Пронизывающий холод, несущий с собой снежные хлопья размером с гусиное перо, внезапно накрыл столицу посреди глубокой ночи.
В резиденции Чэнъань-бо Старая госпожа Вэй глубоко вздохнула и, растирая ноющие колени, потрясла медным колокольчиком у изголовья.
Сегодня в ночной дозор заступила старшая служанка Фэйцуй. Её одеяло было тоньше, чем у зябнущей старушки, поэтому во сне она бессознательно сжалась в комок, обхватив колени, чтобы согреться. Услышав звон, Фэйцуй мгновенно открыла глаза, откинула одеяло, оделась и зажгла лампу — всё одним плавным движением. Не прошло и времени, нужного, чтобы сделать пару глотков чая, как она уже стояла у постели Старой госпожи.
— Старая госпожа, вам нездоровится? — заботливо спросила Фэйцуй, приподнимая край полога.
Старая госпожа Вэй покачала головой, взглянула в сторону окна и тихо предположила: — Это весенние заморозки, наверняка поднялся ветер. Сходи, возьми одеяло, укрой меня, да согрей воды, чтобы наполнить грелки[1]. Ноги болят нестерпимо, боюсь, сегодня мне не уснуть спокойно.
Фэйцуй прислуживала Старой госпоже много лет и отлично знала, что делать. Она ловко открыла сундук, достала толстое ватное одеяло, которое убрали совсем недавно, и плотно укутала им хозяйку. Затем она достала четыре одинаковые медные грелки и, прижав их к груди, отправилась на кухню.
Стоило толкнуть дверь, как в лицо ударили снежинки. Свет лампы выхватил из темноты сугробы — снег на земле лежал уже толщиной в палец.
Фэйцуй потеряла дар речи от изумления. Снег в разгар весны — она видела такое впервые в жизни.
Вернувшись с наполненными водой грелками, Фэйцуй наклонилась и подложила их под бок Старой госпоже: — Старая госпожа, на улице снег пошел.
Старая госпожа Вэй тоже удивилась. Снег во второй половине второго месяца никого не удивит, но сейчас-то уже третий! Бедные бутоны персика и сливы, им несдобровать.
Горячие грелки уняли боль в коленях, и Старая госпожа Вэй с облегчением вздохнула. Глядя, как Фэйцуй опускает полог, она велела: — Сходи-ка на задний двор. Вокруг Четвертой барышни одни девчонки, они совсем не умеют заботиться о людях. Сами-то и от холода проснутся, так просто свернутся калачиком под одеялом, им всё нипочем. А Четвертая барышня — нежная, избалованная. Иди, добавь ей одеяло, да и грелки пусть используют как положено.
Фэйцуй с улыбкой согласилась.
Накинув старый халат, подаренный Старой госпожой, она взяла фонарь в одну руку и чайник с кипятком в другую, после чего поспешила по коридору к боковой дверце заднего двора. Ключ был у нее с собой. Отперев дверь и заглянув внутрь, она убедилась, что опасения Старой госпожи были не напрасны: на заднем дворе царила тишина, Четвертая барышня и дежурная служанка спали.
Фэйцуй прошла прямо к окну боковой комнаты главных покоев и тихонько постучала. Битао проснулась от звука в испуге, но, к счастью, Фэйцуй сразу объяснила, зачем пришла.
Дверь отворилась, и Фэйцуй с чайником в руке вошла внутрь, шепотом спросив Битао: — Барышня не проснулась? Скорее иди накрой её еще одним одеялом и неси две грелки, вода у меня уже вскипячена.
Битао подула на ладони, взяла подсвечник в форме лотоса и, дрожа от холода, направилась во внутренние покои.
Фэйцуй, подумав, пошла следом: нужно было своими глазами убедиться, что Четвертая барышня не замерзла, чтобы потом доложить Старой госпоже.
Вэй Жао спала беспокойно. Ей было холодно, тело сжалось в тугой комок. Сквозь сон услышав какую-то возню, Вэй Жао перевернулась и увидела свет за ширмой. Она озадаченно позвала: — Битао?
Битао тут же отозвалась и, стоя у сундука с одеялами, объяснила: — Барышня, на улице пошел снег. Старая госпожа испугалась, что вы замерзнете, и прислала сестрицу Фэйцуй, велела укрыть вас еще одним одеялом.
Вэй Жао изумилась: — Снег пошел?
Ведь еще днем швейная мастерская раздала всем легкие наряды, приготовленные для слуг и господ к началу лета. И вдруг — снег?
