Меня стали называть Железнодорожным Раджу. Совершенно незнакомые люди, прослышав про моё имя, принимались искать меня, едва их поезд прибывал на станцию Малгуди. У некоторых на роду написано не оставаться в одиночестве. Думаю, я из их числа. Хотя я никогда не искал знакомств, они сами как-то находили меня. Приезжие неизменно останавливались у моей лавки — выпить содовой, купить сигарет или просмотреть стопки книг — и почти всегда спрашивали: «Далеко ли до?..», или «Как пройти к?..», или «Много ли здесь исторических мест?». А кто-то говорил: «Я слышал, ваша река Сарайю берет начало где-то в тех холмах и там необычайная красота». Подобные расспросы вскоре навели меня на мысль, что я уделял этой теме недостаточно внимания. Я никогда не говорил: «Не знаю». Не в моем это характере. Если бы я имел склонность отвечать «Понятия не имею, о чем вы», моя жизнь сделала бы совсем другой поворот. Вместо этого я заявлял: «О да, очаровательное место! Вы разве там не были? Обязательно выкройте время для посещения, иначе вся ваша поездка пойдет насмарку». Мне жаль, что я так говорил — это была чистейшая ложь. И не потому, что я хотел солгать, а просто из желания быть приятным собеседником.
Естественно, следующим делом они спрашивали дорогу. Я отвечал: «Если спуститесь вон туда, к Рыночной площади, и спросите любого таксиста…». Указание было так себе. Вскоре один господин попросил меня лично проводить его к площади и такси. Сын носильщика, подменявший отца на стрелках перед приходом поезда, в остальное время ничем не был занят. Я поручил мальцу присмотреть за лавкой, пока помогаю путешественнику найти машину.
У рыночного фонтана в ожидании жертвы поджидал старый проныра Гафур. Он был мастером по части сбора всякого автохлама по всей стране; он вдыхал в эти развалюхи новую жизнь и гонял на них по горным дорогам и лесам. Обычно он восседал на парапете фонтана, пока его машина грелась на обочине у сточной канавы.
— Гафур! — окликнул я его. — Вот почтенный господин, мой друг. Он хочет повидать… Ты должен отвезти его и вернуть в целости и сохранности — поэтому я привел его к тебе лично, хотя мне сейчас вовсе не время отлучаться из лавки.
Мы поторговались. Я позволял клиенту назвать свою цену и всегда старался сбить спесь с Гафура до этой цифры. Когда приезжий с сомнением косился на транспортное средство, я принимал сторону Гафура и объяснял: «Гафур не дурак, чтобы держать такую машину. Он обыскал всю округу, чтобы найти именно эту модель. Это единственное авто, способное пробраться в те места, где и дорог-то нет, но Гафур доставит вас туда и вернет к ужину. Ведь так, Гафур?»
— Ну-у, — тянул тот, — туда и обратно семьдесят миль. Сейчас час дня. Если выедем немедля и если в пути не лопнет шина…
Но я так его торопил, что Гафур ни разу не договаривал фразу до конца. Когда они возвращались, время едва ли можно было назвать часом ужина, разве что если растянуть это понятие до полуночи, но Гафур неизменно привозил гостя в целости, будил меня гудком, забирал деньги и отчаливал. Следующий поезд у человека был только в восемь утра. Ему приходилось устраиваться на ночлег прямо на платформе под навесом моей лавки. Если он был голоден, я открывал закрома и продавал ему фрукты и прочую снедь.
Путешественники — народ восторженный. Они не замечают неудобств, пока есть на что поглазеть. Почему кто-то готов жертвовать едой и комфортом, чтобы трястись сотню миль ради какого-то вида, я никогда не понимал. Но не в моих правилах было допытываться причин; мне было всё равно, что люди едят или курят в моей лавке — моим делом было снабжение и ничего больше. Мне казалось глупостью тащиться за сто миль к истоку Сарайю, когда река сама потрудилась спуститься с гор и прийти к нашему порогу. До того момента я даже не слышал, где она начинается, но вернувшийся гость рассыпался в похвалах этому месту. Он говорил: «Жаль только, что я не взял с собой жену и мать». Позже я заметил, что всякий, увидев интересное место, непременно сокрушается, что приехал без жены или дочери, и говорит так, будто лишил близких чего-то самого важного в жизни. Став заправским гидом, я частенько нагонял на клиентов меланхолию замечанием: «Этим зрелищем нужно наслаждаться всей семьей», и человек клялся, что в следующий сезон вернется со всем своим выводком.
Тот, кто побывал у истока реки, всю ночь напролет твердил о маленьком храме на пике. «Должно быть, это и есть исток Сарайю, упомянутый в мифах о богине Парвати, прыгнувшей в костер; резьба на одной из колонн как раз показывает богиню, бросающуюся в пламя, из которого забил родник», — и так далее. Иногда попадался кто-нибудь с научным складом ума и добавлял свои пять копеек: мол, купол храма построен в третьем веке до нашей эры или стиль драпировок указывает на третий век нашей эры. Мне же было всё равно: возраст, который я приписывал тому или иному месту, зависел от моего настроения в данный час и от типа человека, которого я сопровождал. Если это был ученый муж, я старательно избегал цифр и фактов, ограничиваясь общими описаниями и давая возможность говорить ему самому. Можете быть уверены, он наслаждался такой возможностью. С другой стороны, если мне попадался простак, я давал волю фантазии. Я указывал на что-нибудь и называл это величайшим, высочайшим и единственным в мире. Статистику я выдумывал на ходу. Приписывал реликвии к тринадцатому веку до Рождества Христова или после, глядя по обстоятельствам. Если же я уставал от человека или он мне надоедал, я порой разом сбивал весь лоск, заявляя: «Должно быть, это построили лет двадцать назад и бросили на произвол судьбы. Тут таких мест пруд пруди». Но прошли годы, прежде чем я достиг такой степени уверенности и безразличия.
Сын носильщика сидел в лавке весь день. Каждую ночь я тратил немного времени, чтобы проверить выручку и товар. У нас не было четкой договоренности, сколько я должен ему платить; я просто давал ему немного денег время от времени. Протестовала только мать:
— Зачем тебе этот помощник, Раджу? Либо плати ему твердый процент, либо сам сиди в лавке вместо того, чтобы шляться по округе. Какой в этом толк?
— Ты не понимаешь, мама, — отвечал я за поздним ужином. — Эта работа куда лучше прежней. Я вижу массу мест, и мне за это платят; я езжу с ними в их машинах или автобусах, беседую, меня угощают, да еще и доплачивают сверху. Знаешь, как я знаменит? Люди приезжают за мной из Бомбея, Мадраса и других мест за сотни миль. Меня зовут Железнодорожный Раджу и говорят, что даже в Лакхнау есть люди, знающие моё имя. Это чего-то да стоит — стать таким известным, вместо того чтобы торговать табаком и спичками?
— И что, твоему отцу этого было мало?
— Я ничего не имею против его дела. И за лавкой я тоже присмотрю.
Это успокаивало старушку. Время от времени перед тем, как задуть лампу, она вставляла словечко о дочке своего брата из деревни. Она всё надеялась, что когда-нибудь я соглашусь жениться на ней, хотя никогда не говорила об этом прямо. «Знаешь, Лалита получила награду в школе? Брат сегодня написал».
