На следующий день Великая императрица — мать с Фэйфэй вернулись во дворец.
Как только Вэй Шао получил об этом известие, он тут же прервал совещание с министрами, лично отправился встречать бабушку у ворот Чжуцюэ. Завидев её, был необычайно взволнован; даже после того, как сопроводил её до покоев во дворце Цзядэ, никак не мог с ней расстаться, всё медлил уйти и долго не отходил, разговаривая с ней о том о сём.
Госпожа Сюй поначалу решила, что император хочет обсудить с ней что-то важное. В конце концов, с улыбкой спросила:
— Император, ты ведь хочешь поговорить с бабушкой? Если есть что сказать — не стесняйся.
Вэй Шао опешил и только тогда вспомнил, что целая толпа министров всё ещё ждёт его в зале для аудиенций. Поспешно покачал головой, велел придворным хорошо заботиться о Великой императрице — матери и лишь после этого откланялся.
Сяо Цяо, стоявшая в стороне, с удивлением наблюдала за происходящим. Со стороны казалось, будто Вэй Шао не виделся с госпожой Сюй целую вечность.
Вечером, когда он вернулся в покои, они вместе принимали ванну, и Сяо Цяо в шутку подтрунила над ним.
Она пошутила невзначай, но сердце Вэй Шао вдруг сжалось — он вспомнил о том, что произошло прошлой ночью.
Прошлой ночью на драконьем ложе Вэй Шао всячески стремился доставить Сяо Цяо удовольствие — и она отвечала ему той же лаской, с нежностью и тонкой уступчивостью. Их страсть длилась почти всю ночь, наполненная невыразимым восторгом в сладостной неге. И только когда оба, измученные, наконец заснули, он вдруг, ещё не отпуская любимую, почувствовал, как где-то в глубине души у него вырвался долгий, исполненный удовлетворения вздох.
Тогда он не придал этому значения — прижал к себе Сяо Цяо, уже едва дышащую от усталости, закрыл глаза и сам быстро заснул.
Но теперь, услышав её шутку, вспомнил тот бессознательный вздох и особенно тот странный, невероятно яркий, словно прожитый наяву дневной сон. По спине прошёл холодок тревоги.
Чжуан Чжоу[1] снился, что он бабочка… а может, всё, что происходит сейчас, тоже только сон, из которого он не проснулся?
— Маньмань… Ударь меня ещё раз! И посильнее! — воскликнул он вдруг, с каким-то отчаянием.
Сяо Цяо, просто поддразнивая его, не ожидала такого. Сначала она весело фыркнула, а потом, сложив ладони, вдруг плеснула в него пригоршней воды:
— Повелитель, что с вами опять приключилось?
Вэй Шао, ослеплённый брызгами, зажмурился, а когда открыл глаза, увидел Сяо Цяо напротив себя. В тёплом мареве пара она слегка склонила голову, смотрела на него с лукавой улыбкой, в её глазах мерцали искорки счастья.
Он протянул руки, притянул её к себе, прижался лбом к её лбу — и вдруг все тревоги и сомнения разом исчезли, сердце наполнилось спокойствием и тихой радостью.
— Всё хорошо… — шепнул он и склонился, чтобы поцеловать её в губы.
— Маньмань, как же мне повезло — прожить эту жизнь рядом с тобой…
…
Два месяца спустя у императрицы обнаружили беременность.
Госпожа Сюй была вне себя от радости, а весь двор ликовал, в предвкушении нового наследника.
…
В начале лета третьего года Тайхэ, в четвёртую стражу, Сяо Цяо разбудила внезапная, тянущая боль в животе. Она поспешно разбудила спящего рядом Вэй Шао.
Вэй Шао проснулся и увидел, что она сжалась в комок, держась за живот. Испугавшись не на шутку, он соскочил с драконьего ложа, даже не надев обуви, босиком бросился за дверь и закричал на весь дворец:
— Императрица рожает!
От этого крика всполошился весь императорский двор.
Срок у Сяо Цяо подходил, и во дворце всё уже было приготовлено заранее. Но стоило императору поднять тревогу, как павильон Гуанхуа тотчас наполнился светом, слуги кинулись во дворец Цзядэ за госпожой Сюй.
