нами сегодня ночью и не успокоится, пока не сожжет их дома.
— Это неправильно, — сказал Раджу, раздраженный этой воинственностью.
Брат Велана не отличался большим умом. Это был юноша лет двадцати одного, полудурок, выросший на иждивении в доме Велана — еще одно испытание в жизни того. Дни он проводил, выгоняя деревенский скот в горы на пастбище: собирал коров по домам на рассвете, гнал их к склонам, присматривал за ними и возвращал вечером. Весь день он прохлаждался в тени дерева, съедал комок вареного проса, когда солнце стояло в зените, и ждал, когда оно склонится к западу, чтобы гнать стадо домой. Ему почти не с кем было поговорить, кроме коров, и он общался с ними на равных, не скупясь на ругательства в адрес их родословной. Любым днем в лесной тишине можно было услышать, как холмы отзываются на отборную брань, которой он осыпал животных, понукая их палкой. Считалось, что для этой задачи он вполне подходит, и каждый дом платил ему по четыре анны в месяц. Более ответственных дел ему не доверяли. Он был одним из тех немногих в деревне, кто никогда не навещал Свамиджи, предпочитая спать дома после работы. Но сейчас он пришел — почти впервые. Остальные были заняты подготовкой к драке, а засуха ударила и по его заработку: никто не видел смысла платить идиоту четыре анны в месяц за то, чтобы он гонял скот нюхать сухой песок.
Пришел он сюда утром не потому, что кто-то послал его со словом к Свамиджи, а просто потому, что ему нечего было делать и он вдруг решил, что нелишне будет заглянуть в храм и получить благословение Свами. Драка была последним, о чем жители хотели бы поведать Свами, хотя, закончив её, они могли бы изложить ему смягченную версию. Но этот парень принес новость по своей инициативе и оправдывал их действия:
— Но, Свами, зачем они порезали лицо моему брату? — добавил он угрюмо. — Разве можно оставлять их безнаказанными?
Раджу терпеливо убеждал его:
— Вы же первыми ударили лавочника, верно?
Парень понял это буквально:
— Я не бил лавочника. Тот, кто его бил, был… — Он назвал несколько местных имен.
Раджу был слишком утомлен, чтобы поправлять его. Он просто сказал:
— Это нехорошо; никто не должен драться. — Он чувствовал, что не в силах читать лекцию об этике мира, и лишь повторил: — Никто не должен драться.
— Но они дерутся! — спорил парень. — Они приходят и бьют нас. — Он замолчал, обдумывая слова, и добавил: — И скоро они нас убьют.
Раджу заволновался. Ему не нравилась эта суматоха. Она могла нарушить уединение этого места и привлечь полицию. Он не хотел, чтобы кто-то чужой появлялся в деревне. Раджу вдруг начал думать решительно. Он схватил парня за руку выше локтя и сказал:
— Иди и скажи Велану и остальным, что я не хочу, чтобы они так дрались. Я скажу им, что делать, позже.
Парень приготовился было повторить свои аргументы, но Раджу нетерпеливо перебил:
— Не болтай. Слушай, что я говорю.
— Да, мастер, — пробормотал парень, напуганный этой внезапной горячностью.
— Передай брату немедленно, где бы он ни был, что пока они не станут паиньками, я не буду есть.
— Есть что? — спросил парень, вконец озадаченный.
— Скажи, что я не буду есть. Не спрашивай что. Я не буду есть, пока они не исправятся.
— Исправятся? Где?
Это было явно выше понимания парня. Он хотел снова спросить «Есть что?», но смолчал от страха. Глаза его расширились. Он не мог связать драку и еду этого человека. Ему хотелось только вырваться из этой железной хватки. Ему показалось, что он зря пришел сюда один — бородатое лицо, придвинутое так близко, пугало его. Вдруг этот человек его самого съест? Он отчаянно захотел убраться прочь.
— Хорошо, господин. Я сделаю, — сказал он, и как только Раджу отпустил его, он вылетел вон, мигом пересек пески и скрылся из виду.