Едва поезд показывался у семафора, я уже чуял клиента. У меня был какой-то инстинкт лозоходца. Если я чувствовал запах верной наживы, я дрейфовал в сторону прибывающего состава. Я мог встать именно там, где сойдет потенциальный турист. Не только камера или бинокль на плече выдавали мне клиента; я узнавал его и без всяких атрибутов. Если же вы видели, что я ухожу к выходу, пока паровоз еще маневрирует на путях, будьте уверены — в этом поезде для меня никого не было. За несколько месяцев я стал матерым гидом. Раньше я считал себя любителем в экскурсиях и профессионалом в торговле, но постепенно привык к мысли, что я лавочник на полставки и полноценный туристический гид. Даже когда водить было некого, я не возвращался в лавку, а шел к Гафуру на парапет фонтана слушать его рассказы о разбитых автомобилях.
Всех своих покровителей я классифицировал. О, это были самые разные люди. Одни — страстные фотографы; такие вообще не смотрели на мир иначе как через видоискатель. Едва сойдя с поезда, прежде чем поднять багаж, они спрашивали: «Есть ли тут место, где проявляют пленку?»
— Разумеется, Фото-бюро Малгуди. Одно из крупнейших…
— А если мне нужны ролики… У меня, конечно, есть запас, но если кончится… Как вы думаете, есть ли там супер-панхро-трехцветная-какая-то-там?
— Конечно! Это их специализация.
— А он проявит и покажет мне отпечаток, пока я жду?
— Разумеется, и глазом моргнуть не успеете — он просто волшебник.
— Славно. Ну, и куда вы поведете меня первым делом?
Это были рутинные вопросы от рутинного типажа. У меня наготове были все нужные ответы. На вопрос «куда поведем первым делом» я обычно отвечал не сразу. Всё зависело от обстоятельств. Прежде чем решиться на ответ, я ждал определенных данных. Этими данными были время и деньги, которые человек собирался потратить. Малгуди и окрестности были моим личным представлением. Я мог показать человеку щелку в занавесе или целую панораму. Всё было настраиваемым. Я мог дать им беглый обзор на пару часов или на целую неделю погрузить в горные пейзажи, речные прогулки или археологию. Я не мог решить, сколько дать, а сколько утаить, пока не понимал, сколько наличности у человека при себе или насколько весома его чековая книжка. Это был еще один тонкий момент. Иногда путешественник предлагал выписать чек тому или другому, но, разумеется, наш Гафур, или фотосалон, или смотритель лесного бунгало на вершине холмов Мемпи не настолько доверяли незнакомцу, чтобы принимать бумажки. Мне приходилось с величайшей деликатностью отклонять такие предложения: «О, банковская система в нашем городке — худшее, что можно представить. Иногда у них уходит двадцать дней, чтобы обналичить чек, а этим беднягам — как им ждать?». Довольно пугающее заявление, но мне было плевать, если репутация банков нашего города пострадает.
Едва турист прибывал, я наблюдал, как он обходится с багажом: нанимает ли носильщика или предпочитает сам цепляться пальцами за каждый чемодан. Я должен был подметить это в доли секунды, а затем, уже снаружи — пойдет ли он пешком в отель, вызовет ли такси или станет торговаться с извозчиком джутки. Конечно, я брал все эти хлопоты на себя, но всегда с некоторой отстраненностью. Я делал всё это просто потому, что человек спрашивал Железнодорожного Раджу, едва ступив на платформу, и я знал, что он пришел по хорошей рекомендации, будь он с севера или с юга, издалека или из соседнего округа. В отеле моим делом было обеспечить ему лучший или худший номер — смотря по вкусу. Те, кто брал место в общем спальном зале, говорили: «В конце концов, мне здесь только спать, я весь день буду на ногах. Зачем тратить деньги на комнату, которая всё равно будет заперта?»
— Истинно так, — кивал я, всё еще не отвечая на вопрос «Куда мы пойдем сначала?». Можно сказать, я держал человека на испытательном сроке, под пристальным наблюдением. Я еще не вносил никаких предложений. Нет смысла ждать ясности мысли от человека, только что вылезшего из поезда. Он должен умыться, переодеться, подкрепиться идли и кофе, и только тогда в Южной Индии можно ожидать от кого-то здравых рассуждений о делах мира сего и загробного. Если он предлагал мне угощение, я понимал, что он человек сравнительно щедрый, но не принимал его, пока наше знакомство не заходило чуть дальше. В должное время я спрашивал в лоб: «Сколько времени вы планируете провести в нашем городе?»
— Три дня от силы. Успеем ли мы всё посмотреть?
— Безусловно, хотя всё зависит от того, что именно вы желаете увидеть.
И тогда я устраивал ему своего рода исповедь. Я старался выудить его интересы. В Малгуди, говорил я, есть много чего: история, природа, современные достижения и прочее, прочее; или, если вы прибыли как паломник, я могу провести вас по дюжине храмов в радиусе пятидесяти миль; я найду для вас святые воды для омовения по всему течению Сарайю, начиная, разумеется, с её истока на пиках Мемпи.
За время своей карьеры гида я усвоил одно: нет двух людей, интересующихся одним и тем же. Вкусы в достопримечательностях разнятся так же, как в еде. Кому-то подавай водопад, кому-то — руины (о, они приходят в экстаз при виде треснувшей штукатурки, разбитых идолов и крошащихся кирпичей!), кто-то ищет бога для поклонения, кто-то — гидроэлектростанцию, а кому-то просто нужно приятное место, вроде бунгало на вершине Мемпи со стеклянными стенами, откуда видно на сто миль вокруг и можно наблюдать за дикими зверями. Среди последних тоже было два типа: один — поэт, которому достаточно созерцать и вернуться, и другой — который хочет восхищаться природой и при этом крепко выпить. Не знаю почему, но такое поэтичное место, как горный дом на пике Мемпи, вызывает в некоторых натурах неожиданные реакции. Я знал таких, кто привозил туда женщин; казалось бы, тихое, лесистое место с видом на долину создано для созерцания или поэзии, но на них оно действовало как афродизиак. Что ж, не моим делом было это комментировать. Моё дело заканчивалось доставкой их туда и заботой о том, чтобы Гафур вовремя их забрал.
Я побаивался людей, которые вели себя как экзаменаторы — у них был полный список всех достопримечательностей, и они требовали отработать каждый вложенный грош. «Каково население города? Какова площадь? Не ври мне, я точно знаю, когда это было построено — не второй век, а двенадцатый». Или они учили меня правильному произношению слов. В их присутствии я был кроток, незаметен и с благодарностью принимал поправки, а в конце они неизменно спрашивали: «Зачем ты называешь себя гидом, если не знаешь…» — и так далее, и тому подобное.
Вы вполне можете спросить: что же я с этого имел? Ну, точного ответа нет. Всё зависело от обстоятельств и типов людей, которых я сопровождал. Обычно я назначал десять рупий как минимум за удовольствие от моей компании, и чуть больше, если приходилось сопровождать их далеко. Помимо этого, Гафур, фотосалон, управляющий отелем и все, кому я представлял клиента, выражали свою признательность согласно определенной шкале. Я учился, пока учил, и зарабатывал, пока учился, и всё это было делом чрезвычайно приятным.
