Тонкие, как палочки для еды, ноги Го «Черепашья Спина» перестали семенить по дороге в Цинкоу. Было это морозным утром в двенадцатом месяце года Змеи. Он собирался сделать еще одну ходку за товаром, а заодно отвезти новогодний подарок своей зазнобе. После освобождения легальных публичных домов в Цинкоу не осталось, но по темным улочкам и переулкам всё еще промышляли «тайные дверцы». Зазнобой Го была женщина по фамилии Хуэй, лет тридцати с небольшим, чья необъятная задница манила его больше всего на свете. На днях, продавая товар в Линьи, он специально купил отрез хорошего атласа, чтобы расплатиться им за последний кутеж в году Змеи. Он скупил в деревне две большие корзины арахисового масла, и ранним утром, едва его серый мул ступил на главную дорогу за деревней, путь ему преградили двое «работников» из волости. Го спросил, в чем дело.
— Вышел государственный указ: вводится единая система закупок и сбыта зерна и масла, частная торговля запрещена! — ответили работники и велели ему везти масло на волостной склад.
Го, видя их жесткий настрой, покорно поплелся в Шилицзе. Масло он сгрузил, но денег получил куда меньше, чем выручил бы в Цинкоу. Он не выдержал и громко возмутился несправедливостью. Весовщик ткнул пальцем ему в лоб:
— Чего раскудахтался? Скажи спасибо, что на первый раз поблажку сделали. Если еще раз с мулом на дорогу выйдешь — весь товар конфискуем!
Только ведя мула обратно, Го осознал: дорога, по которой он сытно и вольготно ходил полжизни, отныне для него закрыта.
С досады Го провалялся дома три дня. Он не знал, как жить дальше. С поколения его отца их семья занималась только торговлей. Земли у них отродясь не было, еда и одежда — всё было со спины мула. Все эти годы, мотаясь по торговым делам, он с насмешкой поглядывал на «крестьянских внучков», которые, согнувшись в три погибели, ковырялись в земле, добывая пропитание. Когда во время реформы делили землю, в деревне долго спорили, давать ли ему надел. Нивэй тогда ругался:
— Мать его так, у него серебро в карманах звенит, на кой черт ему земля?
Но Го настоял, заявив, что раз землю «уравнивают», то и ему положена доля. На самом деле он думал получить землю и тут же ее продать, чтобы навариться. Но деревенские чиновники раскусили его и предупредили: продашь — все деньги конфискуем. Го так и не рискнул. А поскольку пахать он не умел да и не хотел, то отдал землю соседу Эр Бину внаем, договорившись осенью получить часть урожая. Го это вполне устраивало: по крайней мере, не нужно было тратиться на покупку зерна, а сам он мог и дальше спокойно гонять мула. Кто же знал, что теперь мула гонять нельзя! А раз нельзя, значит, придется пахать самому. Но он же не умеет! Ему сорок лет, он сорок раз видел, как зеленеют и желтеют всходы, но понятия не имел, как всё это выращивается. Заставить его сейчас идти в поле — всё равно что заставить петуха нести яйца!
Но когда Го посмотрел на своего оставшегося без дела мула, его осенило. Он пошел к Эр Бину и предложил объединиться в «группу взаимопомощи». Он, Го «Черепашья Спина», и его серый мул будут считаться за одного полноценного работника, а кто сколько физически наработает — считать не будут. Эр Бин, у которого долгие годы был только осел и который всегда страдал от нехватки тягловой силы, услышав это, обрадовался и тут же согласился. Го успокоился. Он вышел за ворота, сунул руки в рукава и стал наблюдать за тем, что происходит в деревне.
А в деревне в это время бушевала спущенная сверху кампания по закупке излишков зерна. Сельские чиновники со списком дворов, у которых, по их прикидкам, были излишки, ходили из дома в дом. Когда крестьяне жаловались, что государство скупает зерно слишком дешево, чиновники приводили им расчеты, которым их научил глава волости:
— Сам посуди: за те годы, что у власти коммунисты, керосин и спички подешевели? На одни только сэкономленные деньги сколько зерна можно купить? А ты еще государству зерно зажимаешь!
Но разговоры по душам помогали не всегда, тем более что целевой аудиторией были в основном зажиточные середняки. Расчетов они слушать не хотели. Тогда чиновники перестали тратить слюну. Приходя в дом, они спрашивали:
— Сколько сдашь? Говори!
