Когда дело, находящееся под высочайшим контролем, расследуется в обход судебных ведомств Левой гвардией Цзиньу — одной из двенадцати личных гвардий императора, — это не соответствует ни процедуре, ни установлениям. Однако подобные прецеденты не были редкостью. К примеру, самым недавним из известных случаев было дело о мятеже вана Сун Сяо До, разбиравшееся в четвёртом году эры правления Хуанчу во времена правления покойного императора.
Главным следователем по этому делу был назначен командующий гвардией Цзиньу, который, по обычаю, нёс ответственность лишь перед одним Сыном Неба и был тем, кому император доверял более всех среди столичных военачальников. Он уже с раннего утра ожидал у ворот управления и отвесил поклон императору и Наследному Принцу. Динцюань не имел с ним никаких личных связей и холодно обронил:
— Командующий Ли, редко доводится видеться.
Император, обернувшись, бросил на него косой взгляд, и лишь тогда тот с явной неохотой убрал платок, которым всю дорогу прикрывал губы. Здесь было гораздо светлее, чем в паланкине, и лишь теперь стало видно, что кровоподтёк в уголке его губ уже начал опухать и синеть. Хотя рана и не была серьёзной, но, находясь на видном месте, она выглядела весьма неподобающе. Император нахмурился и спросил: — Здесь есть лёд? Отколите ему кусок.
Командующий Ли отозвался и тут же приказал подчинённому сходить за льдом.
— Сейчас не разгар лета, — как бы невзначай спросил Динцюань, — отчего же у вас здесь хранится лёд?
Командующий Ли усмехнулся: — Ваше Высочество не изволит знать.
Эти слова, как ни вслушивайся, звучали незаконченно. Динцюань, разумеется, ждал продолжения, однако тот замолчал. Поскольку они уже дошли вместе с императором до главного зала, он не стал допытываться дальше.
Управление Левой гвардии Цзиньу в обычное время служило местом для ведения служебных дел, касавшихся как самой гвардии, так и всех двенадцати личных гвардий императора, и крайне редко использовалось для проведения допросов. Поэтому со стороны казалось, что это место тайное, хотя на деле это был лишь главный зал, наспех переоборудованный в судебную палату. Наскоро осмотревшись, можно было заметить, что по внушительности и атмосфере он уступал даже Министерству юстиции.
Император проследовал прямо к главному месту во главе зала и сел. Рядом, чуть ниже, поставили стул для Наследного Принца. Слуги на фарфоровом подносе подали несколько кусков колотого льда. Динцюань, не выказывая ни согласия, ни возражения, тоже сел. Он небрежно взял один кусочек, завернул в свой платок и по-прежнему прижал к уголку губ.
Командующий Ли, увидев, что отец и сын расселись, испросил указания: — Ваше Величество, прикажете ввести преступника?
Увидев кивок императора, он взмахнул рукой, и тут же находившиеся у дверей люди ввели Сюй Чанпина под руки в зал.
С третьего числа этого месяца, вот уже полмесяца, Динцюань не получал о нём никаких вестей, и нельзя было сказать, что он не беспокоился. Но сейчас, увидев его, он понял, что тот не был так измучен, как он себе представлял. Хоть на нём и не было шапки, его причёска и одежды были в относительном порядке. На открытых частях тела — лице, пальцах — хоть и виднелись раны, но не было крови, и опухоль была несильной. Он не был похож на человека, которого больше десяти дней подвергали пыткам.
Вот только вид у него был крайне обессиленный. Даже перед Сыном Неба он не смог совершить положенный коленопреклонённый поклон, а лишь распростёрся на полу и склонил голову, чтобы выказать почтение.
— Преступный подданный Сюй Чанпин приветствует Ваше Величество императора и Ваше Высочество Наследного Принца.
С той самой минуты, как он вошёл в зал, взгляд императора не отрывался от его лица. Он разглядывал его так долго, что все присутствовавшие чиновники сочли это странным и почувствовали беспокойство. Динцюань взглянул на Сюй Чанпина, затем поднял глаза на императора, не упуская ни малейшего изменения, ни малейшей тени, что пробегала по лику Государя. И лишь когда император внезапно перевёл взгляд на него самого, он отвернулся.