Он запыхался, когда вбежал к старейшинам деревни. Они торжественно сидели на платформе в центре деревни, обсуждая дожди. Вокруг древнего дерева пипал была выстроена кирпичная платформа, у корней которой стояло несколько каменных фигурок божеств, обильно смазанных маслом. Это было подобие ратуши для Мангалы. Здесь всегда было тенисто, прохладно и просторно; на одной стороне мужчины обсуждали местные проблемы, на другой отдыхали женщины с корзинами на головах; дети гонялись друг за другом, а деревенские собаки мирно спали.
Здесь и сидели старейшины, обсуждая дождь, сегодняшнюю драку и стратегию. У них всё еще были сомнения насчет похода. Как Свами посмотрит на это, станет ясно позже. Он мог и не одобрить. Лучше не идти к нему, пока сами не решат, что делать. То, что та группа заслуживает кары, сомнений не вызывало. Среди говорящих было немало людей в синяках и порезах. Но они боялись полиции; помнили прошлый раз, когда случилась междоусобица, и правительство выставило полицейский пост почти на постоянной основе, заставив жителей кормить их и оплачивать их содержание.
В этот военный совет и ворвался брат Велана. Атмосфера накалилась.
— Что случилось, брат? — спросил Велан.
Парень остановился, чтобы перевести дух. Его схватили за плечи и встряхнули, отчего он запутался еще больше, начал лепетать и наконец выдал:
— Свами… Свами больше не хочет еды. Не носите ему еду.
— Почему? Почему?
— Потому что… потому что дождя нет. — И вдруг, вспомнив про драку, добавил: — И драться нельзя, говорит.
— Кто тебя просил туда идти? — властно спросил его брат.
— Я… я не шел, но когда я… оказался там, он меня спросил, и я рассказал…
— Что ты ему рассказал?
Парень внезапно стал осторожным. Он знал, что его взгреют, если он признается, что сболтнул про драку. Ему не нравилось, когда его хватают за плечо — вообще, он не любил, когда его как-либо трогают; но там Свами сжимал его локоть и касался бородой лица, а здесь эти люди терзали его плечо. Он пожалел, что вообще во всё это ввязался. Лучше было держаться от них подальше. Они ему плечо вывернут, если узнают, что он донес мастеру о драке. Поэтому он решил выкрутиться как мог. Он захлопал глазами. Они снова потребовали:
— Что ты ему сказал?
— Что дождя нет, — брякнул он первое, что пришло в голову.
Они похлопали его по голове и презрительно бросили:
— Тоже мне, пророк, новости принес! Будто Свами до этого не знал.
Раздался смех. Парень тоже глупо заулыбался, пытаясь замять неловкость.
Тут он вспомнил про поручение и решил, что лучше о нем сказать, иначе святой человек может узнать и наложить на него проклятие. И он выдал, возвращаясь к началу:
— Он не хочет еды, пока всё не наладится.
Он произнес это так торжественно и веско, что они спросили:
— Что именно он сказал? Повтори точно.
Парень на мгновение задумался и выдал:
— «Скажи брату, чтобы больше не носил мне еды. Я не буду есть. Если я не буду есть, всё наладится; и тогда всё будет хорошо».
Они уставились на него в недоумении. Он улыбнулся, польщенный вниманием. Старейшины погрузились в раздумья.
И тут один из них сказал:
— Мангала — благословенная земля, раз среди нас такой человек, как Свами. Никакая беда не коснется нас, пока он с нами. Он как Махатма. Когда Махатма Ганди обходился без еды, сколько всего произошло в Индии! Это человек такого же рода. Если он будет поститься, пойдет дождь. Из любви к нам он берет это на себя. Это точно принесет дождь и поможет нам. Когда-то один человек постился двадцать один день и вызвал ливень. Только великие души берут на себя такие задачи…
Атмосфера наэлектризовалась. Они забыли о драке, о своих бедах и дрязгах. Деревня зашевелилась. Всё остальное казалось теперь неважным.
Кто-то принес весть, что выше по течению нашли мертвого крокодила на песке — бедняге негде было укрыться в воде, и солнце его испепелило. Другой пришел с новостью, что на дне высыхающего озера в соседней деревне показался старый храм, затопленный еще век назад при образовании озера. Идол Бога в святилище остался невредим, несмотря на столько лет под водой; четыре кокосовых пальмы вокруг храма всё еще стоят… И так далее. С каждым часом новостей становилось всё больше. Сотни людей теперь шли по дну озера к храму, а некоторые неосторожные гибли, затянутые зыбучей грязью.