Случались и особые события — например, загон слоновьего стада. В зимние месяцы сотрудники Лесного департамента осуществляли грандиозный план по поимке слонов. Они выслеживали, окружали и загоняли целое стадо в огороженные загоны, и люди стекались толпами, чтобы посмотреть на это зрелище. В назначенный для загона день народ валил со всей страны, обращаясь ко мне за «местами в первом ряду» в бескрайних бамбуковых джунглях Мемпи. Считалось, что у меня есть связи среди распорядителей загона: это стоило мне нескольких предварительных поездок в лесной лагерь и мелких услуг для чиновников (я привозил им из города всё, что требовалось). И когда наступал момент, только те, кто пришел со мной, могли пройти через ворота спецсекторов. Все мы были счастливы, заняты и при деньгах. Я водил посетителей группами и до хрипоты повторял: «Видите ли, за диким стадом наблюдают месяцами…» и тому подобное. Не думайте, что я лично питал нежность к слонам; всё, что интересовало моих туристов, интересовало и меня. Мои собственные предпочтения были вторичны. Если кто-то хотел увидеть тигра или подстрелить его, я знал, где это устроить: я находил ягненка для приманки и приказывал соорудить высокие помосты, чтобы отважные охотники могли прихлопнуть бедного зверя, когда тот придет полакомиться ягненком, хотя мне никогда не нравилось видеть смерть ни того, ни другого. Если же кто-то хотел увидеть, как королевская кобра раздувает свой огромный капюшон, я знал человека, который мог устроить и это шоу.
Как-то раз из самого Мадраса приехала девушка, которая, едва ступив на землю Малгуди, спросила: «Можете ли вы показать мне кобру — непременно королевскую, — которая умеет танцевать под звуки флейты?»
— Зачем? — спросил я.
— Просто хочу увидеть. Вот и всё, — ответила она.
Её муж вставил: «У нас есть дела поважнее, Рози. Это подождет».
— Я не прошу этого господина предъявить её сию же секунду. Я не требую. Я просто упомянула об этом, только и всего.
— Если тебе интересно, устраивай всё сама. На меня не рассчитывай. Я терпеть не могу змей — у тебя нездоровые интересы.
Этот человек мне сразу не понравился. Он издевался над таким божественным созданием! Все мои симпатии были на стороне девушки — она была так прелестна и элегантна. С её приездом я забросил свою хаки-куртку и дхоти и постарался придать себе презентабельный вид. Я надел шелковую джиббу, кружевное дхоти и так вычистился, что мать, увидев, как я выхожу из дома, заметила: «Ах, прямо как жених!». А Гафур подмигнул и наговорил кучу двусмысленностей, когда я поехал встречать их в отель.
Её появление стало для меня своего рода сюрпризом. Мужчина приехал первым. Я поселил его в отеле «Ананд Бхаван». После дня осмотра достопримечательностей он вдруг сказал: «Мне нужно встретить мадрасский поезд. Приезжает еще один человек».
Он даже не поинтересовался у меня, когда прибывает состав. Казалось, он и так всё знает наперед. Странный был человек — никогда не утруждал себя объяснениями. Если бы он предупредил, что на нашей станции я увижу такое изысканное существо, я бы, пожалуй, нарядился подобающим образом. А так на мне была обычная куртка хаки и дхоти — ужасное, малопривлекательное сочетание, хотя и самое практичное для моей работы. В тот миг, когда она сошла с поезда, я пожалел, что не провалился сквозь землю. Не сказать чтобы она была ослепительной красавицей в привычном смысле, но у неё была фигура — тонкая, стройная, точеная; глаза, которые искрились, и кожа — не белая, а смуглая, из-за чего она казалась какой-то полупрозрачной, словно видишь её сквозь дымку кокосового сока. Простите, если я впадаю в поэзию. Я нашел какой-то предлог, отправил их в отель, а сам помчался домой приводить себя в порядок.
Я провел небольшое расследование с помощью Гафура. Он отвез меня к человеку с улицы Элламан, чей двоюродный брат из муниципалитета якобы знал заклинателя с королевской коброй. Пока я вел изыскания, мой гость был занят расшифровкой эпизодов из Рамаяны, высеченных на каменной стене храма Ишвары в Северном районе — там по всей стене тянулись сотни крошечных резных барельефов. Это полностью поглотило мужчину: он сгибался в три погибели, пытаясь изучить каждый кусочек. Я знал все эти панели назубок и мог перечислить их порядок с закрытыми глазами, но он избавил меня от этого труда — он и сам всё об этом знал.
Когда я вернулся, то нашел девушку стоящей в стороне с выражением крайней скуки на лице. Я предложил: «Если вы можете отлучиться на час, я покажу вам кобру».
Она просияла. Хлопнув мужа по плечу, пока тот склонился над фризом, она спросила: «Ты долго еще здесь будешь?»
— Как минимум два часа, — ответил он, не оборачиваясь.
— Я отойду ненадолго, — сказала она.
— Как хочешь, — бросил он. И добавил мне: — Езжайте сразу в отель. Я сам доберусь.
Мы подхватили нашего проводника у муниципалитета. Машина катилась по песку, миновала рощу Наллаппы и взобралась на противоположный берег по колее, выбитой колесами воловьих повозок. Гафур хмуро косился на соседа. «Ты хочешь, чтобы я превратил машину в телегу, таскаясь по таким дебрям? Куда мы едем? Я там ничего не вижу, кроме кладбища», — ворчал он, указывая на дым над унылой каменной оградой по ту сторону реки. Мне не хотелось, чтобы такие зловещие слова звучали при ангеле на заднем сиденье, и я поспешил замять разговор, громко заговорив о чем-то другом.
Мы приехали к группе хижин на другом берегу. Едва машина остановилась, из домов высунулись любопытные головы, а несколько полуголых ребятишек окружили автомобиль, пялясь на нас. Наш проводник выскочил и рысцой пустился в самый конец деревенской улицы, вернувшись с человеком в красном тюрбане, на котором из одежды были только трусы.
— У этого человека есть королевская кобра? — я оглядел его с ног до головы и с сомнением произнес: — Ну, показывай.
На что мальчишки хором загалдели: «У него в доме сидит огромная змея, это правда!». Я спросил даму: «Пойдем посмотрим?»
Мы двинулись в путь. Гафур заявил: «Я останусь здесь, иначе эти макаки быстро разберут мою ласточку на запчасти».
Я пропустил спутников вперед и шепнул Гафуру: «Чего ты сегодня не в духе, Гафур? Бывали дороги и похуже, а ты никогда не жаловался!»
— У меня новые рессоры и амортизаторы. Знаешь, сколько они стоят?
— Окупишь их в два счета, не кисни.
— Некоторым моим пассажирам нужен трактор, а не легковая машина. Этот тип!.. — Он был смутно недоволен. Я понимал, что его гнев направлен не на нас, а на нашего проводника, так как он добавил: — Думаю, стоит заставить его топать обратно в город пешком. Зачем вообще тащиться в такую даль ради гада ползучего?
Я оставил его в покое — подбодрить его было делом безнадежным. Видимо, жена запилила его перед выездом.