Госпожа Сюй поспешила в покои невестки. В это время в комнату уже зашли повитухи, двери плотно закрыли. Император остался ждать прямо у дверей родильной, лицо его отражало и тревогу, и радостное волнение.
В прошлый раз, когда Сяо Цяо рожала Фэйфэй, он был в южном походе, и, когда вернулся, дочь уже выросла — не успел быть рядом в самый первый и важный момент её рождения. С тех пор это стало для него особой, невосполнимой утратой.
В этот раз он, наконец, мог быть рядом с ней — и не знал большего счастья. Увидев, что госпожа Сюй тоже спешит к покоям, он сам подскочил навстречу и почтительно подхватил её под руку:
— Бабушка, Маньмань рожает!
Госпожа Сюй посмотрела на него с лёгкой улыбкой — увидела, как он сияет от радости, и с теплом кивнула.
Так и сидели они вдвоём, в ожидании, наполненном волнением и предвкушением, дожидаясь, когда Сяо Цяо подарит им второго ребёнка.
Время медленно тянулось, менялись стражи, а Вэй Шао всё больше терял терпение — с лица постепенно сходила прежняя улыбка.
О женских муках в родах Вэй Шао раньше лишь слышал, но не представлял себе, что боль может быть настолько жестокой.
Теперь, стоило ему услышать из-за двери голоса повитух, смешавшиеся с приглушёнными, сдавленными стонами Маньмань, всё внутри у него сжималось до предела.
Едва не раз за разом — если бы не тётушка Чжун и Чуньнян, что вовремя его удерживали, он был готов ворваться внутрь.
И вот снова, сквозь дверь донёсся очередной крик боли.
— Да вы хоть умеете принимать роды? Почему Маньмань так мучается! —
Он вдруг вскочил с места, лоб покрылся потом, бросился к двери и, вцепившись в ручку, закричал внутрь.
В комнате тут же наступила тишина — видимо, повитухи и сама роженица были изрядно напуганы.
Тётушка Чжун и Чуньнян поспешили подойти и шёпотом стали уговаривать его отойти подальше, дать женщинам работать.
Но Вэй Шао и слушать не хотел — метался у самой двери, не находя себе места.
— Ваше Величество, может, вам всё же отдохнуть немного? Когда ребёнок родится — сразу позовём!
Даже госпожа Сюй не выдержала, вмешалась с уговорами.
Но Вэй Шао словно и не слышал. Госпожа Сюй только тяжело вздохнула и покачала головой.
И вот — когда, казалось, вся ночь уже позади, и в небе забрезжил рассвет, из-за двери донёсся долгий, полный страдания крик Сяо Цяо. У Вэй Шао сразу пропала вся кровь с лица, сердце бешено заколотилось — и он рванулся к дверям:
— Маньмань! — вскрикнул он, поднимая руку, чтобы распахнуть их. — Ах! Ах! Ваше Величество! — тётушка Чжун и Чуньнян с испугом бросились его останавливать, обеими руками схватили его с двух сторон.
[1] Чжуан Чжоу, более известен как Чжуан-цзы / Чжуанцзы, 庄子 — это знаменитый китайский философ эпохи Воюющих царств (IV–III вв. до н.э.), один из самых ярких представителей даосской мысли. Чжуан Чжоу приснилось, что он — бабочка, летающая и не ведающая о существовании Чжуан Чжоу. А проснувшись, он задумался: снилось ли Чжуан Чжоу, что он бабочка, или же бабочке снится, что она — Чжуан Чжоу? Этот сон стал символом иллюзорности границы между реальностью и сном, постоянства изменений, относительности человеческого восприятия.
В этот момент из-за двери вдруг раздался громкий, заливистый крик новорождённого.
— Поздравляем императора! Поздравляем Великую императрицу — мать! Императрица благополучно родила наследника, мать и сын здоровы! — Весёлый голос повитухи перекрыл всё волнение.
Вэй Шао замер, долго не мог выдохнуть, потом наконец с шумом выпустил воздух, и, воспользовавшись тем, что тётушка Чжун и Чуньнян в радости забыли о нём, распахнул дверь и шагнул внутрь.
Повитуха уже аккуратно завернула новорождённого в пелёнки и подала его к ложу Сяо Цяо. Завидев, как император буквально врывается в комнату, она испугалась, тут же бросилась на колени, но тут же заулыбалась и снова поздравила его с пополнением.