Всё это вызвало огромный интерес, но не страх. Они даже стали мягче смотреть на лавочника, напавшего на покупателя. «В конце концов, не стоило тому называть его сукиным сыном; нехорошее слово».
«Конечно, родня должна поддерживать друг друга. Иначе какой в них толк?». Велан потрогал рану на лбу, остальные тоже вспомнили о своих увечьях. Они гадали, как далеко может зайти прощение. Утешались мыслью, что и в той группе многие сейчас залечивают раны; мысль эта была очень приятной. Внезапно они решили, что стоит позвать третью сторону для примирения, чтобы забыть о драке — при условии, что те заплатят за сожженное сено и устроят пир для верхушки этой группы. И, обсуждая условия мира, они поднялись всем скопом, провозглашая:
— Пойдемте же все засвидетельствуем почтение Свами, нашему спасителю!
Раджу ждал привычных даров и еды. В его корзине еще оставались фрукты, но он надеялся, что принесут что-то другое. Он как-то намекнул им, что недурно было бы раздобыть пшеничной муки, рисовой муки и специй. Ему хотелось попробовать новые рецепты для разнообразия. У него был свой тонкий способ сообщать о своих нуждах. Обычно он отводил Велана в сторону и говорил: «Видишь ли, если бы раздобыть немного рисовой муки и порошка чили, да еще кое-чего, я мог бы приготовить что-то новенькое. По средам…». Он излагал какой-нибудь «жизненный принцип» — мол, в особую среду ему всегда нравится готовить еду из рисовой муки с такой-то специей, и говорил это с таким серьезным видом, что слушатели принимали это за духовную потребность, за внутреннюю дисциплину мастера, необходимую для поддержания формы души и связи с Небесами.
Ему страшно хотелось бонды — той самой, что он едал в вокзальном буфете, когда торговец разносил снедь на деревянном подносе. В ней были мука, картофель, ломтик лука, листик кориандра и зеленый чили — и о, какой это был вкус! — хотя жарили её, наверное, на чем попало; тот торговец не задумываясь зажарил бы что угодно на керосине, будь это дешевле. Но при всём том получалось объедение. Когда Раджу спрашивал рецепт, тот начинал: «Возьми кусочек имбиря…», а дальше шло то да сё. Читая на днях лекцию по Бхагавадгите, Раджу вдруг ощутил непреодолимое желание приготовить это самому — благо, у него теперь были угольная плитка и сковорода, а что может быть мелодичнее звука теста, падающего в кипящее масло? Он изложил свои пожелания Велану со всей возможной деликатностью.
Услышав голоса за холмом, он вздохнул с облегчением. Он принял подобающее выражение лица, пригладил бороду и волосы и сел с книгой в руках. Голоса приближались, и он увидел, что пески пересекает толпа куда большая, чем обычно. На секунду он опешил, но тут же решил: верно, они ликуют из-за того, что он предотвратил драку. Он был рад, что хоть чего-то добился и спас деревню. Этот придурковатый брат Велана оказался не таким уж плохим гонцом. Раджу надеялся, что муку не забыли. Спрашивать сразу было бы неловко; наверняка оставят на кухне.
Подойдя к колонному залу, люди сбавили шаг и затихли. Даже дети примолкли перед величественным присутствием.
Они расселись полукругом, как и прежде, каждый на своем месте. Женщины тут же принялись подметать пол и подливать масло в светильники. Минут десять Раджу не смотрел на них и не говорил, а лишь перелистывал страницы книги. Ему было любопытно глянуть, сильно ли пострадал Велан. Он бросил косой взгляд и увидел шрамы на его лбу, а затем быстро оглядел остальных — повреждений было явно меньше, чем он себе навоображал. Он продолжил чтение и только через десять минут поднял глаза и окинул взглядом собрание. Посмотрел на свою паству, остановил взор на Велане и произнес:
— Господь Кришна говорит здесь… — Он поправил страницу на свету и прочитал отрывок. — Знаете ли вы, что это значит?
