Псих Цзинь сел на пассажирское сиденье. Цзинь Чао усадил Цзян Му сзади и повел машину к «Фэйчи». Всю дорогу он слушал, как Псих Цзинь рассказывает о вечернем происшествии в «Ваньцзи». Брови его были постоянно сдвинуты, и он то и дело бросал взгляд в зеркало заднего вида на Цзян Му.
Она свернулась калачиком на заднем сиденье, укутанная в широкую куртку Цзинь Чао, и, закрыв глаза, лежала неподвижно.
По дороге Цзинь Чао еще подумал: хорошо, что она немного выпила, — вернется, упадет и уснет, не будет переживать из-за Молнии. Однако, похоже, он переоценил ее стойкость к алкоголю.
Едва он внес ее в ремонтный бокс, как сознание Цзян Му прояснилось. Она принялась колотить Цзинь Чао по плечу, бормоча мягким, туманным голоском:
— Плохо…
Только он опустил ее на пол в комнате отдыха, как Цзян Му, шатаясь из стороны в сторону, бросилась в его комнату. Когда Цзинь Чао вошел следом, она уже заперлась в ванной и ее рвало так, что, казалось, небо смешалось с землей.
Цзинь Чао слышал доносившиеся из ванной звуки, напоминавшие военные действия. После недолгого хаоса полилась вода, и шум ее не прекращался.
Он постучал в дверь.
— Все в порядке? — спросил он.
Голова Цзян Му была не совсем ясной, но сейчас мысли постепенно начали возвращаться. Она не ответила Цзинь Чао. Ей хотелось буквально зарыться лицом в раковину. Она впервые в жизни напилась до рвоты, да еще и перед Цзинь Чао! От одной мысли, что он стоит за дверью, ей хотелось умереть со стыда. Поэтому, сколько бы Цзинь Чао ее ни звал, она не отвечала.
— Голова кружится? — снова спросил он снаружи. — Открой дверь. Я присмотрю, чтобы ты не упала.
«…» Цзян Му, оперевшись руками о раковину, до боли закусила губу.
— Отвечай. Не скажешь — я войду.
— Не надо! — Цзян Му в панике навалилась на дверь всем телом. Голос ее прозвучал глухо: — Уходи!
Тень Цзинь Чао виднелась снаружи.
— Куда я пойду?
— Мне все равно!
Эти три слова, мягкие, как поднявшееся тесто, — трудно было разобрать, что в них звучало: обида, кокетство или просто пьяная женская беспомощность.
Цзинь Чао замер. За все свои двадцать с лишним лет только та сестра из Сучжоу, в его далеком детстве, могла вот так капризничать перед ним. Когда он учился в старшей школе, иногда, конечно, попадались девчонки, увлекавшиеся «страдальческой литературой», которые доводили себя до жалкого вида, подбегали к нему и ни с того ни с сего начинали рыдать. Но в таких случаях он обычно делал ледяное лицо, и от его нетерпения они не осмеливались продолжать. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет тот же самый человек будет снова капризничать перед ним, используя те же самые слова. Каждый раз, когда она была неправа или не могла его переспорить, она выдавала это «мне все равно!», — и он становился совершенно бессилен.
Ему и самому стало смешно: столько лет прошло, а этот трюк по-прежнему на него действовал.
Цзян Му прижалась ухом к двери. Услышав, что Цзинь Чао наконец ушел, она принялась прибираться в ванной. Оттерла раковину до блеска, а потом машинально открыла шкафчик рядом с ней. И когда увидела, что ее зубная щетка, стаканчик и полотенце по-прежнему аккуратно стоят внутри, Цзян Му протрезвела еще больше. Цзинь Чао не выбросил ее вещи! Хоть он и был таким холодным с ней в последнее время, он все равно не избавился от ее вещей. Сложные чувства волной нахлынули на Цзян Му, заполнив ее сердце.
Она достала щетку, стаканчик и полотенце. Приведя в порядок ванную и себя, она открыла дверь — и застыла. Цзинь Чао сидел, прислонившись к тумбочке, и смотрел в телефон. В тот миг, когда она открыла дверь, он заблокировал экран, поднял голову, и его взгляд остановился на ней.
Их глаза встретились. Цзян Му захотелось развернуться на месте и снова спрятаться в ванной. Она неловко шагнула в комнату. Цзинь Чао окинул ее взглядом, заметил ее странную походку и спросил:
— Ты что там делала? Так долго пробыла, я уж думал, ты уснула.
Цзян Му отвела глаза и, запинаясь, пробормотала:
— Ну… в себя приходила.
— Пришла?
Цзян Му кивнула. Цзинь Чао не стал ее разоблачать. Он выпрямился и протянул ей хлопковый свитер.
— Переоденься.