Вэй Шао подошёл прямо к постели, опустился и долго смотрел на изнеможённое, бледное, покрытое испариной лицо жены. Ни слова не говоря, он лишь протянул руку и мягко сжал её ладонь.
Сяо Цяо с самого начала слышала, как он суетился за дверью, и теперь, когда он вошёл, ничуть не удивилась.
Хотя Сяо Цяо чувствовала усталость и слабость, внутри у неё было тепло и спокойно. Она повернулась, встретилась взглядом с Вэй Шао и, слегка улыбнувшись, тихо сказала:
— Господин, посмотрите — это же наш сын, братик Фэйфэй. Какой же он красивый.
Вэй Шао посмотрел на крохотного новорождённого в её объятиях.
Хотя малыш только что появился на свет, у него уже был высокий носик и длинные чёрные ресницы, а в маминых руках он сладко причмокивал губами — такой милый, что сердце замирало.
— Маньмань, ты так много вынесла… — тихо сказал он.
Прямо при повитухах он склонился и поцеловал свою императрицу в лоб, с головой погружаясь в ощущение абсолютного счастья.
…
Императрица подарила императору наследника, мальчика по имени Хун[1]. Радость охватила всё Поднебесье.
На третий день после рождения государь лично совершил обряд благодарения предкам в храме Фэнтянь, а придворные чиновники вознесли молитвы Небу и Земле. Весь двор облачился в праздничные одежды на десять дней, по императорскому указу о великой радости было возвещено по всей стране.
В том же году, в девятом месяце, в Лоян прибыло посольство от Ричжу шаньюя. Двор заключил с хунну договор: установили границу по реке Саньган, поклялись не нарушать её, а на самой границе открыли торговые заставы. Хунну прислали в дар отличных коней, а Великая Янь отпустила десятки тысяч пленных, захваченных в битве у Шангу несколько лет назад.
В тот день, когда пленных отправили обратно на родину, по берегам реки Саньган, где, кроме войн, вековая тишина почти не знала другой жизни, всюду раздавались крики: «Отец!», «Мама!». Родные, наконец встретившись после долгих лет разлуки, плакали навзрыд, не в силах сдержать слёз.
Шаньюй Ричжу, кроме всего прочего, отправил от себя лично особый подарок для Великой императрицы — матери — великолепную парчовую безрукавку, сшитую из шестнадцати кусочков ягнячьей шкуры, которую звали “Хамо”.
У хунну существовал обычай: когда парень и девушка обручались, мать невесты обязательно получала от семьи жениха вот такую безрукавку — в знак благодарности за шестнадцать лет забот и любви, с которыми она растила дочь до замужества.
Посол, вручая этот подарок, сильно нервничал, опасаясь, что Великая императрица — мать откажется принять “Хамо”. Но прошла половина месяца, посольство уже готовилось к отъезду, и, не дождавшись возврата дани, все наконец смогли с облегчением выдохнуть.
…
В четвёртом году Тайхэ, когда наследному принцу исполнился год, госпожа Сюй позвала императора и императрицу к себе. С улыбкой она сообщила им, что решила вернуться в Ючжоу и провести остаток дней в городе Учжун.
В этом году Великой императрице — матери почти исполнилось семьдесят. Хотя годы наложили свой отпечаток, она по-прежнему питалась просто, каждый день сама сажала цветы и полола сорняки — дух её оставался бодрым и сильным.
Император с императрицей были потрясены, оба опустились перед нею на колени, виня себя в недостатке сыновней заботы и умоляя её не уезжать.
Госпожа Сюй сказала, что уезжает вовсе не потому, что они были невнимательны. Наоборот — она рада за них, всё у них хорошо, а значит, может уехать с лёгким сердцем.
Вэй Шао продолжал, не щадя колен, умолять её остаться, но Сяо Цяо, глядя на тёплое, ласковое лицо Великой императрицы — матери, вдруг задумалась.
Тот маленький городок Учжун на дальнем рубеже — там она вышла замуж за деда Вэй Шао, там же и простилась с ним навсегда.
Там, кроме мужа, осталась память о сыне, дочери, о внуках.
Вся её жизнь, все самые важные, не отпущенные желания и сожаления были неразрывно связаны с этим местом, и оторваться от него она уже не могла.