И он пустился в полуфилософское рассуждение на разные темы, начиная от пользы хорошей еды и заканчивая абсолютным доверием к благости Божией.
Они слушали, не перебивая, и только когда спустя почти час он остановился, чтобы перевести дух, Велан сказал:
— Ваши молитвы непременно будут услышаны и спасут нашу деревню. Каждый из нас в деревне молится день и ночь, чтобы вы прошли через это испытание невредимым.
Раджу был озадачен. Но он решил, что такие высокопарные пожелания — просто их манера речи и что они так благодарят его за то, что он вразумил их не лезть в драку. Собрание стало очень словоохотливым, со всех сторон посыпались похвалы. Одна женщина подошла и коснулась его ног. Другая последовала её примеру. Раджу воскликнул:
— Разве я не говорил, что запрещаю это? Ни один человек не должен падать ниц перед другим человеком!
Двое или трое мужчин подошли ближе, и один сказал:
— Вы не просто человек. Вы — Махатма. Мы считаем за великое благо прикоснуться к пыли у ваших ног.
— О нет, не говорите так… — Раджу попытался отдернуть ноги.
Но его обступили со всех сторон. Он пытался прикрыть ступни одеждой. Ситуация казалась нелепой — он словно играл с ними в прятки собственными ногами. Им некуда было деться. Люди тянули его за руки и ноги, казалось, они готовы защекотать его до смерти, лишь бы добраться до заветных стоп. Он понял, что от этого порыва не спастись, и лучше позволить им делать что хотят. Почти каждый в толпе коснулся его ног и отступил, но не ушел; они окружили его плотным кольцом. Они смотрели ему в лицо по-новому; в воздухе витала торжественность, какой он никогда прежде не знал.
Велан произнес: «Ваш подвиг подобен деянию Махатмы Ганди. Он оставил нам в вашем лице ученика, дабы спасти нас». На своем грубом наречии, подбирая лучшие слова, на какие были способны, они благодарили его. Иногда они заговаривали все разом, создавая нестройный шум. Иногда начинали фразу и не могли её закончить. Он понимал, что они говорят от чистого сердца. Они говорили с благодарностью, хоть их речи и звучали напыщенно. Этот лепет сбивал с толку, но их преданность была неоспорима. В их подходе было столько тепла, что он начал ловить себя на мысли: это даже правильно, что они касаются его ног. Более того, ему казалось вполне возможным, что он и сам мог бы низко поклониться, собрать пыль с собственных стоп и прижать её к своим глазам. Он начал верить, что его личность излучает сияние… Толпа не расходилась в обычный час, а медлила, задерживаясь подле него.
Велан решил, что Раджу с сегодняшнего дня начал пост, и впервые за все эти месяцы не принес еды. Что ж, тем лучше. Раз они придают такое значение его воздержанию, он не мог просто взять и спросить: «А где продукты для моей бонды?». Это было бы непристойно. Ничего страшного, займется этим позже. Они решили, что он постится, чтобы остановить их вражду, и он не собирался объявлять им, что уже дважды поел за день. Пусть всё остается как есть, и даже если его веки чуть дрогнут от притворной усталости — это будет вполне уместно. Но раз уж всё закончилось, почему бы им не уйти? Он жестом подозвал Велана поближе:
— Почему бы не отправить женщин и детей по домам? Разве уже не поздно?
Толпа разошлась почти в полночь, но Велан остался на своем месте, где просидел весь вечер, прислонившись к колонне.
— Тебе не хочется спать? — спросил Раджу.
— Нет, господин. Бодрствование — невелика жертва по сравнению с тем, что вы делаете для нас.
— Не придавай этому слишком большого значения. Это просто долг, вот и всё, и я не делаю ничего сверх того, что обязан. Можешь идти домой, если хочешь.
— Нет, господин. Я пойду домой завтра, когда староста придет сменить меня. Он будет здесь в пять часов и останется до полудня. Я схожу домой, управлюсь с делами и вернусь.
— О, в этом нет никакой нужды — чтобы здесь постоянно кто-то находился. Я и сам прекрасно справлюсь.