Девушка стояла в тени дерева, пока мужчина выманивал змею из корзины. Кобра была изрядных размеров; она шипела и раздувала капюшон, а мальчишки с визгом разбегались и возвращались снова. Хозяин прикрикнул на них: «Если будете её злить, она за вами погнаться может!».
Я велел ребятам замолчать и спросил человека: «Ты уверен, что удержишь её?».
Девушка попросила: «Сыграйте на флейте, заставьте её поднять голову и танцевать». Мужчина вынул свою тыквенную дудочку и пронзительно заиграл. Кобра выпрямилась, стала метаться из стороны в сторону и раскачиваться. Зрелище было отталкивающим, но девушку оно словно заворожило. Она следила за движениями змеи с величайшим вниманием. Она слегка вытянула руку и повела ею, подражая кобре; всё её тело качнулось в такт ритму — всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы я понял: передо мной величайшая танцовщица века.
Было около семи вечера, когда мы вернулись. Выйдя из машины, она вскользь пробормотала «Спасибо» (непонятно кому именно) и взбежала по лестнице. Муж, ждавший на крыльце, сказал: «На сегодня всё. Позже дадите мне общий счет. Завтра в десять мне нужна машина». Он развернулся и ушел к себе.
В этот момент он меня просто взбесил. За кого он меня принимает? Этот тип командует, когда ему подавать машину — он что, думает, я его прислужник? Гнев душил меня, но горькая правда заключалась в том, что я и был своего рода прислужником — посредником между Гафуром, заклинателем змей и туристом, готовым на любую подработку. Этот человек даже не удосужился рассказать о себе или о том, куда он хочет ехать завтра. Невероятный тип!
Ненавистный тип. Никогда еще я так не ненавидел клиента. На обратном пути я сказал Гафуру: «Завтра утром! Требует машину, будто это наследство его дедушки! Есть идеи, куда он намылился?»
— А мне-то что за печаль? Если платит — машина в его распоряжении. Вот и всё. Мне плевать, кто платит, лишь бы нанимали… — Он пустился в пространные рассуждения о своей жизненной философии, за которыми я следить не стал.
Мать, как обычно, ждала меня. Накладывая еду, она спросила: «Где ты был сегодня? Чем занимался?».
Я рассказал ей про визит к заклинателю. Она заметила: «Наверное, они из Бирмы — там люди поклоняются змеям. У меня там когда-то жил кузен, он рассказывал про женщин-змей».
— Не говори глупостей, мама. Она хорошая девушка, а не идолопоклонница. Думаю, она танцовщица.
— О, танцовщица! Может быть. Только не связывайся ты с этими плясуньями. Они все — народ сомнительный.
Я ел молча, пытаясь воскресить в памяти пропитанный нежным ароматом образ Рози.
На следующий день в десять я был в отеле. Машина Гафура уже стояла у крыльца; увидев меня, он воскликнул: «Ага! Опять!». «Большой человек! Хм, работаем над имиджем!». Он по-прежнему выражался так, словно говорил об автомобилях, и подмигнул мне.
Я проигнорировал его колкость и деловито спросил: «Они у себя?»
— Полагаю, что так, еще не выходили, — ответил Гафур. Двадцать слов там, где хватило бы одного. С ним явно было что-то не так — стал слишком словоохотлив. И тут меня кольнула ревность: я понял, что, возможно, и он попал под обаяние этой дамы и хочет выставиться перед ней. Я занервничал и сказал себе: «Если Гафур и дальше будет так себя вести, я найду другого водителя, только и всего». Мне не нужен был болтливый шофер, сующий нос не в свои дела.
Я поднялся в номер 28 на втором этаже и властно постучал. «Ждите», — раздался голос изнутри. Это был мужской голос, а не женский, на что я так надеялся. Несколько минут я прождал, весь издергавшись. Посмотрел на часы. Ровно десять. А этот тип говорит «Ждите». Неужели он еще в постели с ней? Мне казалось, это самый подходящий повод выломать дверь и ворваться внутрь. Дверь открылась, он вышел — одетый и готовый. Он захлопнул дверь за собой. Я опешил. Я был готов потребовать: «А как же она?», но сдержал порыв. Я покорно потащился за ним вниз.
Он окинул меня одобряющим взглядом, будто я нарядился специально для него. Перед тем как сесть в машину, он сказал: «Сегодня я хочу еще немного изучить те фризы».
«Ну конечно, — подумал я, — изучай фризы или что тебе там угодно. А я-то тебе зачем?»
Словно в ответ на мои мысли, он добавил: «А после этого…» — он вынул из кармана бумажку и зачитал список.
Этот человек всю жизнь готов таращиться на стены, пока она будет чахнуть в гостиничном номере. Странный субъект! Почему он не взял её с собой? Наверное, просто забыл про её существование. Я спросил: «Больше никто не едет?»
— Нет, — отрезал он, словно прочитав мои мысли. Посмотрев на бумажку, он спросил: — Вы знаете о существовании пещерной живописи в этих краях?
Я усмехнулся: «Разумеется. Не у каждого хватает вкуса на такие места, но были искушенные посетители, которые настаивали на их осмотре. Но… но это займет целый день, и мы можем не успеть вернуться сегодня».
Он вернулся в номер и через пару минут вышел с понурым лицом. Тем временем мы с Гафуром прикинули расходы. Мы знали, что путь лежит мимо лесного бунгало «Пик-Хаус». Там придется заночевать, а потом пройти пару миль пешком. Я знал, где находятся пещеры, но сам собирался увидеть их впервые. Малгуди каждый раз подбрасывал новые достопримечательности.
Мужчина откинулся на сиденье и спросил: «Вы, верно, совсем не знаете, как обращаться с женщинами?»
Я обрадовался, что он заговорил по-человечески. «Понятия не имею», — ответил я и рассмеялся, решив, что ему будет приятно, если я оценю его шутку. Затем я набрался смелости и спросил: «А в чем проблема?». Мой новый наряд и выправка придали мне уверенности. В куртке хаки я бы ни за что не осмелился сесть рядом с ним или заговорить в таком тоне.
Он посмотрел на меня с дружелюбной улыбкой. Наклонившись, он произнес: «Если человек хочет покоя, ему лучше забыть о прекрасном поле». За три дня нашего знакомства он впервые заговорил со мной так открыто. До этого он был сух и немногословен. Я рассудил, что ситуация, должно быть, весьма серьезная, раз уж у него так развязался язык.
Гафур сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел в другую сторону. Всем своим видом он говорил: «Жаль тратить утро на таких бездельников, как вы двое». В моей голове созрел дерзкий план. Если он выгорит — это будет триумф, если нет — этот тип выставит меня вон или позовет полицию. Я сказал: «Может, мне попробовать поговорить с ней от вашего имени?»
— Вы бы это сделали? — спросил он, приободрившись. — Что ж, дерзайте, если хватит смелости.
Я не стал ждать повторения. Выскочил из машины и взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Перед 28-м номером я перевел дух и постучал.
— Не беспокойте меня, я никуда не поеду. Оставьте меня в покое! — раздался из-за двери голос Рози.