Хозяин тут же начинал плакаться:
— Да что сдавать-то? Самим есть нечего!
Чиновники, ясное дело, не верили и шли проверять закрома. И надо же — закрома в девяти случаях из десяти оказывались пусты! Разозлившись, чиновники начинали обыск. И часто вытаскивали утаенное зерно на свет божий из стогов сена или бататных ям. А с теми, у кого найти не удавалось, чиновники не церемонились. Не боясь их хитростей, они собирали большие собрания и натравливали на них бедняков. Бедняки наперебой клеймили утаивателей:
— У тебя тысяча цзиней зерна была, куда ты ее дел? Твои дети целыми днями с масляными лепешками по улице бегают, а ты говоришь — зерна нет! Сдавай живо, а не то мы с тобой не так поговорим!
Не выдержав такого давления, кулаки скрепя сердце называли цифры и сдавали зерно.
Дацзяо тоже попал в списки. Го Сяошо пришел к нему и велел назвать цифру. Дацзяо прикинул, что излишков у него около трехсот цзиней, и, скрепя сердце, назвал двести. Го Сяошо, конечно, не согласился и велел назвать больше.
— Сколько? — спросил Дацзяо.
— Пятьсот, — ответил Го Сяошо.
Дацзяо покраснел до корней волос:
— Если я всё сдам, нам что, зубы на полку класть?!
— Нечего тут передо мной причитать, — отрезал Го Сяошо. — Хочешь причитать — пойдешь причитать на собрании бедняков.
Услышав про собрание, Дацзяо чуть в штаны не наложил от страха. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь окажется перед бедняками в роли обвиняемого, и даже думать не хотел о том, как это будет выглядеть. «Ладно, — решил он, — пусть всё заберут, пусть с голоду помру, но позориться не пойду!» И они с сыном стали грузить тележку. Когда они, толкая и таща повозку, вышли на улицу, на перекрестке стоял Го «Черепашья Спина». Он ухмыльнулся:
— Что, брат Дацзяо, зерна девать некуда? Решил городских рабочих-старших братьев подкормить?
Дацзяо промолчал, только помрачнел и, прихрамывая, потащил тележку дальше.
Кампания по закупке зерна в Тяньнюмяо тянулась ни шатко ни валко вплоть до Нового года. Го наблюдал за всем этим от начала и до конца. Он не только за своей деревней следил, но и в волость хаживал. Он видел, как у дверей заготовительного пункта в Шилицзе красовался плакат «Горячо приветствуем братьев-крестьян, сдающих зерно», но на лицах восьми из десяти сдававших не было ни тени улыбки. А некоторые, выходя, в сердцах плевались, топали ногами и тихо ругались. Глядя на это, Го испытывал мстительное удовлетворение. Ему так и хотелось крикнуть им: «Ругайтесь! Громче ругайтесь! Так ругайтесь, чтоб начальство эти закупки отменило!»
Ближе к полудню он проголодался и решил купить на улице лепешку. Но там, где раньше стояли лотки с едой, было пусто. Спросив у мужиков, греющихся на солнышке у стены, он узнал, что с введением госмонополии в Шилицзе запретили продавать не только сырые продукты, но и готовую еду. Пока они обсуждали это, с западной стороны подошел человек в засаленной одежде — явно шофер. Он тоже спросил, где можно поесть. Оказалось, его машина ночью сломалась, он провозился с ней до сих пор, но завести так и не смог. Проголодавшись, он прошел три-четыре ли сюда, надеясь перекусить. Услышав, что еды нет, он расстроился и спросил, где можно купить. Ему ответили, что только в государственном ресторане в уездном городе. Узнав, что до города еще десять ли, шофер спросил, не продаст ли кто-нибудь из местных ему хоть немного еды. Мужики замотали головами:
— Нет, нельзя, это противозаконно!
Шофер тяжело вздохнул и устало побрел в сторону уездного города. Глядя ему вслед, Го подумал: «Недолго продержатся эти коммунистические порядки! Недолго!»
Когда закупка зерна закончилась, смотреть на улице стало не на что, и Го большую часть времени сидел дома. Безделье быстро поглотило его, как вода из пруда летом.
