В тот миг, когда Абао переступила порог Западного дворца, она обернулась и тихо взглянула на лазурное небо за красными воротами.
В первый год правления Цзиннина, в ясный весенний день конца третьего месяца, дул лёгкий благой ветер, неторопливо плыли облака. Небо было столь мягким и прелестным, словно покрытое тонкой глазурью небесно-зелёного фарфора. В вихре летящих ивовых пушинок и падающих лепестков вишни под солнечными лучами вспыхивали нежные золотистые отблески.
Там, где глазурь ложилась особенно тонко, проглядывала светло-серая глиняная основа…
То и был предел небес.
Она отвела взгляд, поправила на себе лазуревое одеяние и безмолвно последовала за своими спутницами, входя в глубину алых стен.
Поступив во дворец уже в немолодые годы, она с самого начала была обречена на то, что у неё не будет никакой достойной судьбы.
Став лишь самой низшей из служанок, выполнявших черновую работу, Абао сперва получила назначение стирать одежды мелких евнухов, служивших в Западном дворце.
Однако вскоре старшая прачка, госпожа Ли, и прочие служанки заметили: эта девушка редко уклонялась от труда, всё делала честно и добросовестно; по натуре она была кротка и смиренна, мало говорила, не вступала в споры. Невольно каждая питала к ней некоторое расположение.
Бывало, окончив работу, прачки собирались вместе для беседы: замечали её рядом, слушавшую молча, и не изгоняли её из круга. Темами их разговоров были лишь мелкие происшествия в пределах этого малого дворца: кто с кем сблизился, кто с кем поссорился, где увяли листья, а где распустились цветы… всё в таком духе.
Но почти всегда разговоры незаметно сворачивали к одному: к повелителю Западного дворца — наследному принцу, его высочеству.
Однажды одна из них с восторгом рассказывала, как довелось ей, неся выстиранные одежды в Центральный двор, издали бросить взгляд на Восточный дворец.
Прочие тут же залились завистью и, не уставая, снова и снова задавали одни и те же вопросы, хотя в них и не было ничего нового:
— Его высочество смугл или светел?
— В какие одежды он был облачён?
— А заметил ли он тебя?
Так, в бесконечной череде этих праздных расспросов, Абао мало-помалу уразумела: наследный принц Восточного дворца был редкой красоты.
Служанки говорили с горящими глазами: для женщины величайшая удача, лишь одна ночь с таким мужчиной, и вся жизнь не будет напрасной.
Но также постепенно до неё дошло: наследный принц был вспыльчив, суров в обращении со слугами, и, хотя занимал он место наследника, всё же не был любим верховным государем. Это ведь и впрямь было тайной дворца, всем известной.
Главный чертог Западного дворца изначально носил имя Чунхуа[1], но, когда он был пожалован наследному принцу, титул его понизили, и название сменили на Баобэнь[2].
В прежние времена Чунхуа служил загородным дворцом, но, так как милость прежних императоров сюда давно не простиралась, он много лет не видел ни починки, ни обновления.
Покои здесь были тесны и бедны; и хотя от великого императорского дворца их отделяло всего лишь три-пять ли, по обстановке, по скудности ритуалов и жертвоприношений место это почти не отличалось от холодного дворца.
А прачечная, где ютились служанки, была и вовсе «холодным дворцом внутри холодного дворца»: здесь редко встречался даже молодой и видный евнух. Работы хватало, а жалованья почти не было, всё это разительно отличалось от их давних мечтаний о службе в небесном доме государя.
Но, дойдя до этого места, они всякий раз переводили разговор, утешая себя:
— Пусть чертог мал, но в этом тоже есть своя польза: однажды нам всё же выпадет случай увидеть его высочество…
Большинство служанок, конечно, никогда не видели наследного принца. А если и встречали, то лишь мельком, когда не успевали вовремя отойти в сторону.