Теперь, когда ей было уже почти семьдесят, такое решение всё равно казалось Сяо Цяо трудным для полного понимания — но она уважала выбор Великой императрицы — матери.
Склонившись в поклоне, Сяо Цяо сказала: — Ваша внучка всё поняла. Как только провожу бабушку на родину, каждый год буду приезжать к вам с детьми — чтобы видеть вас здоровой и счастливой. Для нас, младших, это будет самое большое счастье.
Госпожа Сюй взглянула на императора с улыбкой: — Шао`эр, мне всегда казалось, что ты не так проницателен, как твоя жена, и сейчас всё то же самое. Она понимает меня — а ты, пожалуй, перестань уговаривать меня остаться.
Вэй Шао, хоть и был сильно опечален, но, видя решимость бабушки, не смог больше настаивать и нехотя уступил.
В том году, когда ушла знойная жара и пришла золотая осень, император с императрицей лично проводили госпожу Сюй на север, за пределы Лояна.
В последнюю ночь перед дорогой Сяо Цяо вместе с Фэйфэй и Хун`эром сопровождала Великую императрицу — мать в покоях дворца Цзядэ.
Ночь была уже глубокой, брат с сестрой давно уснули. Сяо Цяо уложила госпожу Сюй, но сама встать не спешила — опустилась перед ней на колени и долго не поднималась.
Госпожа Сюй внимательно смотрела на неё, потом вдруг заговорила:
— Маньмань, завтра я уезжаю домой. Я знаю, ты, наверное, всегда хотела узнать, почему я в своё время сама настояла, чтобы Шао`эр женился на девушке из семьи Цяо, чтобы наши семьи породнились. — Если бы не ваше великодушие, бабушка, как бы я могла стать женой моего мужа, разделить с ним судьбу? Ваше сердце широко и полно сострадания, это счастье и для меня, и для всей нашей семьи, — мягко ответила Сяо Цяо.
[1] Имя «Хун» (竑, hóng), данное во втором поколении императорской семьи, — это иероглиф с глубоким и благородным значением. 竑 означает «широкий», «просторный», «великий по размаху», «безграничный». Такое имя в древнем Китае часто выбирали для сыновей знатных родов, желая ребёнку судьбы великой и светлой, чтобы его жизненный путь был широк и славен, а сердце — открыто великим свершениям. Имя «Хун» символизирует широту, могущество, необъятность горизонтов и богатство духа, оно подчеркивает надежду семьи на великое будущее наследника, продолжателя династии.
Госпожа Сюй улыбнулась, вздохнула:
— Ты умная, тебе, пожалуй, и не нужно объяснять — ты и так всё понимаешь. Шао`эр когда-то был целиком поглощён жаждой мести, не хотел никого слушать, и я всегда боялась, что эта одержимость поглотит его, станет его бедой. Всё в нём — от ранней утраты отца, от той боли, что он носил с детства. Потому, когда я узнала, что ваша семья готова примириться через брак, услышала о твоей доброте и талантах, а потом вспомнила прошлое…
Она замолчала.
Сяо Цяо выпрямилась, подняла к ней лицо.
Госпожа Сюй, будто погрузившись в свои воспоминания, долго молчала, потом вздохнула:
— Маньмань, незадолго до смерти твой дедушка прислал мне письмо. Он каялся в содеянном, готов был принять любое проклятие и лишь просил, чтобы после его смерти семья Вэй пощадила Цяо. Я тоже всю жизнь не могла простить ему той измены, что отняла у меня сына и внука… Но что есть справедливость во времена смут? Какой правитель или полководец не держит на руках чью-то кровь? Кто из них не лишил кого-то мужа или отца?
Так устроен этот мир — он не справедлив, и смерть не обратима. Даже если бы была уничтожена вся семья Цяо, разве стала бы эта боль хоть немного меньше? Нет… Но если есть способ прекратить вражду, освободить Шао`эра от тьмы, вырвать его из плена этой одержимости, чтобы остаток жизни он прожил не в скорби — разве стоит цепляться за прошлое?
На глазах у госпожи Сюй заблестели слёзы — её тронуло собственное признание.
Сяо Цяо крепко взяла её за руку и, не сдерживая чувств, прижалась щекой к её тёплой ладони.
Госпожа Сюй наклонилась и с нежностью погладила её по волосам.