— Прошу вас, милостиво позвольте это нам, господин. Мы лишь исполняем свой долг. Вы берете на себя великую жертву, и меньшее, что мы можем сделать, — это быть рядом с вами. Мы обретаем благодать, просто созерцая ваше лицо.
Раджу был искренне тронут таким отношением. Но он решил, что пришло время докопаться до сути.
— Ты прав, — сказал он. — «Тот, кто служит вершащему жертвоприношение, обретает ту же благодать», — говорят наши писания, и ты не ошибаешься. Я благодарю Бога за то, что мои усилия увенчались успехом и вы помирились друг с другом; это была моя главная забота. Теперь всё в порядке. Можешь идти домой. Завтра я приму свою обычную пищу, и со мной всё будет хорошо. Не забудь принести мне рисовой муки, зеленого чили и…
Велан был слишком почтителен, чтобы выразить удивление вслух. Но он не выдержал:
— Вы полагаете, завтра пойдет дождь, господин?
— Ну… — Раджу задумался. Что это за новая тема возникла в повестке дня? — Кто знает? На то воля Божья. Может быть.
И вот тогда Велан пододвинулся ближе и пересказал всё, что поведал им его брат, и какое впечатление это произвело на округу. Велан четко изложил, что именно должен сделать спаситель: стоять по колено в воде, взирать на небеса и читать молитвы в течение двух недель, соблюдая при этом полный пост — и тогда, о чудо, хлынут дожди, при условии, что совершающий обряд — чистая и великая душа. Вся округа теперь пребывала в радостном возбуждении, ведь великая душа согласилась пройти через это испытание.
Искренность, с которой говорил Велан, вызвала слезы на глазах Раджу. Он вспомнил, что не так давно сам рассказывал им о подобном покаянии, его ценности и технике. Он описывал это отчасти из головы, отчасти по преданиям, которые слышал от матери. Это заполнило вечернюю программу и помогло отвлечь слушателей от мыслей о засухе. Он говорил им тогда: «Когда придет время, всё наладится. Даже человек, который принесет вам дождь, явится внезапно». Они истолковали его слова и применили их к текущей ситуации. Он почувствовал, что сам загнал себя в положение, из которого нет выхода. Он не мог выдать своего изумления. Он ощутил, что, в конце концов, пришло время стать серьезным — придать вес собственным словам. Ему нужно было время и уединение, чтобы всё обдумать.
Он спустился со своего пьедестала — это был первый необходимый шаг. Это место приобрело ореол святости, и пока он занимал его, люди не слушали бы его как простого смертного. Теперь он осознал чудовищность собственного творения. Своим ничтожным «я» он создал гиганта, превратил каменную плиту в трон власти. Он резко покинул свое сиденье, словно его ужалила оса, и подошел к Велану. В его голосе звучали истинное смирение и страх; вид его был серьезен. Велан сидел неподвижно, словно окаменевший часовой.
— Послушай меня, Велан; мне жизненно необходимо остаться одному сегодня ночью. И завтра весь день мне тоже нужно быть одному. А завтра вечером приходи ко мне. Мы поговорим. До тех пор ни ты, ни кто-либо другой не должен меня видеть.
Это прозвучало так таинственно и важно, что Велан встал без единого слова.
— Я приду завтра вечером, господин. Один?
— Да, да; совершенно один.
— Слушаюсь, мастер; у вас свои причины. Не нам спрашивать «почему» и «зачем». Будут прибывать огромные толпы. Я расставлю людей вдоль реки, чтобы они разворачивали их назад. Это будет трудно, но раз таков ваш приказ, он будет исполнен.
Он низко поклонился и ушел.
Раджу некоторое время смотрел ему вслед. Затем вошел во внутреннюю комнату, которую использовал как спальню, и лег. Тело ныло от долгого сидения; он чувствовал себя изможденным после бесконечных разговоров. В темных покоях, где порхали летучие мыши, великая тишина воцарилась, едва стихли далекие звуки деревни. Его разум был полон мучительных проблем. Он пытался уснуть. Три часа он провел в забытьи, полном кошмаров и тягостных мыслей.