И всё же им непременно хотелось описывать его с головы до ног: как завязаны у него волосы, какой венец и повязка на челе, какие узоры на подоле его одеяния, какой орнамент на облачках его сапог.
Мнения расходились, и у Восточного дворца будто возникло несколько разных обликов. Сходилось только одно: все признавали его редкой красоты. Но рассказы очевидцев, казалось, описывали вовсе не одного человека.
Впрочем, молодые девушки и сами ясно понимали: их жизнь никогда не соприкоснётся с судьбой того, кто сидит столь высоко, на вершине облаков.
И всё же каждая рисовала в сердце свой образ принца, и этот прекрасный идол жил среди холодных стен, повсюду сопутствуя им и утешая каждую юную, одинокую душу.
Ведь человек, будь он знатен или низок, одинаков лишь в одном — в тоске своего сердца.
И Абао, как и прочие, с волосами, убранными в двойные узлы, с серебряной цепочкой, охватывающей руку, так и провела всё лето в уголке Западного дворца, стирая бесконечные одежды.
Однажды, после полудня, когда Абао как раз собиралась развесить выстиранные одежды, старшая прачка, госпожа Ли, неожиданно вошла во дворик. Окинув взглядом окрест, она спросила:
— Почему ты одна? Где остальные?
Абао подняла голову и ответила:
— Сейчас как раз время обеда, все старшие сёстры ушли есть.
Госпожа Ли на миг задумалась, а затем сказала:
— Тут есть срочное поручение. Так и быть, ты пойдёшь со мной и отнесёшь одежды к госпоже фэнйи[3] Ли и госпоже фэнйи Го.
Абао знала, что звание фэнйи принадлежит самым низшим из наложниц Восточного дворца. Старшая, очевидно, хотела лишь исполнить приказ без лишних хлопот и потому выбрала её. Всё это было вполне разумно. Она поспешно ответила согласием, вытерла руки, сняла серебряную цепочку с плеча и последовала за госпожой Ли в её покои. Там она приняла два ларца с уже аккуратно сложенными одеждами.
[1] Чунхуа (重华) — «Возрождённое сияние». Так назывался дворцовый зал, прежде использовавшийся как загородная резиденция императоров. Название звучало возвышенно и торжественно.
[2] Баобэнь (报本) — «Воздающий корням», «Воздаяние истокам». Когда зал был пожалован наследному принцу, его статус понизили: «чертог» (殿) стал «дворцом» (宫), и вместе с тем название изменилось. В контексте романа это символ унижения — хотя принц наследник престола, его резиденция бедна и убога, почти как холодный дворец.
[3]奉仪 (фэnyi) — это дворцовый титул у женщин, входивших в систему наложниц наследного принца или императора. Это одна из самых низших степеней в иерархии наложниц. По статусу «фэнйи» стояли даже ниже «цзеюй (婕妤)» или «мэйжэнь (美人)».
С тех пор как Абао вошла в пределы Западного дворца, она всё время жила стеснённо, не выходя за стены прачечной, и уж тем более ни разу не бывала в Центральном дворе.
Теперь же, следуя за старшей Ли, она жадно оглядывала окрестные виды: лотосы уже увяли, а османтус ещё не раскрылся. И тут ей вспомнилось: пора — лето склонилось, осень вступила в свои права. Неужели время течёт так стремительно? Подсчитав в уме, она вдруг осознала, с тех пор, как она оказалась здесь, минуло уже почти полгода.
Погружённая в мысли, она вдруг услышала, как госпожа Ли сказала:
— Я сначала отнесу одежды госпоже фэнйи Ли. Тебе нет нужды идти дальше, оставайся здесь и подожди меня.
Абао снова ответила почтительным «есть» и, прижимая к груди оставшийся ларец с одеждой, смотрела вслед старшей Ли, пока та не скрылась вдали.
Старшая Ли передала одежды служанкам из покоев госпожи фэнйи Ли, наложницы наследного принца, и спросила, отчего ныне так торопливо потребовали вещь.