— Маньмань, я совсем не такая хорошая, как ты думаешь. В тот год я всё же поступила эгоистично — сама решила, чтобы ты стала женой моего внука. Тогда мне казалось: если девушка из семьи Цяо сумеет своей мудростью смягчить жестокость моего внука и в доме наступит мир, то я буду счастлива. А если не получится — ну, что ж, тогда пострадает всего одна дочь из рода Цяо…
Ты говоришь — благодарна мне, но на самом деле благодарить должна я тебя. Только благодаря твоему приходу наш дом стал таким, каким он стал сейчас; только поэтому я дожила до того дня, когда могу увидеть правнуков.
Завтра я возвращаюсь на север — и дальше всецело доверяю Шао`эра в твои руки. За него я теперь спокойна.
В её единственном глазу светилась благодарная улыбка.
— Бабушка! Мне так тяжело с вами расставаться… — всхлипнула Сяо Цяо и, не выдержав, уткнулась лицом в её объятия.
Госпожа Сюй, улыбаясь, крепко обняла Сяо Цяо, мягко похлопала её по спине, уговаривая, как будто перед ней была всё та же маленькая девочка.
Неподалёку, в тени у дверей, стоял Вэй Шао. Он тихо смотрел на Маньмань, прижавшуюся к бабушке, и, не сказав ни слова, только крепче сжал кулаки.
…
На следующее утро император с императрицей выехали из Лояна, сопровождая Великую императрицу — мать до самого Учжуна. Провели с ней три дня, и только после её настойчивых уговоров, неохотно простились и уехали.
Вэй Шао так и не мог понять бабушкиного решения. Уже покинув Учжун, он всё оглядывался назад, мрачный и подавленный.
Сяо Цяо тихо сказала: — Наверное, у бабушки осталось что-то неоконченное в душе. Здесь, возможно, ей ближе к тому, что дорого.
Вэй Шао молчал, но наконец кивнул: — Теперь я понял.
Императорская чета покинула Учжун, по дороге сделали остановку в Юйяне, где на одну ночь остановились в старом доме семьи Вэй.
На следующее утро Сяо Цяо удивилась: Вэй Шао, который никогда не поклонялся ни духам, ни богам, вдруг отправился в восточную часть города, в храм Сиван Цзинь-му. Там он не только возжёг благовония, но и распорядился, чтобы в Юйяне отлили новую статую для богини-матери, не забыв ни об одном из стоящих у её ног посланников — все удостоились внимания.
Закончив с ритуалами, он почему-то долго кружил вокруг статуи одного из золотых воинов, пристально на него уставился, даже выражение лица у него было какое-то странное.
Когда они уже ехали вместе в повозке, Сяо Цяо вдруг вспомнила, как много лет назад он сам срывал фрески с храмовой стены, и не удержалась от поддёвки:
— Раньше стены рушили, теперь храмы строите… Что это вдруг с вами, повелитель? Может, во сне явились боги и велели извиниться?
Тот странный сон, после которого он до сих пор, просыпаясь среди ночи, должен был обязательно прикоснуться к Сяо Цяо и только тогда мог успокоиться — про него Вэй Шао, конечно, ни за что бы не рассказал.
Сначала он замялся, пойманный на шутке, но, вспомнив абсурдность того сна, вдруг сам расхохотался, обнял жену и, прикусив ей ухо, шепнул:
— Тайны небес нельзя раскрывать.
…
Эта поездка из столицы была не только прощанием с госпожой Сюй, но и частью важного государственного дела — инспекции речных работ. В конце октября, переодевшись в простое платье, император с императрицей добрались до уезда Учжао — того самого переправочного пункта, где когда-то, из-за ледостава на Хуанхэ, им пришлось задержаться.
Уезд Учжао уже не напоминал прежнее людное место: выше по течению, в нескольких десятках ли, построили новый переправочный мост с большими барками, и теперь здесь было куда удобнее и безопаснее. Учжао постепенно пришёл в запустение, теперь здесь за день проходило всего несколько лодок. Но тот самый гостевой домик, в котором когда-то останавливались они вдвоём, до сих пор стоял на берегу, его вывеска — пыльная и выцветшая — всё так же трепетала на ветру, переживая смену лет и зим, рассветы и закаты, словно так было всегда и так будет впредь.