Сказав это, он вышел. Этот свитер, испачканный кровью, Цзян Му носить больше не могла. Она переоделась в одежду Цзинь Чао и услышала, как он спросил снаружи:
— Переоделась?
— Угу.
Цзинь Чао вошел и протянул ей стакан воды.
— Выпей.
В комнате было включено отопление, и от тепла Цзян Му клонило в сон. Она взяла стакан обеими руками.
— Сядь, пей сидя, — снова сказал он.
Цзян Му отступила на шаг и села на край его кровати. Едва она села, как Цзинь Чао подошел и опустился перед ней на одно колено. Он взялся за ее левую лодыжку и поднял штанину. Его прикосновение застало Цзян Му врасплох. Она почти инстинктивно отдернула ногу.
— Ты что делаешь?!
Цзинь Чао поднял на нее глаза.
— У меня руки колючие?
— Да не в этом дело!
— А в чем?
Цзинь Чао так и остался стоять перед ней на одном колене. Даже в таком положении он был почти одного роста с ней, сидящей. Цзян Му не могла объяснить свою бурную реакцию. Просто то самое чувство стыда, испытанное недавно, вернулось. Пальцы Цзинь Чао словно были заряжены током — от их прикосновения она нервничала, сердце учащенно билось, ей было ужасно не по себе.
Цзинь Чао, видя, что она отказывается от диалога, тихо вздохнул.
— Болит? — спросил он.
Цзян Му опешила. Она не понимала, как Цзинь Чао заметил, что у нее травмирована нога. Она лишь отвела взгляд и, посмотрев на него, жалобно кивнула.
Когда она была пьяна, то казалась немного глуповатой. Даже движения головы были замедленными. Цзинь Чао ничего не оставалось, как полууговаривая, полуподдразнивая, сказать:
— Болит — так дай посмотреть.
Неизвестно, было ли это из-за усталости после ночной дороги, но в его голосе слышалась легкая хрипотца. Обычно она этого не замечала, но сейчас, посреди ночи, в одной комнате, Цзян Му вдруг покраснела от звука его голоса.
Цзинь Чао поднял на нее глаза, снова взялся за ее лодыжку и закатал штанину. Всего несколько оборотов — и стала видна ее голень, вся в темно-фиолетовых синяках от зажатия дверью. Лицо Цзинь Чао тут же изменилось.
— Кто сделал?
Хотя голова у Цзян Му была немного мутной, обидчика она помнила.
— Тот… с «ежиком», — сказала она.
Губы Цзинь Чао холодно сжались. Он больше не проронил ни слова. Когда он был таким, он всегда казался немного страшным. Цзян Му наклонилась и, словно делясь секретом, прошептала ему:
— Я так голодна.
Цзинь Чао поднял на нее голову.
— Не ела?
Цзян Му покачала головой. Он резво поднялся и вышел. Вернулся он с одэном[1] и лекарством. Протянув ей еду, он сказал:
— Только это продавали. Всяко лучше лапши быстрого приготовления.
И вот, Цзян Му ела одэн, а Цзинь Чао обрабатывал ей ногу. Она ела-ела и вдруг загрустила. Возможно, потому что желудок наконец наполнился едой, она снова вспомнила все то, что узнала о прошлом Цзинь Чао. Она вдруг протянула шашлычок из фрикаделек к его губам.
Цзинь Чао замер. Он не привык к такой близости. Кажется, за столько лет никто так с ним себя не вел. Он опустил глаза.
— Ты ешь.
Но Цзян Му, словно споря с ним, упрямо и капризно произнесла:
— Нет! Раз мне кусочек, значит, и тебе кусочек!
Куриные фрикадельки за три юаня пробудили в ней чувство боевого товарищества, готовности разделить с ним все тяготы. Цзинь Чао был почти уверен, что она все еще пьяна, и ему ничего не оставалось, как уступить ей и откусить. Цзян Му тут же поднесла свое лицо к его.
— Вкусно?
Он всю ночь мотался и до сих пор не отдыхал — какой уж тут вкус. Но глядя на ее раскрасневшиеся губы, на глаза, влажные, словно готовые пролиться слезами, на ее слегка опьяневший вид, ему оставалось лишь подыграть:
— Неплохо.
Сказав это, он тут же понял, что зря вообще что-то ответил. Потому что после этого Цзян Му, откусив кусочек, тут же протягивала шашлычок ему, чтобы он тоже откусил. И при этом не сводила с него своих влажных, блестящих глаз, словно он три года голодал. Еда явно была куплена для нее, а она все пихала ее ему в рот.
Когда он выбросил пустые палочки и вернулся в комнату, Цзян Му уже спала, рухнув на кровать. Он снял с нее обувь, а потом, боясь, что она спит слишком близко к краю и упадет, пододвинул ее поглубже к стене и накрыл одеялом.
Но Цзян Му что-то неразборчиво пробормотала во сне. Цзинь Чао не расслышал, наклонился к ней и спросил:
— Что?