Командующий Ли, стоявший сбоку, начал докладывать: — Ваше Величество, Ваше Высочество, это ныне состоящий в должности главного писца Канцелярии наследника Сюй Чанпин, второе имя Аньду. Получил степень цзиньши в шестом году эры Шоучан. Сперва служил в Ведомстве императорских жертвоприношений при Министерстве церемоний, во втором году эры Цзиннин был переведён…
— Все эти избитые истины можно опустить, — прервал его император. — Мне это известно, а Наследный Принц, боюсь, знает об этом ещё лучше Меня. У Нас с Наследным Принцем есть и другие дела, так что перейдём сразу к сути.
Командующий Ли взглянул на Наследного Принца и отозвался: — Ваш подданный повинуется указу. Представить вещественные доказательства!
Гвардеец из Цзиньу, услышав приказ, поднёс и положил на судейский стол нефритовый пояс на чёрной кожаной основе. Семь рядов квадратных пластин из белого нефрита, и по одной круглой пластине с каждой стороны — все они были украшены ажурной резьбой с мотивами опьяневших византийцев[1]. Каждая фигурка на пластинах была уникальна; ростом они были меньше цуня, но черты их лиц были проработаны с изысканной точностью, а узоры одеяний наслаивались друг на друга в шесть-семь слоёв. Мастерство, граничащее с чудом, верх искусности — такой уровень был достижим лишь в императорских мастерских. И согласно придворному уставу, по которому Сын Неба носил нефритовый пояс с квадратными пластинами, а Наследный Принц и принцы крови — с квадратными и круглыми, это и впрямь была вещь, которой мог обладать лишь наследник престола. Более того, клеймо мастерских Внутреннего Дворца, записи о его изготовлении и записи о пожаловании императором, всё было задокументировано, ясно и безошибочно.
Император взял пояс, осмотрел его и небрежно спросил: — Наследному Принцу нужно взглянуть ещё раз?
— Нет нужды, — ответил Динцюань. — Это я подарил ему после праздника Дунчжи во втором году эры Цзиннин.
— Хорошо, что ты признал. Я хочу знать, почему? — сказал император.
Динцюань усмехнулся: — Он был моим гостем за ширмой.
В этом месте и в этот час такие шутки были совершенно неуместны. Император пришёл в ярость. Он с силой ударил кулаком по столу и грозно крикнул: — Убрать его стул!
Хоть гнев Драконьего Лика и поверг всех присутствующих в ужас, на лице командующего Ли не дрогнул ни один мускул. Он знаком велел слугам убрать стул Наследного Принца и, более не обращая внимания на того, спросил: — Ваше Величество, ваш подданный просит указания начать допрос преступника.
Император взглянул на Наследного Принца, стоявшего в стороне со скрещёнными руками, и с мрачным лицом кивнул. Тут же гвардейцы принесли тиски для пальцев и надели их на все десять пальцев распростёртого на полу Сюй Чанпина. Бамбуковые палочки со скрипом сжимались. Мертвенно-бледное лицо, разорванная плоть, обнажённые кости, липкий холодный пот, тёмно-алая кровь и достоинство ученого мужа, втоптанное в грязь, — все эти образы ярко предстали в колеблющемся свете свечей.
Динцюань закрыл глаза, отгородившись от этой вселенной, написанной белой краской и алой кровью, густой тушью и яркими цветами. Сюй Чанпин, в помутнении от невыносимой боли, тоже заметил, что он закрыл глаза. И, неведомо почему, он осознал: это было не из-за трусости или нежелания видеть, а лишь из уважения к его собственному, давно уже не существующему, достоинству.
Он внезапно вспомнил вопрос, что задал ему Наследный Принц: «Если бы это милосердие было проявлено к тебе, главный писец, ты бы тоже в нём не нуждался?»
«Высшая добродетель — не посрамить предков; следующая — не посрамить себя; следующая — не посрамить своих слов». До сего дня все эти принципы, во всех их проявлениях, были один за другим посрамлены и подтверждены его собственной плотью. За почти тридцать лет жизни его сердце никогда не знало такой боли, перед которой переломы пальцев и голеней меркли и казались ничтожными. Боли, от которой все убеждения, которых он придерживался, готовы были рассыпаться в прах, подобно истлевшим листьям на ветру. Он наконец не выдержал и застонал.
У унижения есть облик, и есть голос.
Командующий Ли приказал снять орудие пытки. Гвардейцы поднесли таз, наполовину полный талой воды со льдом, и погрузили в него только что освобождённые руки преступника. Кровь мгновенно растворилась, и ужасающая опухоль тоже заметно спала. После такой обработки казалось, что преступник, только что достигший предела, сможет выдержать новый круг «закалки». Более того, когда полтаза ледяной воды вылили ему на голову, сознание его заметно прояснилось.