Служанка, оживлённо жестикулируя, поведала: госпоже суждено этой ночью удостоиться призыва во дворец наследного принца, и потому непременно до вечера следовало успеть окурить и пригладить новые одежды.
Обе они ещё постояли, перебросились несколькими праздными словами, и лишь тогда старшая Ли вернулась на место, где оставила Абао.
Она увидела, что ларец с одеждой стоит на прежнем месте, но самой Абао нигде не было видно. Сердце её сжалось недоумением; она стала озираться по сторонам, и вдруг от стены дворца выбежал молодой евнух в жёлтых одеждах. Завидев её, он сразу окликнул:
— Та белолицая, худощавая служанка, разве не из твоих?
Старшая Ли поспешно кивнула:
— Молодой господин, неужели вы об Абао? Куда же она подевалась?
Евнух, хоть и говорил детским голосом, держался заносчиво: поднял брови, искривил рот и ответил:
— Она сама сказала лишь, что её фамилия Гу, да что служит при прачечной. Как зовут её, не знаю.
И, бросив на старшую Ли ещё один косой взгляд, прибавил:
— Видно, и впрямь твоя подчинённая. Ты ведь давно служишь во дворце, разве можно так распускать своих? Мы уже не раз по приказу его высочества спрашивали её, а она всё отмалчивалась, кто она и откуда. Вот и послал меня принц на розыски. Теперь, коль я застал тебя здесь, уж смотри, сможешь ли уйти от ответственности?
Тут старшая Ли догадалась: перед ней не рядовой слуга, но близкий евнух наследного принца. Услышав грозные речи, в которых было много угроз, но ни слова о деле, она только с тревогой заламывала руки, кружилась на месте. Наконец, собравшись с духом, скрестила руки и спросила:
— Почтенный господин, скажите же, в чём вина этой девицы?
Молодой евнух словно только тогда вспомнил, что и не назвал проступка; потому, собравшись, холодно молвил:
— Она осмелилась смутить покой его высочества.
Старшая Ли, услышав это, едва не лишилась рассудка от ужаса. В отчаянии она торопливо спросила:
— Как же так могло случиться? Я отошла всего на миг, а эта девочка всегда была смирна и покорна… где же она могла оскорбить его высочество?
Молодой евнух вспыхнул и гневно воскликнул:
— Она твоя подчинённая, так ты ещё смеешь спрашивать меня? Разве это не она дерзнула столкнуться с его высочеством? Или, может быть, сам принц разыскивал её, чтобы позволить ей себя обидеть?
Слушая такие нелепые речи, ясно — у тебя слуги не знают ни правил, ни этикета. Ты ещё осмеливаешься открывать рот? Дождёшься, предстанешь перед самим наследным принцем, и тогда тебе уж точно не дадут оправдываться!
С этими словами он резко повернулся и зашагал прочь. Старшая Ли, терзаемая смертельной тревогой, пошла за ним следом: шаги её были тяжелы, словно в вязкой грязи, сердце билось, будто вот-вот разорвётся.
Они миновали боковые ворота, обогнули пруд, и всё это время она лишь молила в душе: только бы не Абао, только бы не она…
Но когда подошли к каменной площадке у воды, её надежда рухнула: там действительно стояла Абао, опустившись на колени у дороги, окружённая несколькими евнухами и служанками.
А в середине, на каменной скамье, сидел юноша семнадцати-восемнадцати лет, в светло-голубом одеянии с широкими рукавами, с узорчатым подолом. На голове его сиял нефритовый венец в форме цветка лотоса; пояс и повязка отсутствовали, вся одежда была домашней, не парадной.
И всё же сомнений быть не могло: разве это мог быть кто иной, если не наследный принц, Сяо Динцюань?
Старшая Ли почувствовала, как у неё потемнело в глазах.
В руках Сяо Динцюаня в тот момент находился сложенный веер, изготовленный из корейской бумаги. Когда молодой евнух подбежал, он даже головы не поднял, лениво спросил:
— Нашёл?