Я замялся, подбирая слова. Это был мой первый самостоятельный разговор с этим божественным созданием. Я мог либо выставить себя дураком, либо обрести небеса. Как представиться? Знает ли она моё знаменитое имя? Я сказал: «Это не он. Это я».
— Что? — спросил нежный голос, в котором смешались недоумение и раздражение.
Я повторил: «Это не он, это я. Разве вы не узнали мой голос? Я вчера ездил с вами к заклинателю кобр. Я всю ночь не спал», — добавил я, понизив голос и шепча в дверную щель. — То, как вы танцевали… ваш образ не давал мне покоя всю ночь.
Едва я договорил, дверь приоткрылась, и она посмотрела на меня. «А, это вы!», — сказала она, и в её глазах вспыхнул огонек узнавания.
— Меня зовут Раджу, — представился я.
Она внимательно оглядела меня. «Конечно, я вас знаю». Я расплылся в самой любезной улыбке, на которую был способен — словно позировал фотографу.
Она спросила: «Где он?»
— Ждет вас в машине. Может, соберетесь и выйдете?
Вид у неё был заспанный, глаза покраснели от недавних слез, на ней было линялое хлопковое сари; ни грамма косметики, ни капли духов, но я был готов принять её любой. Я сказал ей: «Вы можете выходить прямо так, никто и слова не скажет». И добавил: «Кто станет украшать радугу?»
Она спросила: «Вы думаете, что сможете умаслить меня этими речами? Думаете, я передумаю?»
— Да, — ответил я. — Почему бы и нет?
— Почему вы хотите, чтобы я поехала с ним? Оставьте меня в покое, — сказала она, широко раскрыв глаза, что дало мне возможность прошептать ей прямо в лицо: — Потому что без вас жизнь пуста.
Она могла бы оттолкнуть меня со словами «Как вы смеете так разговаривать!» и захлопнуть дверь. Но она этого не сделала. Она лишь промолвила: «Не знала, что вы такой несносный человек. Ладно, подождите минуту». И она скрылась в комнате. Мне всем сердцем хотелось закричать «Пустите меня!» и вломиться следом, но у меня хватило благоразумия сдержаться. Послышались шаги — это её муж пришел узнать результат.
— Ну что, она идет или нет? Я не намерен тратить всё…
— Тсс! — прервал я его. — Она сейчас выйдет. Пожалуйста, возвращайтесь в машину.
— Невероятно! — пробормотал он в изумлении. — Вы просто кудесник!
Он бесшумно развернулся и пошел обратно. Вскоре Рози действительно вышла — прекрасная, как видение — и сказала: «Пойдемте. Если бы не вы, я бы устроила вам всем сюрприз».
— Какой?
— Уехала бы домой следующим же поездом.
— Мы едем в чудесное место. Пожалуйста, будьте само очарование — ради меня.
— Хорошо, — ответила она и спустилась по ступеням; я следовал за ней. Она открыла дверцу, села в машину, и муж подвинулся, уступая ей место. Я обошел автомобиль и сел рядом с ним. Садиться вперед к Гафуру на этом этапе я был не намерен.
Гафур обернулся и спросил, можем ли мы ехать. «Мы не вернемся сегодня, если едем в Пик-Хаус».
— Давайте постараемся вернуться, — взмолился муж.
— Мы постараемся, но лучше быть готовыми заночевать, если придется. Возьмите сменную одежду. Лишним не будет. Я попрошу Гафура остановиться у моего дома.
Леди сказала: «Минуточку, пожалуйста». Она взметнулась наверх и вернулась с небольшим чемоданчиком. Сказала мужу: «Твои вещи там тоже есть».
Мужчина ответил: «Очень хорошо» и улыбнулся; она улыбнулась в ответ, и в этом смехе утреннее напряжение отчасти растаяло. Но в воздухе всё еще витала неловкость.
Я попросил Гафура притормозить у вокзала на минутку, поставив машину так, чтобы мой дом не был виден. «Я на секунду!». Я выскочил. Едва мальчишка-помощник завидел меня, он открыл рот, чтобы что-то сказать. Я проигнорировал его, влетел в дом, схватил сумку и выбежал обратно, крикнув матери на кухне: «Я, может, не приду сегодня. Не жди!».
Мы добрались до «Пик-Хауса» около четырех дня. Смотритель был несказанно рад нас видеть — я частенько и щедро вознаграждал его деньгами своих клиентов. Я всегда брал за правило заранее говорить туристам: «Задобрите смотрителя, и он будет пылинки с вас сдувать и достанет даже невозможное». Я повторил эту формулу и сейчас. Муж — с этого момента будем называть его Марко — сказал: «Действуйте. Я полагаюсь на вашу помощь. У меня в жизни один принцип: я не хочу размениваться на мелочи. Расходы меня не волнуют».
Я велел Джозефу, смотрителю, привезти нам еду и продукты из его деревни в двух милях отсюда. Спросил Марко: «Не оставите ли мне немного наличности? Я отчитаюсь позже. Не хочу беспокоить вас из-за каждой мелочи».
Никогда нельзя было предугадать его реакцию на такую просьбу. Он был непостоянен: то громогласно заявлял о своем безразличии к деньгам, то через минуту проявлял все признаки скаредности и вел себя как дотошный аудитор. Но в конечном итоге он платил за всё, если — как я выяснил — получал квитанцию. Он не отдал бы и анны без бумажки, но если дать ему листок с расчетами, он, пожалуй, мог бы отписать вам всё свое состояние.
Теперь я знал этот трюк. Видя, что он замялся, я добавил: «Я позабочусь, чтобы на каждый платеж у вас были надлежащие расписки». Это его успокоило; он открыл кошелек.
С такси пришлось попрощаться. Гафур должен был вернуться на следующий день после полудня. Я заставил его расписаться в получении денег, а затем дал немного Джозефу, чтобы тот привез нам обед из деревенского трактира. Теперь, когда все заботы легли на мои плечи, у меня оставалось не так много времени, чтобы любоваться лицом моей возлюбленной, хотя я и бросал на неё украдкой восторженные взгляды.
— Пещеры в миле отсюда, вон в ту сторону, — сказал Джозеф. — Сейчас уже не пойдем. Завтра утром. Если выйдете после завтрака, к обеду вернетесь.
«Пик-Хаус» примостился на самом высоком утесе холмов Мемпи — здесь дорога заканчивалась. Северная веранда была застеклена, и сквозь неё открывался вид на горизонт за сотню миль. Под нами джунгли уходили в долину, и в ясный день можно было увидеть, как вдали искрится на солнце Сарайю, бегущая своим путем. Для любителей дикой природы это был сущий рай: по ночам за стеклянной стеной бродили дикие звери. Девушка была в экстазе. Наш дом был окружен пышной растительностью. Она, как ребенок, бегала от куста к кусту с радостными криками, а мужчина взирал на это без тени эмоций. Всё, что радовало её, казалось, раздражало его.
Вдруг она замерла, глядя на залитые солнцем равнины в тысячах футов внизу. Я боялся, что с наступлением ночи ей станет страшно. Мы слышали вой шакалов и всякое ворчание и рев. Джозеф привез корзину с едой и оставил её на столе. Принес молоко, кофе и сахар на утро и показал, где стоит угольная плита.
Леди объявила: «Никому не вставать, пока я не позову. Я сама приготовлю кофе на всех».