И вот начался новый круг. Свежая кровь, хруст костей, стоны — всё повторилось. Динцюань внезапно ощутил у себя во рту привкус крови. Возможно, из-за присутствия Сына Неба по-настоящему жестокие пытки не применялись, но и десяти непримечательных бамбуковых палочек было достаточно, чтобы разыграть кровавый фарс.
Император, неведомо о чём задумавшись, тоже слегка помрачнел. Он вдруг постучал пальцами по столу, и гвардейцы снова ослабили орудие пытки.
Командующий, зная мысли государя, уловил его настроение и от его имени задал вопрос: — Когда Его Высочество Наследный Принц даровал тебе нефритовый пояс, сказал ли он тебе что-нибудь?
Преступник, совершенно обессиленный, с блуждающим взглядом, покачал головой и, собрав последние силы, процедил сквозь зубы: — Ничего.
Командующий, продолжая говорить от имени императора, спросил: — Но, возможно, кто-то засвидетельствует, что, даруя вам эту вещь, Наследный Принц сказал, что, когда дело в будущем свершится, он пожалует вам титул вана с другой фамилией[2].
Сюй Чанпин в крайнем изумлении воззрился на стоявшего во главе зала Динцюаня. В сиянии огней на его светлом лице не дрогнул ни один мускул; не было на нём ни страха, ни гнева, ни обиды, ни желания оправдаться.
Они были знакомы шесть лет, их связывали узы крови — такого намёка было достаточно, чтобы он насторожился.
Взгляд преступника забегал, дыхание стало прерывистым. Он не взывал о невиновности и даже не покачал головой в знак отрицания. Опытный командующий знал, что человек колеблется и ломается в одно мгновение; иными словами, его собственный успех и заслуги также вершатся в одно мгновение. Он подал знак, и бамбуковые тиски снова с силой сжались, но в этот раз из-за стиснутых зубов преступника вдруг хлынула кровь.
Палач раньше своего государя и начальника понял, что произошло. Он поспешно шагнул вперёд и разжал плотно сомкнутые челюсти преступника.
— Ваше Величество, — в изумлении доложил он, — преступный подданный прикусил язык…
Не успели отзвучать его слова, как Наследный Принц, до этого не проронивший ни слова, вдруг резко выкрикнул приказ:
— Командующий Ли, велите им снять орудия пытки! И немедля пошлите за придворным лекарем!
Император вскинул брови и с холодной усмешкой произнёс: — Наследный Принц, какой норов в последнее время! Это Моя личная гвардия, а не твои домашние рабы!
В глазах Динцюаня не было и тени робости. Не уступая ему в холодной насмешке, он ответил:
— Ваше Величество, клеветники дошли до того, что говорят о пожаловании титула вана с другой фамилией. Чего ещё вашему подданному бояться? Если этот человек умрёт, с вашего подданного уже никогда не смыть подозрений.
Как ни странно, император не разгневался. Он повернулся к командующему и отдал приказ:
— Сделай, как сказал Наследный Принц. Не спасёшь его — Я отдам тебя в руки Наследного Принца.
Все заметались, унося потерявшего сознание Сюй Чанпина. Ледяная вода и кровь на полу были тут же вытерты начисто. В зале не осталось никаких следов.
Император поманил рукой и, глядя, как Динцюань подходит, произнёс: — Ты считаешь это вздором, но для объяснения дарения пояса это звучит вполне логично. К тому же, если бы ему было что сказать, он бы сказал, а если нечего — промолчал бы. Зачем ему было разыгрывать этот спектакль с самоистязанием[3]? Так что не вини Меня за излишние подозрения. Этой ночью, похоже, он уже не заговорит. Так почему бы тебе не ответить Мне: какое дело вы затеяли?
Динцюань, откинув полы одеяния, пал на колени у ног императора: — Ваше Величество, дело зашло так далеко, что ваш подданный не смеет оправдываться, да и не может. Ваш подданный просит Ваше Величество дозволить Трём Судебным Ведомствам вмешаться в это дело. Когда он придёт в себя, ваш подданный готов предстать перед всем миром и сойтись с ним в очной ставке. — Он поднял голову и с серьёзным видом добавил: — Да, и ещё с ваном Чжао. Лишь так у вашего подданного, возможно, останется единственный шанс на спасение.