Эта тоска была вызвана отсутствием гулящих женщин. За всю свою жизнь торговца он находил радость лишь в двух вещах: деньгах и женщинах. И то, и другое было неразрывно связано. Он прекрасно понимал, что с его уродливой спиной, которую он никогда не сможет выпрямить, без денег ему не видать ни одной женщины, кроме жены. Заработанные деньги он спускал на женщин, а жажда женского тела заставляла его с еще большим рвением зарабатывать деньги. Он уже сбился со счета, сколько денег спустил на это дело и со сколькими женщинами переспал. И подумать только — из-за этой монополии на торговлю его любимое развлечение оказалось под запретом! Это было невыносимо.
Жена у Го была. Но в его глазах она была не лучше свиноматки. Да и свиноматка хоть иногда гуляет, а его жена к этому делу была совершенно равнодушна. Этому способствовала и ее астма. Ей и дышать-то было тяжело, какая уж там «тяжелая работа» в постели.
Так что Го оставалось только одно: перебирать в памяти похождения с проститутками, смакуя каждую деталь. Эти воспоминания доставляли ему огромное удовольствие, разливаясь по телу горячей волной, но в то же время вызывали жгучее желание испытать всё это снова. Ему так хотелось опять съездить в Цинкоу! Однажды он даже взял с собой деньги и вышел из деревни. Но стоило ему показаться на дороге, как его окликнули дозорные:
— Го, куда намылился? Даже не думай опять спекулировать зерном! Иди-ка лучше домой от греха подальше!
Пришлось возвращаться и снова сидеть дома.
Но сердце не успокаивалось. Раз нельзя пойти налево за пределы деревни, он обратил взор на местных баб. И вскоре его внимание привлекла Сусу.
Он приметил ее в один из февральских дней после полудня. Он, как обычно, бесцельно слонялся по улицам. Он часто так делал: смотрел на женщин и в мыслях раздевал их. Однако «опадающие цветы стремились к воде, а вода текла мимо» — когда Го проходил мимо них, бросая сальные взгляды, почти ни одна не понимала намека и не реагировала. Го это печалило, и он жалел этих баб, не понимающих толку в любви. И тут его осенило: женщин, способных быть шлюхами, на свете меньшинство! И именно их редкость делает их такими ценными. От этих мыслей он еще больше затосковал по гулящим девкам. Потеряв интерес к деревенским бабам, он уныло побрел домой. Проходя мимо дома Фэй Цзоши, он случайно заглянул во двор — и то, что он увидел, заставило его сердце радостно забиться.
Во дворе, под пышно цветущим персиковым деревом, сидела Сусу. Спустя три года после того, как Фэй Вэньдянь бросил ее, она сидела одна и бессмысленно смотрела на ворота.
«Ого! И как я мог забыть про нее?!» — подумал Го.
Он хорошо знал этот взгляд. Такой взгляд бывает только у женщин, сгорающих от желания, но лишенных мужской ласки. Эта баба, должно быть, совсем извелась. И эта изголодавшаяся женщина — та самая вторая барышня Нин, о которой Го когда-то мог только слюни пускать!
Го мгновенно взбодрился. Сделав по инерции еще десяток шагов, он резко развернулся. И за эти несколько секунд в его хитрой голове уже созрел план действий.
Он постарался выпрямить свою сгорбленную спину, насколько это было возможно, и без колебаний вошел во двор.
— Невестка, а тетушка дома? — спросил он.
— Нет, — равнодушно ответила Сусу, вынырнув из своих мыслей.
— А куда ушла?
— У ее брата кто-то заболел, она пошла проведать.
— И когда вернется?
— Дня через два-три, наверное.
Этот ответ вызвал у Го бурю восторга в душе. Это судьба! Сама судьба посылает ему эту женщину! Но, ликуя внутри, на лице он изобразил крайнее разочарование:
— Ай-яй-яй, как же не вовремя…
— У тебя к ней дело? — спросила Сусу.
— Да вот, осталось у меня немного хорошей ткани, хотел узнать, не возьмет ли она, — сказал Го.
— А что за ткань?
— Зеленый узорчатый атлас, усиский.
Глаза Сусу загорелись:
— А можно посмотреть?
Го хитро прищурился:
— Конечно, можно. Только днем светить товар не с руки, давай я вечером занесу?