Джозеф сказал: «Пожалуйста, запритесь изнутри» и добавил: «Если посидите на веранде, увидите тигров и прочих зверей. Только шуметь нельзя — в этом весь секрет». Мы смотрели, как Джозеф взял фонарь и стал спускаться; мы видели, как тусклый свет его лампы выхватывает листву и исчезает.
— Бедный Джозеф, как он не побоялся идти один в темноте! — сказала девушка. Муж небрежно ответил: — Ничего удивительного. Он, небось, здесь родился и вырос. Вы его знаете? — спросил он, повернувшись ко мне.
— Да. Он родился в той деревне и еще мальчишкой пришел сюда работать. Ему должно быть не меньше шестидесяти.
— И как он стал христианином?
— Здесь где-то была миссия. Знаете, миссионеры селятся в самых разных местах, — ответил я.
Джозеф оставил нам две латунные керосиновые лампы. Одну я оставил на кухонном столе, другую отдал Марко для его комнаты, остальное здание погрузилось в темноту. Снаружи сквозь стекло сияли звезды. Мы сели за стол. Я знал, где лежат тарелки. Расставил их и принялся подавать еду — вернее, попытался. Было около половины восьмого вечера. Мы только что наблюдали великолепный закат. Видели, как после него небо на севере заиграло пурпуром; любовались, как верхушки деревьев еще подсвечивались багряными лучами, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Мы даже нашли общие слова, чтобы выразить наше восхищение.
Мужчина просто следовал за нами. Я впал в такой лирический настрой, что он вдруг сказал: «Ого, Раджу, так вы еще и поэт!». Комплимент я принял с подобающей скромностью.
За ужином я взял блюдо, чтобы разложить еду. Она сказала: «Нет-нет. Позвольте мне поухаживать за вами обоими, а я поем последней, как примерная хозяйка».
— О, отличная идея! — шутливо отозвался Марко. Она протянула руку, чтобы я передал ей блюдо. Но я настаивал, что справлюсь сам. Тогда она вдруг подалась вперед и силой выхватила его из моих рук.
О, это прикосновение! У меня на миг закружилась голова. Всё поплыло перед глазами. Мир исчез в сладостном темном тумане, будто под наркозом. Весь ужин я не мог думать ни о чем другом: я не чувствовал вкуса еды, не слышал, о чем они говорят. Я сидел, понурив голову. Мне было неловко смотреть ей в лицо и встречаться с ней взглядом. Не помню, когда мы закончили есть и когда она унесла тарелки. Я лишь чувствовал её мягкие движения. Все мои мысли были о её «золотом» прикосновении. Часть моего разума твердила: «Нет-нет. Это неправильно. Марко — её муж, помни об этом. Даже не думай». Но отогнать эти мысли было невозможно. «Он может тебя застрелить», — предупреждала осторожная совесть. «А у него есть ружье?» — любопытствовала другая часть сознания.
После ужина она сказала: «Пойдем на застекленную веранду. Я хочу посмотреть на зверей. Как думаете, они уже вышли?».
— Да, если набраться терпения и если повезет, — ответил я. — Но вам не будет страшно? Придется ждать в полной темноте.
Она посмеялась над моими страхами и позвала Марко с собой. Но тот сказал, что хочет побыть один. Подвинул стул к лампе, достал свою папку и вскоре с головой ушел в бумаги. Она попросила: «Прикрой лампу. Не хочу спугнуть зверей». Она легкой походкой вышла на веранду, придвинула стул и села. По пути она спросила меня: «А у вас нет никаких документов, которые нужно изучить?».
— Нет-нет, — ответил я, замявшись в дверях между своей комнатой и её.
— Тогда идемте. Неужели вы оставите меня на растерзание рыщущим хищникам?
Я посмотрел на Марко, ожидая, что он скажет, но тот был поглощен своими записями. Я спросил: «Вам что-нибудь нужно?».
— Нет.
— Я буду на веранде.
— Идите, — бросил он, не поднимая глаз от бумаг.
Она сидела у самого стекла, напряженно вглядываясь в темноту. Я тихонько поставил стул рядом и сел. Спустя какое-то время она прошептала: «Ни души. Здесь вообще водятся звери или это всё сказки?».
— Нет, многие их видели…
— Каких именно?
— Львов…
— Львов здесь? — она рассмеялась. — Я читала, что они живут только в Африке. Но это действительно…
— Простите, — я осекся. — Я имел в виду тигров, пантер, медведей, а иногда видно, как долину переходят слоны — они идут на водопой к пруду.
— Я готова провести здесь всю ночь, — сказала она. — Он, конечно, будет рад, что его не беспокоят. Здесь хотя бы тишина и тьма — желанные вещи. И есть чего ждать из этой темноты.
Я не нашелся, что ответить. Её аромат дурманил меня. За стеклом в небе сияли звезды.
— А слон не может проломить стекло? — спросила она, зевая.
— Нет. С той стороны вырыт ров. Они не смогут подойти близко.
В листве блеснули чьи-то глаза. Она схватила меня за рукав и возбужденно зашептала: «Смотрите! Что это может быть?».
— Наверное, пантера, — сказал я, лишь бы поддержать разговор. О, этот шепот, звезды и темнота! Я начал тяжело дышать от волнения.
— Вы простудились? — спросила она.
— Нет.
— Почему вы так шумно дышите?
Мне хотелось приблизить лицо к её лицу и прошептать: «Ваш танец был божественен. Вы одарены. Станцуйте как-нибудь еще. Благослови вас Бог. Стань моей возлюбленной». Но, к счастью, я сдержался. Оглянувшись, я увидел, что Марко тихо подошел к нам. «Ну что, везет?» — прошептал он.
— Что-то было, но ушло. Садитесь, — я уступил ему стул. Он сел, вглядываясь в стекло.
На следующее утро атмосфера снова стала тяжелой и напряженной — всё вчерашнее оживление испарилось. Когда дверь их комнаты открылась, вышел только он — полностью одетый и готовый к выходу. Я уже сварил кофе на угольной плите. Он подошел и машинально протянул руку, словно я был баристой за стойкой. Я налил ему чашку.
— Джозеф привез завтрак. Не хотите попробовать?
— Нет. Идемте. Мне не терпится добраться до пещер.
— А как же леди? — спросил я.
— Оставьте её в покое, — раздраженно бросил он. — Я не могу позволить себе бездельничать и терять время.
Всё как вчера! Похоже, это было их обычное состояние по утрам. Как душевно он вчера сидел с ней на веранде! Как мирно они заходили в отель в ту ночь! Что же происходило ночью, из-за чего утром им хотелось растерзать друг друга? Они что, в постели ругались или она изводила его нотациями? Мне хотелось закричать: «О, чудовище! Что ты с ней делаешь, что она просыпается в таком настроении? Какое сокровище у тебя в руках, а ты и не понимаешь его ценности — как обезьяна с розовой гирляндой!». И тут мне в голову пришла захватывающая мысль: а вдруг она снова притворяется рассерженной, чтобы я вмешался?
Он поставил чашку и сказал: «Пошли». Я побоялся снова спрашивать про жену. Он нетерпеливо помахивал тонкой тросточкой. Неужели он пускал её в ход ночью?