Вэй Жао захотелось взглянуть.
Она приподняла полог, но стоило ей только высунуть голову, как Фэйцуй, зорко следившая за ней, тут же подбежала и, нажав на плечи, решительно затолкала её обратно под одеяло: — Моя хорошая барышня, снаружи стужа, вы ни в коем случае не должны простудиться.
Вэй Жао, которую насильно уложили обратно, не знала, смеяться ей или плакать: — Да разве там так уж холодно?
Фэйцуй похлопала по своей толстой ватной куртке: — Старая госпожа велела мне надеть даже это, так скажите, холодно или нет?
Вэй Жао смерила взглядом её одежду и вынуждена была уступить: — Тогда найди и мне теплую куртку. Я оденусь и только потом посмотрю на снег.
Фэйцуй прекрасно знала, что Четвертая барышня нравом своенравна: если уж что-то задумала, то порой даже Старая госпожа не может её отговорить. Поэтому она лишь беспомощно вздохнула и велела Битао принести еще одну теплую накидку.
— Так пить хочется… Сестрица, налей мне чашку чая, а? — Вэй Жао облизнула губы и посмотрела на Фэйцуй с кокетливой просьбой во взгляде.
Перед такой живой, благоухающей красотой, перед кожей белее первого снега, ясными очами и белоснежными зубами никто не смог бы устоять. Да что там кокетство — даже если бы она приказывала с высокомерием, Фэйцуй прислуживала бы ей с величайшей охотой.
На столике стоял медный чайник. Фэйцуй проверила температуру — вода была ледяной. Она налила лишь полчашки и вышла, чтобы разбавить заварку кипятком. Когда она вернулась, Битао уже расстилала для Четвертой барышни новое ватное одеяло.
Фэйцуй с чашкой в руках встала у кровати в ожидании, и её взгляд сам собой упал на лицо Четвертой барышни, выглядывающее из вороха одеял.
В комнате горела лишь одна свеча, было сумрачно. В такую холодную погоду это рождало чувство тоски и запустения. Но стоило взглянуть на Четвертую барышню, как Фэйцуй забывала о всякой тоске, полностью растворяясь в созерцании её красоты.
Красота Четвертой барышни была подобна пиону, дерзко распустившемуся посреди двора. Неважно, какого цвета его лепестки, он всегда предельно ярок и пленителен. Пусть книжники и ханжи осуждают его за чрезмерную, вульгарную пышность, он всё равно будет распускаться так, как ему вздумается, обнажая своё очарование и открыто искушая. Даже самый сдержанный и благородный муж, увидев такую красоту, потеряет голову и превратится в истукана, что стоит посреди двора и бессмысленно пялится на цветок.
Пока Четвертая барышня здесь, даже самое темное и убогое место озаряется сиянием.
Неудивительно, что Старая госпожа любит её больше всех. Пусть родная мать Четвертой барышни отказалась хранить верность покойному Второму господину, бросила дочь и ушла искать нового счастья, разбив сердце Старой госпожи и запятнав репутацию дома Чэнъань-бо, — Старая госпожа всё равно души не чает во внучке. Она вырастила её в своём дворе, окружая заботой и защищая от любых невзгод.
Когда постель была готова, Битао отступила, и Фэйцуй подошла с чаем.
Вэй Жао села, приняла чашку обеими руками и, опустив голову, сделала глоток.
Алые, нежные губы коснулись белого фарфора, длинные ресницы, словно маленькие веера, опустились вниз, тонкие пальцы, обхватившие чашку, были изящны и белы, а из широкого рукава виднелось белоснежное запястье… Фэйцуй засмотрелась. Куда ни глянь — всё радовало глаз.
Говорят, если долго находиться рядом с горящей лампадой и древним Буддой, человек невольно проникается святостью. Фэйцуй подумала: если она будет каждый день прислуживать Четвертой барышне, может быть, она тоже переймет частичку этого очарования и станет хоть немного красивее?
Вэй Жао и не подозревала, какие мысли бродят в голове у служанки. Допив чай, она накинула плотный плащ и подошла к окну.
Крупные хлопья снега густо падали с неба, отчего непроглядная ночь стала немного светлее.
Вэй Жао потерла руки, и её красивые брови вдруг нахмурились. Она пробормотала себе под нос: — И почему снег пошел именно сегодня ночью? Завтра шестидесятилетний юбилей бабушки по материнской линии. Из-за этого снегопада по столице снова поползут сплетни.