В тот вечер закат окрасил берега и степь в золотые тона, а по жёлтой глиняной дороге перед гостевым домиком стлался клубящийся дорожный прах.
Днём последний постоялец покинул гостевой дом, и за весь день туда больше никто не заглядывал.
Хозяйка трактира, полусидя у покосившейся стойки, клевала носом от усталости. Вдруг снаружи донёсся глухой стук колёс — повозка приближалась всё ближе. Она и внимания не обратила: кому понадобилось бы останавливаться в её захудалом трактире, если уж едет в повозке? Открыла один глаз, убедилась, что никто не заходит, и уже собралась задремать дальше. Но стук колёс замер прямо у входа. Хозяйка открыла глаза и увидела, как в дверях показалась пара — явно муж с женой. Мужчина, лет тридцати, высокий, статный, с живым, властным взглядом, излучал внутреннюю силу. Женщина выглядела гораздо моложе, дивной красоты, с сияющими глазами и тонкими чертами — драгоценный свет её лица, словно утро в холодной воде.
Вместе они вошли в зал; она слегка держалась за его рукав, их тени скользнули по полу, и даже тусклая, обветшалая обстановка старого трактира как будто засияла светлее от их присутствия.
Во всей округе, за много ли отсюда, была почтовая станция — и все знатные люди останавливались только там. В этот убогий приют у старого брода обычно заносило лишь простых путников. Никогда ещё сюда не захаживали такие гости.
Хозяйка на миг остолбенела, глядя на необычных гостей, но тут же спохватилась и поспешила навстречу, засуетившись, чтобы их встретить как полагается. Услышав, что эта пара и сопровождающие собираются заночевать именно у неё, хозяйка смутилась, замахала руками, торопливо закивала и, стараясь быть как можно приветливее, провела их в самую чистую комнату. Несколько раз протёрла столы и стулья, приговаривая, что вот, пожалуйста, располагайтесь, если что нужно — велите.
Всё это время, выходя из комнаты, хозяйка не могла оторвать глаз от красивой молодой женщины.
Сяо Цяо заметила её пристальные взгляды и подарила хозяйке мягкую, тёплую улыбку.
Хозяйка на миг опешила, потом вдруг всплеснула руками и радостно воскликнула:
— Да я ж вспомнила! Много лет назад вы с господином уже останавливались у меня, когда переправа замёрзла!
Эта молодая женщина была настолько красива, что её невозможно было забыть — хозяйка ещё с первого взгляда подумала, что где-то уже видела её. Теперь, когда красавица улыбнулась ей, воспоминание вспыхнуло ярко.
Сяо Цяо, заметив, что хозяйка всё вспомнила, приветливо кивнула и сказала:
— У тётушки отличная память. Много лет назад мы с мужем и правда останавливались у вас, когда шли мимо этой переправы. Вот и сегодня, проходя мимо, решили вновь у вас переночевать.
Хозяйка хорошо помнила: много лет назад эта чета была не из простых, и, прощаясь, щедро её наградила. Она и представить не могла, что спустя столько лет эти двое снова окажутся под её крышей. Склонившись в глубоком поклоне, она несколько раз поблагодарила их, а потом словно разом позабыла прежнюю стеснительность — и уже радостно, не умолкая, затараторила:
— Если бы не ваша щедрость тогда, не знаю, как бы мы тут выжили! Переправа запустела, постояльцев мало, жить становилось всё труднее. Тогда мой сын с невесткой и перебрались в город, а на ваши деньги обустроились, открыли маленькое дело. Сначала было непросто, но теперь, когда страна успокоилась и войны закончились, потихоньку начали жить, стали вставать на ноги. Сын всё уговаривает меня переехать к ним, но я, уж сколько лет тут провела у переправы — не могу оставить это место. За полжизни здесь повидала немало людей, познакомилась с разными постояльцами. Думаю, если и я уйду, вдруг кто-нибудь из старых знакомых захочет переночевать — не найдёт, кому дверь постучать… Вот и решила остаться, хотя гостей почти нет — хотя бы ради доброго дела. Да кто бы мог подумать, что и сегодня ко мне опять такие почётные гости придут! Настоящее счастье для меня, право слово!
Вэй Шао и Сяо Цяо переглянулись и улыбнулись друг другу.