Евнух мягко ответил:
— Да, это служанка из прачечной.
Сяо Динцюань оторвал взгляд от золотого рисунка на веере, обернулся и посмотрел на прекрасную женщину в дворцовых одеждах рядом с собой.
В его словах слышался не столько гнев, сколько сплошная обида:
— Ныне жить в Западном дворце и вправду страшно… погляди сама: даже простая прачка дерзнула оскорбить наследного принца.
Та красавица только одарила его нежной улыбкой и не сказала ни слова.
А старшая Ли знала о норове своего господина; испуганная, она поспешно рухнула на колени, вновь и вновь ударяясь лбом о землю:
— Это подлая служанка дерзнула обидеть ваше высочество, её вина достойна тысячекратной смерти!
Но во всём повинна и я, старая раба, ибо не сумела как следует наставить её. Молю ваше высочество вспомнить, что она недавно лишь поступила во дворец, да ещё молода и неразумна… даруйте нам небесное милосердие и простите нас обеих!
Абао долго молчала, но вдруг решилась заговорить:
— Это не вина старшей. Всё сделала я одна, и одна готова отвечать.
Старшую Ли охватил ужас; склонив голову, она с гневом шепнула: — Проклятая раба! Неужто ты выросла вне всякого воспитания и царского учения? Даже у фарфоровой вазы на столе есть два уха, а ты разве не слышала, как произносят слова «его высочество»? Или ты нарочно закрывала уши? Как смеешь ты, ничтожная, открывать рот здесь? Ещё споришь — кто прав, кто виноват…, да ты же сама напросилась лишиться зубов!
Сяо Динцюань рассмеялся, забавляясь её бранью; перевёл взгляд на Абао и заметил, что и на её лице, лишь обида и печаль. Неизвестно почему, но это вызвало в его душе лёгкое любопытство.
В этот день настроение у него было неплохим. Он только улыбнулся и сказал старшей Ли:
— Хватит. Уведи её. Если она совершит проступок — можешь наказать её. Но если она ослушается снова, то ответственность за это ляжет на тебя.
Старшая Ли и подумать не могла, что дело, грозившее обернуться кровавым наказанием, разрешится столь легко и почти шутливо.
Увидев, что Абао молчит, она поспешно подтолкнула её и зашептала:
— Живо благодари его высочество!
Но Абао, преклонив колени в стороне, сколько ни уговаривали её, так и не раскрыла уст.
Сяо Динцюань уже поднялся, намереваясь уйти, но, заметив это, остановился и с лёгкой улыбкой сказал:
— Ты, наверное, думаешь: раз я велю тебя наказать, то зачем ещё благодарить? Верно?
Абао и теперь не произнесла ни слова.
Старшая Ли, объятая и страхом, и яростью, поспешно вмешалась:
— Ваше высочество, она, должно быть, просто перепугалась до оцепенения.
Принц усмехнулся:
— Вот как?
И, видя, что Абао по-прежнему хранит молчание, с насмешкой добавил:
— Но ведь, выходит, она не принимает твоего оправдания.
Старшая Ли уже не знала, что отвечать, только бормотала что-то несвязное, и в тот миг лицо принца омрачилось.
— Принесите сюда палки! — гневно велел он. — Надо как следует проучить эту рабу, что не знает ни почтения, ни иерархии!
Молодой евнух, отирая холодный пот, поспешно ответил и вскоре вернулся, приведя двух слуг с деревянными палками в руках.
Сяо Динцюань поднялся, неторопливо подошёл к Абао и веером, что держал в руке, приподнял её подбородок.
Абао не ожидала столь внезапного жеста; лицо её вмиг вспыхнуло, она крепко зажмурила глаза и резко отвела голову в сторону.