— Если бы ты пять лет назад был так же глуп, — холодно хмыкнул император, — то сегодня в диких горах и у мутных вод был бы не твой брат, а ты. Как ты и сказал, в государстве много дел. Я не хочу слишком сильно колебать основы державы. Не лучше ли тебе по-тихому сказать Мне, какие именно гвардейские полки замешаны? Возможно, Я и дам тебе шанс на спасение. Я уже говорил, можно покончить с этим делом, издав тайный указ о его казни.
— Ваш подданный глуп? — с отвращением ответил Динцюань. — Ваше Величество, похоже, и впрямь не собирается ждать, пока он очнётся, раз уж здесь всё под рукой. У вашего подданного нет такой воли, как у него. И ваш подданный уже говорил: я боюсь боли.
— Не торопись, — сказал император. — Если ты будешь и дальше корчить из себя этого негодяя, не сомневайся, придёт день, и ты за это поплатишься. Но сегодня у Меня есть другое дело. — Он повернулся и отдал приказ: — Внести.
Главный из придворных слуг, что сопровождали паланкин, услышав приказ, поднёс лакированную шкатулку. Он открыл её перед императором. — Узнаёшь, что это? — спросил государь.
Динцюань взглянул лишь раз и ответил: — Это золотая печать Наследного Принца. И моя личная печать.
— Я полагаю, на Двенадцать Высших Гвардий у тебя ещё не хватило бы духу замахнуться, — сказал император. — В этой ситуации мне придётся побеспокоить тебя. Не мог бы ты, используя свою особую манеру письма, написать по личному посланию каждому из командующих Двадцати четырёх столичных гвардий? Я немедля отправлю людей, чтобы их доставить.
— Ваше Величество, к чему выбирать окольный путь, когда есть прямой? — с холодной усмешкой ответил Динцюань. — Не будет ли надёжнее всего просто сменить всех двадцати четырёх командующих?
— А тебе к чему спрашивать о том, что ты и так знаешь? — произнёс император. — Ты прекрасно понимаешь, что на данный момент это — способ с наименьшими издержками.
Динцюань кивнул. — Ваше Величество воистину мудры. Нынешнее положение и впрямь весьма затруднительно. Внешняя угроза ещё не устранена, а при дворе — смута. Хоть у Вашего Величества и были прежде сомнения, по-настоящему вы уверились в моих мятежных замыслах лишь сегодня, после того как был найден нефритовый пояс. Если в течение одного-двух дней сменить всех генералов столичной гвардии, то волнения от этого будут не меньше, чем от грязной истории, в которой младший брат клевещет на старшего, сын идёт против отца, а подданный обманывает государя. Однако, если не искоренить скрытую угрозу немедля, придётся опасаться, что со временем произойдут перемены, ведь ваш подданный теперь — загнанный зверь. Не лучше ли поступить так? Пусть и придётся уронить лицо, зато можно будет сохранить общую стабильность, а затем уже действовать не спеша. И сделать это нужно именно этой ночью, ибо после завтрашней утренней аудиенции слухи могут просочиться, и тогда любые действия будут напрасны.
Его почтительный тон, благодаря этому проницательному, как взгляд на пламя, анализу воли Государя, был полон нескрываемой иронии. Император, однако, не счёл это за обиду. Он смотрел на него и медленно кивал: — Хорошо, что ты понимаешь. Если окажется, что ничего не было, то, разумеется, все будут счастливы.
Динцюань вздохнул: — Ваше Величество, хоть дело и не дошло до конца, обе стороны уже понесли тяжёлый урон. О каком счастье можно говорить? Разве осталось в этом хоть что-то счастливое? Ваш подданный, разумеется, уверен в своей невиновности. Однако я не желаю писать. И не буду. Сколь бы глуп я ни был, я не стану тем, кто собственноручно поджигает огонь под урной, приготовленной для него самого[4]. Да и если я напишу, а результат не будет соответствовать желаниям Вашего Величества, подозрение всё равно падёт на меня. Этот шаг бессмыслен.
— Так ты и впрямь отказываешься? — произнёс император.
— Если Ваше Величество советуется с вашим подданным, — произнёс Динцюань, — ваш подданный, разумеется, может отказаться. Но если Ваше Величество издаст суровый указ, это будет означать, что ваш подданный давно утратил доверие и любовь государя и отца. Виновен я или нет, вашему подданному останется лишь умереть. Однако перед смертью ваш подданный мог бы предложить Вашему Величеству ещё один план. Так называемый Цзиньцодао — вовсе не моя уникальная манера письма. К примеру, мой пятый брат тоже владеет ею, и почерк его неотличим от моего. Раз уж он, можно сказать, зачинщик[5] всего этого, то, похоже, и ему следует приложить некоторые усилия. Почему бы Вашему Величеству не призвать его сюда? Печати вашего подданного здесь. Пусть этой ночью он пользуется ими вволю.