Путешествие по инспекции Хуанхэ подходило к концу, и они уже собирались возвращаться в Лоян, когда вдруг узнали, что совсем рядом — старый уезд Учжао. Оба вспомнили ту самую весну, когда Сяо Цяо возвращалась к родителям на юг, а Вэй Шао приехал встречать её, но не застал, а на обратном пути они неожиданно столкнулись взглядом у этого переправочного трактира.
В порыве ностальгии они решили разыскать то место — хотя, по словам местных чиновников, переправа давно запустела, и вряд ли старый постоялый двор ещё существует.
Каково же было их удивление, когда не только сама хижина стояла на прежнем месте, но и хозяйка, оказывается, помнила их с той самой встречи. В душе поднималась волна воспоминаний и лёгкой грусти.
В ту ночь Вэй Шао и Сяо Цяо остановились в старом, пусть и обветшавшем, но по-домашнему чистом трактире. Вечер оказался удивительно тихим и счастливым — им не хотелось спать: Вэй Шао обнимал Сяо Цяо, и они вдвоём сидели у окна, шептались вполголоса, вспоминали прошлое, даже те давние недоверие и осторожность между ними теперь казались забавными и, на удивление, сладкими.
За окном лилась серебряная лунная ночь.
Вдруг Вэй Шао вспомнил ту самую безымянную снежную горку, куда когда-то, много лет назад, они вдвоём взбирались зимой. Охваченный внезапным желанием, он торопливо одел Сяо Цяо, сам помог ей собрать вещи, вынес на руках из трактира и усадил на коня, после чего по старой дороге направился туда, куда звал его внутренний голос.
Под залитой лунным светом дорогой копыта лошади отбивали мягкий ритм; совсем рядом, в тени, беззвучно следовали за ними тайные стражи.
Вэй Шао, не сбиваясь с пути, наконец нашёл ту самую горку. Схватив Сяо Цяо за руку, они снова, как много лет назад, вместе взобрались на вершину.
В ту ночь луна стояла в зените, купаясь в безмолвном серебре. За горизонтом волнами уходили тёмные горы, равнина в молчании слушала дыхание ветра, а внизу, у самых ног холма, полноводная Хуанхэ медленно несла свои воды, принимая в себя отголоски былых и будущих судеб. Ветер с гор чуть шевелил полы одежды, вплетаясь в шелест ночи.
Вэй Шао прижал к себе Сяо Цяо — такую родную, такую единственную — и вдруг, охваченный всепоглощающим счастьем, с силой, что рождалась где-то в самом сердце, крикнул в пространство, полное лунного света:
— Шанье! Клянусь небом — я хочу состариться рядом с тобой! Пусть в каждом рождении и каждой смерти ты будешь со мной — вместе, неразлучны, вечно! И даже если Великая река иссякнет, даже если исчезнет сама земля — мою любовь не отнять, моё сердце всегда останется твоим!
Сяо Цяо сначала испугалась, потом засмеялась сквозь слёзы, бросилась закрывать ему рот ладонью, боясь, что ночной крик разнесётся по всей округе и разбудит даже ветры.
Но в тот миг, коснувшись его лица, она вдруг остановилась. Подняла взгляд — и увидела в сиянии луны его глаза, полные жизни и восторга, любви и света. Слёзы дрожали в её ресницах, но она лишь мягко стукнула его по груди, шепнула сквозь дрожащий смех: — Глупый мой…
И тут же, обвив руками его шею, прижалась губами к его губам — так, будто впереди у них вся вечность.
— Маньмань… если бы я не встретил тебя, кем бы я стал? — прошептал он ей на ухо, зарываясь лицом в её волосы.
— Но ведь вы встретили меня, Вэй Шао, — улыбнулась она сквозь слёзы. — И это всё, что важно.
Молча склонилась над ними луна, разливая по склонам холма и гладкой воде реки серебряный свет. В безмолвии звёзд вслушивалась Вселенная в их клятвы.
В этот миг не было ни времени, ни разлук — только любовь, такая простая и такая вечная, как река, что течёт сквозь столетия, как звёзды, что горят над древней землёй, как двое, что нашли друг друга среди всех жизней. Спасибо вам за этот путь, Маньмань и Вэй Шао. И пусть их счастье станет добрым знамением для всех, кто когда-либо полюбит.
Добавить комментарий