Даже в моем взвинченном состоянии я не совершил ошибки, спросив еще раз: «Может, позвать её?», — это могло привести к скверным последствиям. Я только уточнил: «Она знает про кофе?».
— Да, да! — нетерпеливо воскликнул он. — Оставьте здесь, сама выпьет. У неё хватит ума о себе позаботиться.
Он взмахнул хлыстиком, и мы вышли. Лишь раз я обернулся в надежде, что она покажется в окне и позовет нас обратно. «И ради компании этого монстра я проделал такой путь?» — спрашивал я себя, спускаясь по склону. Как было бы кстати, если бы он споткнулся и покатился кубарем вниз! Дурные мысли, дурные мысли. Он шел впереди меня. Мы были похожи на пару африканских охотников; собственно, его наряд — шлем и плотная куртка — как я уже говорил, был нарядом заправского шикари.
Тропа через траву и кустарник вела в долину. Пещера была на полпути. Меня внезапно взбесила его походка — он шел так уверенно, будто знал дорогу, помахивая тростью и прижимая к себе папку. Хоть бы сотую долю этой нежности он проявил к жене! Я вдруг спросил: «Вы знаете дорогу?».
— О, нет, — ответил он.
— А ведете меня вы! — сказал я со всей иронией, на которую был способен.
Он воскликнул: «О!» — смутился и отступил в сторону: «Что ж, ведите нас», — и добавил какую-то неуместную цитату про «путеводный свет».
Вход в пещеру скрывался за зарослями лантаны. Огромная дверь на ржавых петлях была распахнута. И, разумеется, повсюду были крошащиеся кирпичи и штукатурка. Это была пещера, сводом которой служила цельная скала. Зачем кому-то понадобилось воздвигать такое в этой глуши — выше моего понимания.
Он замер снаружи, изучая вход. «Видите ли, этот вход, должно быть, пристроили позже. Сама пещера, я уверен, относится к первому веку нашей эры. А портал и дверь — более поздние. Такая высокая арка и резной наличник вошли в моду в седьмом или восьмом веке, когда правители Южной Индии увлеклись…». Он продолжал говорить. Мертвые и ветхие вещи развязывали ему язык и распаляли воображение куда сильнее, чем то, что живет, дышит и двигается. Как гид я был почти не нужен — он знал обо всём этом куда больше моего!
Войдя внутрь, он напрочь забыл о внешнем мире и его обитателях. Потолок был низким, но каждый дюйм стен был покрыт росписями. Он светил фонариком. Достал из кармана зеркальце и установил его снаружи, чтобы поймать солнечный луч и направить его на картины. Вокруг порхали летучие мыши; пол был разбит и полон ям. Но его ничего не заботило. Он принялся замерять, записывать, фотографировать, не переставая болтать, ничуть не заботясь о том, слушаю я его или нет.
Мне стало скучно от его «коллекционирования руин». Настенная живопись изображала сцены из эпосов и мифологии, всякие узоры и мотивы — людей, женщин, царей и животных в какой-то странной перспективе и пропорциях, древних, как сами скалы. Я видел сотни подобных картин и не видел смысла смотреть еще. У меня не было к ним вкуса, так же как у него — ко всему остальному.
— Будьте осторожны, — предупредил я. — В этих щелях могут быть змеи.
— О, нет, — безразлично отозвался он. — Гады обычно не водятся в таких интересных местах. К тому же у меня есть это, — он взмахнул тростью. — Я справлюсь. Я не боюсь.
Я вдруг сказал: «Мне кажется, я слышу звук машины. Если это Гафур, я бы хотел быть у бунгало. Вы не против, если я отойду? Я скоро вернусь».
Он ответил: «Задержи его. Не дай ему уехать».
— Когда будете возвращаться, идите той же дорогой, чтобы мы не разминулись.
Он не ответил, снова погрузившись в изучение.
Я добежал до дома и немного посидел на заднем дворе, чтобы отдышаться. Зашел внутрь, приглаживая волосы и принимая спокойный вид. И тут я услышал её голос: «Меня ищете?». Она сидела на валуне в тени дерева. Должно быть, видела, как я поднимался. «Я видела вас еще за полмили — а вы меня нет», — сказала она, словно подловив меня на ошибке.
— Вы были на пике, а я в долине, — ответил я. Подошел к ней, вежливо поинтересовался, понравился ли ей кофе. Вид у неё был печальный и задумчивый. Я присел на камень рядом.
— Вы вернулись один. Полагаю, он там таращится на стены? — спросила она.
— Да, — кратко ответил я.
— Он везде так делает.
— Ну, видимо, ему это интересно, только и всего.
— А как же я? А если мне интересно что-то другое?
— И что же вам интересно?
— Что угодно, кроме холодных старых камней, — отрезала она.
Я посмотрел на часы. Меня не было около часа. Я терял время. Время утекало сквозь пальцы. Если я хочу добиться успеха, нужно использовать этот шанс. «Вы каждую ночь сидите и ссоритесь, верно?» — спросил я в лоб.
— Когда мы остаемся одни и начинаем разговаривать, мы спорим и ссоримся из-за всего на свете. Мы почти ни в чем не согласны. Потом он оставляет меня в покое, возвращается, и вроде всё налаживается…
— Пока снова не настанет ночь, — договорил я.
— Да, именно так.
— Уму непостижимо, как можно ссориться или спорить с вами. Быть рядом с вами — это же блаженство.
Она резко спросила: «Что вы имеете в виду?».
Я объяснился прямо. Я был готов погубить себя сегодня, если придется, но я собирался высказаться. Если она захочет вышвырнуть меня — пусть делает это после того, как выслушает. Я открыл ей душу. Расхваливал её танцы. Признался в любви, ловко вплетая признания между восторгами её талантом. В одном вдохе я говорил о ней как об артистке, в другом — как о возлюбленной. Что-то вроде: «Какой великолепный танец кобры! О, я думаю о вас всю ночь. Вы артистка номер один в мире! Неужели вы не видите, как я сохну по вам каждую минуту!».
Это сработало. Она сказала: «Вы мне как брат» («О, нет!», — хотелось мне закричать), «и я расскажу вам, что происходит». И она поведала мне о тех сценах, которые они закатывали друг другу ежедневно.
— Зачем вы вообще вышли за него замуж? — безрассудно спросил я.
Она погрустнела: «Не знаю. Так вышло».
— Вы вышли за него из-за денег, — настаивал я. — По совету дяди и всех остальных.
— Видите ли… — она тронула меня за рукав. — Можете угадать, из какого я сословия?
Я оглядел её с ног до головы и рискнул: «Из самого прекрасного, каков бы ни был ваш род. Я не верю в касты. Вы — честь своей касты, какой бы она ни была».
— Я из семьи, которая веками посвящала себя храмовым танцам. Моя мать, бабушка, прабабушка… Еще девочкой я танцевала в нашем деревенском храме. Вы знаете, как относятся к нашей касте?
— Это благороднейшая каста на свете! — воскликнул я.
— Нас считают публичными женщинами, — сказала она прямо, и эти слова привели меня в трепет. — Нас не считают порядочными, нас не считают цивилизованными.
— Все эти предрассудки остались в прошлом. Сейчас всё иначе. Мир изменился. Сегодня нет ни каст, ни классов.