Император внезапно ощутил, как тесная комната сдавила его, а в груди поднялась волна удушья. Он долго молчал и, наконец, тяжело вздохнул: — Как же Я мог породить такое отродье?!
Динцюань остался недвижим. — Преступления вашего подданного подобны горам, — поклонившись, произнёс он.
Император с подозрением взглянул на него и, немного подумав, отдал приказ: — В таком случае, поступим, как сказал Наследный Принц. Немедля призвать сюда вана Чжао.
Ван Чжао Динкай вошёл в управление гвардии Цзиньу под бой барабанов, отбивавших первую ночную стражу. Он обнаружил, что все гвардейцы в зале были в доспехах и с оружием, а Наследный Принц, подобно каменному изваянию, безупречно прямо стоял на коленях у ног императора, даже не удостоив его взглядом.
На ладонях тут же снова выступил холодный пот. Все прежние распри, тайные и явные, потеряли своё значение. Сколько бы он ни строил планов, сколько бы ни плёл интриг, сколь бы точны ни были его расчёты, он не мог предвидеть, что момент, когда все маски сорваны, и начинается открытое противостояние, настанет в такой обыденный час, после пережитых великой скорби, великой радости, великой ненависти и великого зла. И что на лицах у них будут такие обыденные выражения.
Не то чтобы он не испытывал подозрений или страха, но он не мог отказать в повиновении своему государю и отцу, так же, как не мог отказать самому себе. Возможно, это был его величайший шанс. Словно в партии вэйци, он должен был взвесить все выгоды и риски, чтобы сохранить то, что он с таким трудом выстраивал. Эта игра вселяла в него тревогу, и в то же время возбуждала до крайности. В отличие от своего кровного старшего брата, он мог бы прожить жизнь в мире и богатстве, если бы лишь вёл себя смирно.
Двадцать четыре тайных послания с двусмысленным содержанием были готовы. Почерк был неотличим от руки Наследного Принца. Затем на каждом была поставлена золотая печать Наследного Принца и его личная печать, в точности так же, как на письме, отправленном месяцем ранее Гу Фэнину. Каждое послание было проверено лично императором и одно за другим передано его доверенным придворным слугам, что унесли их в ночную тьму.
Под всем этим небом, на этой императорской земле, всегда найдутся подданные, что не желают жить смирно. И он был именно таким подданным. Он не знал, счастье это или несчастье. Либо полная победа, либо полное уничтожение; либо вознестись в небесный чертог, либо пасть в преисподнюю — такой человек не желает идти третьим путём, даже если это будет ровная и широкая дорога. К тому же, пример успешного деяния его отца был сейчас наглядно явлен в этом зале. К тому же, он слышал, что когда-то именно в этом зале его отец сокрушил своих кровных братьев и величайших врагов. И если это и не могло служить ему ободрением, то, по крайней мере, не стало и предостережением.
От второй стражи до третьей, а затем и до четвёртой, когда небо на востоке стало подёргиваться серой дымкой, ни один из командующих двадцати четырёх столичных гвардий, получив письмо, не выказал ни малейшего колебания, ни тени сомнения или следов тайного сговора с наследником престола. Кто-то был изумлён, кто-то разгневан, кто-то счёл это предвестием великой беды. Десять командующих даже задержали императорских посланников и глубокой ночью лично доставили письма обратно к дворцовым вратам. А оттуда дворцовые гонцы одно за другим принесли их в зал гвардии Цзиньу, в руки императора.
Не испросив дозволения государя, Наследный Принц, что всю ночь простоял на коленях в безупречной позе, опёрся о стол и, пошатываясь, поднялся. С выражением безысходности и насмешки на лице, из своих обескровленных губ он с презрением выцедил два слова: — Детские игры.
Он протянул руку, взял несколько писем, лежавших перед императором, и, нахмурившись, небрежно пролистал их. Затем, на глазах у своего государя и отца, он подошёл к мятежному подданному, на чьём лице уже проступили признаки поражения, встряхнул письмами и спросил:
— Казалось бы, всё на месте. Но почему они не поверили? Ты знаешь, в чём была ошибка?
Молодой принц плотно сжал губы и не ответил.