Принц всмотрелся в неё какое-то время, уголки его губ слегка дрогнули. Затем он отпустил веер и обратился к старшей Ли:
— Ты говорила, что она выросла вне царского учения. А я вижу в ней не что иное, как гордое упрямство, укоренившееся в костях. Да хоть поставь её перед самим государем в Чуйгунском чертоге[1], хоть перед чиновниками из Юшитай[2] и те, пожалуй, уступили бы ей в этом упорстве.
Если так, то, боюсь, когда ударят её палкой, она сердцем всё равно не смирится.
Он обернулся к Абао, с лёгкой усмешкой спросил:
— Верно?
Но, не дождавшись ответа, вновь сел и, указав на неё, приказал старшей Ли:
— Бей её.
Служки по обе стороны ответили «есть» и уже шагнули вперёд, чтобы схватить старшую Ли. Та в ужасе бросилась молить о пощаде.
Абао, только что побледневшая, вновь вся залилась краской; стиснув зубы, она дважды кивнула и лишь тогда, низко опустив голову, тихо прошептала:
— Рабыня признаёт свою вину… молю его высочество о милости.
Сяо Динцюань никогда прежде не встречал подобного. Видя, что и уши, и шея её пылают румянцем, он вдруг ощутил в сердце странное веселье и спросил:
— В самом деле?
Абао со слезами ответила:
— Да. Рабыня впредь больше не осмелится согрешить.
А дело и впрямь было пустяковое. Слова уже были сказаны, и принцу оно показалось скучным; он не пожелал дальше углубляться. Поднявшись, он махнул рукой:
— Передайте её в руки главного управляющего Чжоу, пусть он распорядится.
Старшая Ли сама отбила поклоны в благодарность и, видя, что Абао всё так же лишь склоняет голову и молчит, в страхе, чтобы наследный принц не разгневался вновь, поспешно дёрнула её за рукав:
— Абао, скорее благодари за милость!
Сяо Динцюань уже сделал несколько шагов прочь, но, услышав эти слова, вдруг остановился и резко обернулся:
— Как твоё имя?
Старшая Ли поспешила ответить вместо неё:
— Ваше высочество, её зовут Абао — драгоценность, словно жемчуг и нефрит.
Принц на миг задумался, затем спросил вновь:
— А фамилия?
— Фамилия Гу, — поспешно откликнулась старшая, — Гу, как в слове «оборачиваться».
Слуги по обе стороны, видя, что наследный принц долго молчит и будто раздумывает о чём-то своём, не знали, что делать, и не смели шелохнуться. Лишь спустя некоторое время услышали его распоряжение:
— Передайте её в руки главного управляющего Чжоу.
Все тотчас ответили «есть» и уже шагнули, чтобы схватить девушку, как вдруг принц снова повернулся и обратился к красавице в дворцовых одеждах рядом с собой:
— Пусть главный управляющий разузнает, на каком смотре её приняли во дворец. А ты возьми её в своё наставление, научи как следует… и впредь пусть она служит в Баобэньском дворце.
Красавица откликнулась тихим «есть» и пошла следом за Сяо Динцюанем. Сделав несколько шагов, она вдруг оглянулась и как раз в этот миг Абао подняла голову.
На женщине был белый шёлковый жакет и длинная расписная юбка; волосы её прикрывал высокий накладной парик, но не блистали жемчугом и золотом. Лишь у висков и на челе зеленели вставленные нефритовые цветы. Весь её облик отличался и от роскоши знатных наложниц, и от простоты придворных женщин. Заметив взгляд Абао, красавица чуть изогнула губы: в её улыбке таилось и тепло, и кокетство, и словно жалость… и вместе с тем едва ощутимая насмешка.
[1] Чуйгунский чертог (垂拱殿) — «Чертог свисающих рукавов». Один из парадных залов императорского дворца, символ высшей власти государя. Здесь проходили важнейшие церемонии.
[2] Юшитай (御史台) — «Палата цензоров». В древнем Китае — особый надзорный орган, чиновники которого наблюдали за поведением сановников и государственных служащих, имели право обличать их проступки.
Добавить комментарий