Неужели они ждут, что он будет голодать пятнадцать дней и стоять по восемь часов в воде по колено? Он сел в постели. Он проклинал тот миг, когда подал им эту идею. Тогда это звучало живописно. Но знай он, что это применят к нему, он бы, вероятно, выдал другую формулу: например, что все деревни должны объединиться и кормить его бондой пятнадцать дней без перерыва. А их забота — следить, чтобы запасы не иссякали. А потом святой человек постоял бы в реке две минуты в день — и дождь пошел бы рано или поздно. Мать любила говорить, цитируя тамильскую поэму: «Если где-то есть хотя бы один праведник, дожди сойдут ради него и принесут пользу всему миру».
Ему пришло в голову, что лучшим выходом было бы сбежать от всего этого. Он мог бы перейти реку, сесть где-нибудь на автобус и укатить в город, где до него никому не будет дела — просто еще один бородатый садху, только и всего. Велан и остальные поищут его и решат, что он вознесся в Гималаи. Но как это сделать? Как далеко он уйдет? Его могут опознать через полчаса. Это было непрактично. Они могут притащить его назад и наказать за то, что дурачил их. И дело было даже не в страхе; он, пожалуй, рискнул бы, будь у него хоть тень шанса скрыться… Но его тронуло воспоминание о толпах женщин и детей, касавшихся его ног. Его тронула мысль об их благодарности.
Он развел огонь и приготовил еду, совершил омовение в реке (в месте, где ему пришлось разгребать песок и ждать пять минут, пока источник наполнит сосуд) и наспех проглотил обед, пока кто-нибудь не нагрянул случайно. Он припрятал запас провизии в потайном месте для второго приема пищи ночью. Он внезапно подумал: если они хотя бы ночью оставят его в покое, он сможет как-то выкрутиться и пережить это испытание. Тогда всё испытание сведется лишь к стоянию в воде по колено (если они её найдут) и бормотанию молитв по восемь часов в день. (В реальности он мог бы это немного подкорректировать). Ноги будет сводить судорогой, но придется потерпеть несколько дней, а там, глядишь, и дожди пойдут своим чередом рано или поздно. Ему не хотелось совсем уж обманывать их насчет поста, если была возможность хоть как-то его соблюсти.
Когда ночью пришел Велан, Раджу решил довериться ему. Он сказал:
— Велан, ты был мне другом. Послушай меня сейчас. С чего вы взяли, что я могу принести дождь?
— Тот мальчик сказал нам. Разве вы не говорили ему этого?
Раджу замялся, не давая прямого ответа. Возможно, даже в этот миг он мог бы всё исправить откровенным признанием. Но он помедлил. По привычке его натура и сейчас избегала прямой и голой правды. Он ответил уклончиво:
— Я не об этом спрашиваю. Я хочу знать, что заставило вас так думать обо мне.
Велан беспомощно захлопал глазами. Он не совсем понимал, на что намекает великий человек. Он чувствовал, что за этим кроется нечто очень возвышенное, но не мог ответить на вопрос. Он лишь промолвил:
— А что же еще нам делать?
— Подойди ближе. Сядь и послушай меня. Можешь переночевать здесь. Я готов поститься ради твоего народа и сделать что угодно, если смогу помочь этой земле — но это дело святого. А я не святой.
Велан начал было протестовать. Раджу было искренне жаль разрушать его веру, но это был единственный способ избежать испытания. Ночь была прохладной. Раджу попросил Велана подняться с ним к ступеням у реки. Он сел на ступеньку, Велан устроился ступенью ниже. Раджу придвинулся к нему:
— Ты должен выслушать меня, Велан, не отстраняйся. Я должен сказать это тебе на ухо. Внимай моим словам. Я не святой, Велан, я самый обычный человек, как и все остальные. Послушай мою историю. Ты сам всё поймешь.
Река, утекающая крошечными струйками, безмолвствовала. Шелестели сухие листья дерева пипал. Где-то выл шакал. Голос Раджу наполнил ночь. Велан слушал его со всем смирением, не проронив ни слова удивления, не перебивая. Только вид у него стал еще серьезнее, чем обычно, и на лице пролегли тени заботы.
Добавить комментарий