Он победно усмехнулся. Его длинные брови взлетели вверх, подобно мощному горизонтальному штриху в его каллиграфии. Он не поскупился на поучение:
— Твоему письму недостаёт силы, недостаёт стиля, недостаёт воспитанности. Ему не хватает и таланта, и подлинного статуса. Это называется «подбирать объедки чужой мудрости». Это называется «служанка, что подражает своей госпоже»!
Столкнувшись с этим дерзким унижением, юный принц по-прежнему сносил всё молча. Этой ночью, на первый взгляд, верх одержал его брат, но говорить о том, что пыль улеглась, было ещё слишком рано.
Гнев императора достиг предела, но, как это ни странно, сменился живым интересом. Он безмолвно наблюдал за противостоянием двух сыновей. Однако Наследный Принц не стал продолжать в том же самозабвенном и дерзком тоне. Он тихо вздохнул и, вернув лицу должное выражение, произнёс: — Но знаешь ли ты, в чём твой величайший просчёт? Будь то Путь живописи или Путь каллиграфии, любое изящное искусство не должно служить орудием для интриг. Едва оно будет запятнано, как дух его исчезнет без следа, а внутренний стержень сломается безвозвратно. Ни ты, ни я не способны на это. И потому мы с тобой, лишь ремесленники, достойные насмешек истинных знатоков, и в конце концов нам никогда не стать великими мастерами и не достичь истинного плода.
Не обращая внимания на выражение лица вана Чжао, он повернулся к сидевшему на троне Сыну Неба и спокойно попросил:
— Ваше Величество, простите за дерзость. Ваш подданный поистине утомлён. Ваш подданный просит дозволения удалиться.
Император взмахнул рукой: — Я велю проводить тебя во дворец.
Он опёрся о свои всё ещё негнущиеся колени и повернулся, чтобы уйти, но император за его спиной вдруг с некоторой неуверенностью произнёс:
— Я уже послал людей из Фармацевтического приказа, но тебе тоже лучше пойти и взглянуть. Я знаю, он тебе не нравится, но, если с ним что-то случится, это, в конце концов, и тебе не принесёт пользы. Динцюань с безразличной усмешкой ответил: — Неужели это дело и впрямь закончится такой детской игрой? Если же виновным признают меня, то его статус будет — «преступный подданный и недостойный сын». Судьбу преступного подданного и недостойного сына… ваш подданный и впрямь не желает видеть.
[1] Мотивы с опьяневшими византийцами (醉弗林纹, zuì fúlín wén) — Фулинь (弗林) — старое китайское название Византийской империи. Этот экзотический мотив подчёркивает уникальность и ценность пояса.
[2] Титул князя с другой фамилией (异姓王爵, yìxìng wángjué) — в династической системе Китая это было тягчайшее обвинение. Титул вана (князя/принца) могли носить лишь члены императорского клана (с той же фамилией). Пожалование такого титула постороннему человеку было исключительной прерогативой императора и обычно совершалось за феноменальные заслуги.
[3] Спектакль с самоистязанием (苦肉戏, kǔròuxì) — одна из 36 классических китайских стратагем. Означает нанесение себе вреда, чтобы вызвать доверие или сочувствие у противника и тем самым обмануть его.
[4] «Поджигает огонь под урной, приготовленной для него самого» (在给自己预备的瓮下点火之人) — важнейшая историческая аллюзия на стратагему «Пригласить государя в урну» (请君入瓮). Согласно преданию, два жестоких чиновника-следователя династии Тан, Лай Цзюньчэнь и Чжоу Син, были соперниками. Когда на Чжоу Сина поступил донос, императрица поручила Лай Цзюньчэню его допросить. Тот пригласил Чжоу Сина на пир и спросил: «Есть у меня один упрямый преступник, никак не признаётся. Нет ли у вас, господин, хорошего способа?». Чжоу Син, не зная, что речь о нём, ответил: «Это просто! Возьмите большую урну, разожгите вокруг неё огонь и посадите преступника внутрь. В чём он только не признается!». Лай Цзюньчэнь приказал принести урну и разжечь огонь, а затем сказал: «Поступил императорский указ расследовать ваше дело. Прошу вас, господин, соблаговолите войти в урну».
[5] Зачинщик (始作俑者, shǐzuòyǒngzhě) — дословно «тот, кто первым начал делать погребальных кукол». Идиома происходит из трактата «Мэн-цзы», где Конфуций осуждает создателя погребальных кукол, поскольку эта практика, по его мнению, привела к человеческим жертвоприношениям. В современном языке идиома означает «зачинатель дурного дела», «первопричина всех бед».
Добавить комментарий