Снег в это время года не только не сулил богатого урожая, но и мог задержать весенний сев, что грозило неурожаем. А раз Небеса слепы, народ непременно найдет козла отпущения, чтобы излить на него злость.
Настроение у Вэй Жао пропало. Велев Фэйцуй идти осторожнее, она вернулась в постель.
Выходя из внутренних покоев, Фэйцуй услышала, как за пологом раздался тихий вздох. Она не подала виду, кивнула Битао и с фонарем в руках вернулась на передний двор.
— Ну, как там? — Старая госпожа Вэй все еще ждала новостей.
Фэйцуй улыбнулась: — И одеялом Четвертую барышню укрыли, и грелки подложили. Она даже вставала ненадолго, чтобы полюбоваться снегом.
Старая госпожа Вэй покачала головой, и выражение её лица стало сложным: — Сейчас у нее есть настроение смотреть на снег, но завтра утром, когда она осознает, что к чему, ей будет о чем печалиться.
Фэйцуй промолчала. Если поддержать разговор и углубиться в эту тему, Старая госпожа сегодня точно не уснет.
— О завтрашних делах подумаем завтра, а сейчас отдыхайте, — Фэйцуй наклонилась и снова подоткнула одеяло хозяйке.
Старая госпожа Вэй кивнула и закрыла глаза.
Фэйцуй погасила свечу и тихонько удалилась в боковую комнату. Нагретая ею постель уже успела остыть. Фэйцуй положила поверх одеяла толстую куртку Старой госпожи, потерла руки и ноги друг о друга, но сон не шел.
Слушая тихий шорох падающего снега за окном, Фэйцуй снова представила себе Четвертую барышню, похожую на духа пиона.
Если Четвертую барышню можно назвать юным духом пиона, то её мать, госпожу Сяо Чжоу, — взрослым духом, а бабушку по матери — старым духом-искусителем.
И если уж говорить начистоту, самой опасной была именно старая. В молодости она стала кормилицей государя Юаньцзя и больше десяти лет преданно заботилась о нем. При этом она умудрялась крутить роман с покойным Императором и одновременно добилась такого уважения и сыновней почтительности от нынешнего государя, что, говорят, их связь была крепче, чем у Императора с родной матерью — Вдовствующей императрицей.
Позже Вдовствующая императрица не стерпела её присутствия, и тогда государь Юаньцзя пожаловал кормилице титул «Шоуань-цзюнь»[2], отправив её доживать век вне дворца. Так бабушка Четвертой барышни стала единственной женщиной среди жен столичных чиновников, получившей личный титул после восшествия на престол нового императора.
Из-за связей с покойным Императором и конфликта с Вдовствующей императрицей репутация у Шоуань-цзюнь была скверной. Казалось бы, исправься! Но нет. Шоуань-цзюнь поступила по-своему: когда её старшая дочь, госпожа Да Чжоу, была несчастлива в браке, мать подговорила её развестись и тут же выдала замуж за богатого торговца в качестве законной жены. А когда через несколько лет младшая дочь, госпожа Сяо Чжоу, овдовела, Шоуань-цзюнь поддержала её возвращение в родительский дом, да еще и воспользовалась визитом Императора, чтобы представить ему молодую вдову.
Знатные семьи гордились женской добродетелью и вдовьей верностью, но поведение Шоуань-цзюнь и двух её дочерей было вопиющим нарушением всех норм морали!
Из-за этих старших родственниц пострадала и сама Четвертая барышня — на неё тоже повесили клеймо «распутной и недобродетельной». Люди заранее решили: либо она вовсе не выйдет замуж, либо, выйдя, непременно последует примеру матери и тетки — или с легкостью разведется, или, едва муж умрет, вернется домой, чтобы выйти замуж снова.
Бедная наша Старая госпожа! Сколько сил она потратила, пытаясь обелить имя внучки, но все без толку. Четвертая барышня уже прошла обряд совершеннолетия, а сваты до сих пор обходят наш порог стороной.
Да и сама Четвертая барышня хороша. С такой родней — бабушкой, теткой и матерью — лучше бы вообще не знаться, держаться от них подальше, чтобы остаться чистой. Но нет же, она обожает крутиться возле Шоуань-цзюнь! Будто сама прыгает в чан с черной краской, окончательно губя репутацию законной дочери дома Вэй.
[1] П.П.: Здесь речь о «танпоцзы» — медных сосудах для горячей воды, которые клали в постель
[2] П.П.: Цзюнь (君) — здесь титул знатной дамы
Добавить комментарий