— Мать планировала для меня другую жизнь. Рано отдала в школу; я хорошо училась. Получила магистерскую степень по экономике. Но после колледжа встал вопрос: стать танцовщицей или заняться чем-то еще. Однажды я увидела в газете объявление — из тех обычных, что вы, наверное, встречали: «Требуется образованная, красивая девушка в жены богатому холостяку с научными интересами. Кастовых ограничений нет; внешность и университетский диплом обязательны». Я спросила себя: «А красивая ли я?».
— О, кто бы мог в этом усомниться!
— Я сфотографировалась с дипломом в руке и отправила снимок. Ну, мы встретились, он изучил меня и моё свидетельство, мы пошли к регистратору и поженились.
— Он вам понравился с первого взгляда?
— Не спрашивайте об этом сейчас, — осадила она меня. — Мы много обсуждали это, прежде чем решиться. Вопрос был в том, стоит ли выходить замуж за человека, который настолько выше нас по положению и богатству. Но все женщины в моей семье были так впечатлены и взволнованы тем, что такой человек берет в жены девушку нашего круга, что было решено: если ради этого нужно бросить наше традиционное искусство — жертва того стоит. У него большой дом, машина, высокое положение в обществе. У него был дом под Мадрасом, он жил там совершенно один, никакой семьи — только книги и бумаги.
— Значит, у вас нет свекрови! — вставил я.
— Я бы предпочла любую свекровь, лишь бы муж был настоящим, живым человеком, — сказала она. Я взглянул на неё, пытаясь разгадать смысл этих слов, но она опустила глаза. Я мог только догадываться. Она добавила: — Его интересует живопись, старинное искусство и всё такое.
— Но не то искусство, которое умеет двигаться, как я погляжу, — вставил я.
Я глубоко вздохнул, тронутый печалью её жизни. Положил руку ей на плечо и нежно погладил. «Мне так грустно думать о вас — вы как жемчужина, скрытая от мира. На его месте я бы сделал вас королевой вселенной». Она не оттолкнула мою руку. Я осмелел, коснулся её мягкого ушка, запустил пальцы в её локоны.
Машина Гафура так и не приехала. Проезжавший мимо грузовик передал, что такси сломалось и будет только завтра. На самом деле никто из нас не расстроился. Джозеф отлично о нас заботился. Марко сказал, что это дает ему больше времени на изучение стен. Я тоже был не против. Это давало мне возможность каждую ночь наблюдать за зверями сквозь стекло, держа её за руку, пока Марко сидел в своей комнате, корпя над записями.
Когда наконец приехал Гафур, Марко объявил: «Я хочу остаться здесь. Дел оказалось больше, чем я думал. Можете привезти из моего номера в отеле черный сундук? Там важные бумаги. Я бы хотел, чтобы вы тоже остались здесь, если вам не трудно».
Я сделал вид, что сомневаюсь, и взглянул на девушку. В её глазах была немая мольба. Я согласился.
— Считайте это частью вашей профессиональной работы, — добавил он, — если только это не вредит вашему бизнесу.
— Хорошо, — ответил я с напускной неуверенностью. — Это так, но я бы хотел быть вам полезен. Если я берусь за кого-то, я чувствую ответственность, пока не увижу их в безопасности.
Когда я садился в машину, Рози сказала мужу: «Я тоже съезжу в город. Мне нужно кое-что взять из своего чемодана».
Я добавил: «Мы можем не успеть вернуться сегодня».
Он спросил жену: «Справишься?»
— Да, — ответила она.
Когда мы спускались по горной дороге, я часто ловил взгляд Гафура в зеркале заднего вида, и мы старались отодвинуться так, чтобы он нас не видел. Вечером мы добрались до отеля. Я проводил её в номер. «Нам стоит возвращаться сегодня?» — спросил я.
— Зачем? — ответила она. — А если машина Гафура заглохнет в пути? Лучше не рисковать на той дороге. Я останусь здесь на ночь.
Я пошел домой переодеться. Мать, едва завидев меня, засыпала вопросами и новостями. Я всё отмахнул. Быстро умылся, причесался и достал еще один комплект нарядной одежды. Отдал старую одежду матери: «Скажи тому мальчишке в лавке, пусть отнесет это в прачечную, чтобы всё выстирали и хорошенько выгладили. Завтра может понадобиться».
— Решил в щеголи заделаться? — спросила она, оглядывая меня. — Что это ты вечно куда-то несешься?
Я что-то соврал ей и снова вышел за дверь.
На этот день я нанял Гафура для своих личных нужд. Я был настоящим гидом. Никогда еще я не показывал город с таким азартом. Я возил Рози повсюду, показал ей башню ратуши, берег Сарайю; мы сидели на песке и ели соленые орешки. Она вела себя как ребенок — восторженная, возбужденная, радующаяся каждой мелочи. Я завел её в «Пригородный магазин» и велел покупать всё, что ей приглянется. Похоже, она впервые по-настоящему видела мир. Она была вне себя от радости. Когда Гафур выловил меня одного на минуту у входа в магазин, он предупредил: «Помни, она замужняя женщина».
— И что с того? — огрызнулся я. — К чему ты мне это говоришь?
— Не сердитесь, сэр, — ответил он. — Полегче на поворотах, вот и всё.
— У тебя мысли не в ту сторону работают, Гафур. Она мне как сестра, — попытался я его заткнуть.
Он только и сказал: «Ваша правда. Мне-то что? В конце концов, муж у неё есть. А у меня своя жена, о которой надо заботиться».
Я оставил его и вернулся в магазин. Она выбрала серебряную брошь, расписанную под павлина. Я оплатил её и приколол к её сари. Мы ужинали на террасе ресторана «Тадж», откуда открывался вид на изгиб реки Сарайю. Когда я указал ей на вид, она сказала: «Это красиво. Но видов на долины, деревья и ручьи мне теперь хватит на всю оставшуюся жизнь». Мы рассмеялись. Мы постоянно хихикали по любому поводу.
Ей нравилось слоняться по рынку, обедать в шумных отелях, гулять, ходить в кино — все эти простые радости, похоже, были недоступны ей все эти годы. Перед кино я отпустил машину. Не хотел, чтобы Гафур следил за каждым моим шагом. После фильма мы пешком пошли в отель. Мы даже не заметили, о чем был фильм. Я взял ложу. На ней было светло-желтое крепдешиновое сари, в котором она была так хороша, что люди не сводили с неё глаз.
Её глаза светились жизнью и благодарностью. Я знал, что она теперь в долгу передо мной.
Близилась полночь. Человек за стойкой в отеле проводил нас взглядом без малейшего интереса — портье учатся не быть любопытными. У двери номера 28 я замялся. Она открыла дверь, зашла внутрь и остановилась, оставив дверь приоткрытой. Посмотрела на меня долгим взглядом, совсем как в первый день.
— Мне уйти? — прошептал я.
— Да. Доброй ночи, — слабо ответила она.
— Можно мне войти? — спросил я, стараясь выглядеть как можно печальнее.
— Нет, нет. Уходите, — сказала она. Но я, поддавшись порыву, мягко отстранил её, шагнул внутрь и запер дверь от всего мира.
Добавить комментарий