Сусу чуть помедлила, но кивнула:
— Хорошо, приходи вечером.
В этот момент Го был на седьмом небе от счастья.
Вечером Го, зажав под мышкой отрез усиского атласа, толкнул незапертую калитку. Сусу ждала его в своей комнате. Увидев его, она встала:
— Пришел, старший брат?
— Пришел, пришел, — ответил Го и сунул ей ткань.
Сусу поднесла атлас к лампе. Го отметил, что при свете лампы она выглядит гораздо лучше, чем днем. Совсем не скажешь, что ей за сорок — словно всё та же юная, не выходившая замуж барышня Нин.
Сусу долго и придирчиво рассматривала ткань, гладила ее, даже пробовала на зуб кромку. Го про себя усмехнулся: он-то знал, что все эти женские ужимки — лишь притворство, способ потянуть время и заставить мужчину сделать более четкое предложение. Посидев так немного, Сусу встала, приложила ткань к груди и подошла к зеркалу. «Пора», — решил Го. Он подошел сзади и сказал:
— Если нравится, брат тебе ее просто так отдаст, денег не возьму.
— Как же это — денег не возьмешь? — удивилась Сусу.
— А вот так! Ты только позволь брату тебя поцеловать, — сладко пропел Го.
С этими словами он постарался выпрямиться, прижался к ней сзади и, обхватив руками, точно лег на ее грудь. Но задержаться его руки там не успели. Сусу взвизгнула, отскочила в сторону, развернулась и залепила ему звонкую пощечину.
— Го Черепашья Спина! Ты совсем ослеп?! Посмотри на себя в лужу, урод! — задыхаясь от гнева, крикнула она.
Только тут Го понял, что перед ним не портовая шлюха. Он растерялся, съежился, втянул голову в плечи, став еще больше похожим на черепаху. Вид его жалкого уродства, похоже, разозлил Сусу еще больше. Она с силой вытолкала его за дверь, швырнула ему в лицо ткань и гаркнула:
— Пошел вон!
И тут же задвинула засов.
Го потерпел сокрушительное фиаско. Но богатый опыт прошлых неудач не дал ему сильно расстроиться, а воспоминания о том, как после провалов следовал успех, придали ему смелости. Он согнулся в три погибели, прильнул губами к щели в двери и зашептал:
— Не сердись, невестка. Брат ведь от большой любви так поступил.
Из-за двери донеслось презрительное фырканье. Го не сдался. Выждав немного, он продолжил:
— Брат видел, как тебе одиноко, вот и пришел развлечь.
На этот раз ответа не было.
Го подождал еще и снова зашептал:
— Если я тебе противен, так задуй лампу, и смотреть не придется.
Еще пауза.
— У брата опыт большой, обещаю — останешься довольна.
И снова тишина.
— Ну открой дверь, невестка.
В комнате было тихо.
— Ладно, не хочешь открывать — не открывай. Но брат уйти не в силах. Я тебе спою «Песню о девице», хочешь? — предложил Го.
И, прижавшись ртом к щели, он тонким, гнусавым голосом затянул:
В первую стражу луна еще не взошла,
Взялась за ножку, туфельку сняла,
Жду, когда милый дружок придет.
Жду-пожду, а его всё нет,
Слезки по персиковым щечкам бегут,
Плачет девица, слезы льет.
Спев куплет, Го замолчал. В комнате ни звука. Значит, слушает. Он затянул снова:
Во вторую стражу луна чуть видна,
Вдруг стук в ворота — бам да бам,
Вот он, милый дружок, пришел!
Спрыгнула с кровати, дверь открывать,
Глядь — а там черный пес на стену лезет,
Чуть до смерти девицу не напугал!
В третью стражу луна над цветами стоит,
Вдруг у ворот кто-то трубку выбивает — тук-тук,
Это уж точно милый дружок!
Губы к губам, щека к щеке,
В объятиях закружились, лампу свалили,
Цветы в темноте разом расцвели!