Предрассветная ночь была абсолютно безмолвной. От Цзян Му исходил легкий запах алкоголя, смешанный с девичьим ароматом ее тела, что-то похожее на запах сливок. Его кадык едва заметно дернулся. Он уже собирался выпрямиться, как услышал ее голос, ставший немного сладким, прошептавший ему прямо на ухо:
— Ты говорил… подождать, пока я вырасту… Это еще в силе?
…
— Братик, ты будешь папой, а я — мамой! А мой зайчик будет нашим ребеночком!
— Не буду в это играть. Глупости!
— Ну, братик! Поиграй со мной! Я же с тобой в шахматы играла! В следующий раз я тоже не буду с тобой играть! Хмф!
— Ты мне еще и угрожать вздумала, прилипала? Ладно, говори, что мне делать?
— Возьми вот эту сумочку и иди в другую комнату «на работу». А я буду «готовить» с нашим ребеночком!
— …
Тук-тук-тук.
— Открывай!
— Не так! Надо сказать, «Дорогая, я вернулся!»
— Слушай, где ты вообще нахваталась этой ерунды?
— Мальчики в детском саду все так умеют! А ты почему не умеешь? Чао-Чао, если ты так будешь делать, ни одна девочка в нашем садике не выберет тебя мужем!
— Хм. И не называй меня Чао-Чао. Совсем старших не уважаешь.
— Чао-Чао! Чао-Чао! Чао-Чао! Ничего страшного! Если тебя никто не выберет мужем, я тебя выберу! Ты будешь ходить «на работу» и покупать мне много-много вкусняшек!
— Мечтай.
— Я хочу шоколадный рожок! Сахарную вату! Печенье-мишек! И картошку фри! Много-много…
— …Тебя никто замуж не возьмет.
— Так ты можешь на мне жениться! Ну пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! А то никто не будет покупать Му-Му вкусняшки!
— Цзинь Му-Му! Какая же ты надоедливая! Вот когда вырастешь, тогда и поговорим.
…
Почти каждая их игра в «дочки-матери» сводилась к одному и тому же: Цзян Му приставала к Цзинь Чао, чтобы он на ней женился. И так до тех пор, пока ему это не надоедало, и он всегда обрывал этот бесконечный разговор фразой: «Когда вырастешь».
Тогда Цзян Му была слишком мала и ничего не понимала ни о родственных связях, ни о морали. Поэтому, даже повзрослев, вспоминая, как она приставала к Цзинь Чао с этой игрой, она лишь думала, какими же нелепыми были ее детские фантазии, и, конечно, не придавала этому значения.
Лишь после приезда в Тунган, особенно в последнее время, она стала часто вспоминать прошлое. Она не знала: а Цзинь Чао, который был на пять лет старше и прекрасно понимал, что между ними нет никакого родства, когда он говорил ей «когда вырастешь», была ли хоть на мгновение в его словах доля правды? Возникала ли у него действительно такая мысль?
…
Псих Цзинь ночью так и не ушел. Он переночевал у Сань Лая по соседству. Утром, собираясь на работу в «Ваньцзи», он вспомнил, о чем вчера рассказал Цзян Му, и упомянул об этом Сань Лаю.
Тот тут же хлопнул его по плечу и обругал:
— Ты что, совсем больной? Зачем ты девчонке эту хрень рассказывал?! Ты и правда псих, каким тебя зовут!
— Да я пьяный был! — пробормотал Псих Цзинь. — Ты скажи Ю Цзю, предупреди.
Никому не хочется выставлять напоказ свою самую неприглядную сторону перед человеком, который ничего не знает. Сань Лай и подумать не мог, что все те грязные дела Цзинь Чао, о которых он не хотел рассказывать Цзян Му, в итоге случайно выболтает Псих Цзинь.
Поэтому утром, когда Цзинь Чао, постояв у ворот мастерской и поговорив по телефону, закончил звонок, Сань Лай вышел к нему, нарочито покашлял и передал ему то, что рассказал Псих Цзинь.
Цзинь Чао молча слушал. Он докурил сигарету. Выражение его лица ничуть не изменилось. Если что-то и изменилось, так это, пожалуй, тень между его бровями стала гуще.
Сань Лай посмотрел на него и осторожно спросил:
— Ну и что? После того как она вчера вернулась, Цзян Му тебе что-нибудь сказала? Цзинь Чао вдруг бросил на него странный, непонятный взгляд и, не говоря ни слова, ушел в ремонтный бокс. Сань Лай остался в полном недоумении.
[1] Одэн (关东煮 — Guāndōngzhǔ): Японское блюдо (популярное и в Китае как уличная еда), состоящее из различных ингредиентов (рыбные фрикадельки, тофу, овощи, яйца), сваренных в легком бульоне. Часто продается на шпажках.
Добавить комментарий