…
Он пел куплет, делал паузу, потом пел следующий. После пятой стражи Го услышал в комнате шорох. Это был звук шагов — тихий, нерешительный, но он приближался к двери. Через мгновение раздался звук отодвигаемого засова. Го тут же распахнул дверь, бросился внутрь, обхватил женское тело, рухнул на колени, уткнувшись лицом ей в живот, и, мотая головой, как буром, невнятно забормотал:
— Невестка, невестка, невестка!…
Сусу в темноте, словно лоза, потерявшая опору, обмякла и покачнулась. Наконец она с легким стоном осела на пол и, поддавшись Го, задрожала в экстазе…
Го Черепашья Спина ночевал у Сусу три ночи подряд, пока из гостей не вернулась Фэй Цзоши.
Сусу переживала невероятную бурю радости и боли. Ее тело, простаивавшее впустую три года, с появлением Го снова расцвело. Она втайне поражалась: откуда у этого уродливого мужика в темноте столько умения и силы? Три ночи подряд он возносил ее к облакам и бросал в сладостную бездну. Она пыталась вспомнить свои ночи с Фэй Вэньдянем, но не могла припомнить ни одного раза, который мог бы сравниться с тем, что она испытывала сейчас. В моменты наивысшего наслаждения она крепко обнимала его и шептала:
— Ты не человек! Ты бес!
И мужчина, не останавливаясь, отвечал:
— Я бес! Я бес!
Только на рассвете этот бес одевался и бесшумно выскальзывал за дверь. Но при свете дня Сусу, лежа в постели и вспоминая, что всю ночь на ней потел этот урод, вспоминая прикосновение его горба к ее рукам, испытывала тошноту. «Сусу, Сусу, какая же ты дешевка! — ругала она себя. — Если уж гулять пошла, так нашла бы кого-то приличного, как ты могла пустить к себе такое чудовище!» Она твердо решала больше не впускать его, но с наступлением темноты, вспоминая эти невероятные ощущения, у нее не хватало духу запереть дверь, и она снова позволяла горбуну возвышаться над ней в ритмичных толчках…
Но хорошим временам пришел конец — вернулась ее старая золовка. Сусу знала о строгих взглядах Фэй Цзоши на женскую добродетель и понимала, что продолжать в том же духе нельзя. Однако, когда на третью ночь после возвращения Цзоши Го по условному сигналу, как кот, заскребся по стене, Сусу не выдержала. Она тихонько открыла дверь и впустила его — он перелез через забор по старому ясеню. Они любили друг друга торопливо и осторожно, чтобы не разбудить Фэй Цзоши.
Но не прошло и месяца, как старая золовка всё узнала. Случилось это глухой ночью, когда на небе светила лишь половинка луны. Фэй Цзоши проснулась от скрипа двери в комнате Сусу. Сначала она подумала, что Сусу пошла по нужде — у той часто по ночам болел живот. Но вскоре она поняла, что скрип был странным. Обычно, выходя ночью, Сусу открывала дверь резко — короткое «скрип», и всё. А сейчас дверь открывалась медленно, со скрипом, словно восьмилетний ребенок толкал тяжелый каменный жернов. У Фэй Цзоши в голове будто колокол ударил. Она подскочила на кровати и выглянула в окно.
Она увидела, как дверь в комнату Сусу, приоткрытая на узкую щель, медленно, с тем же тихим скрипом закрылась.
«Всё. Беда. Сусу пошла по кривой дорожке», — подумала Фэй Цзоши. С самого развода она боялась, что Сусу сорвется, и вот, пожалуйста. Как же так? Сразу после развода она осторожно расспрашивала Сусу, не думает ли та снова выйти замуж, и Сусу ответила решительным отказом.
— Посмотри, в соседних деревнях развелись семь или восемь жен чиновников, и ни одна из них не ушла из дома. Неужели я не смогу сохранить лицо? — говорила тогда Сусу.
Эти слова были как бальзам на душу Фэй Цзоши:
— Вот именно! Испокон веков, если мужчина добивался успеха, он обзаводился второй или третьей женой. Вэньдянь теперь чиновник в Линьи. В прежние времена взять вторую или третью жену для него было бы в порядке вещей. Но сколько бы их ни было, ты всё равно старшая жена!
— Да какая разница, старшая или нет, — отмахивалась Сусу. — Я никуда не пойду. Мне под сорок, если я сейчас начну бегать по мужикам, люди засмеют!
— И правильно! Я поговорю с Вэньдянем, пусть хоть раз в месяц приезжает на денек, — пообещала Цзоши.
Она и впрямь поговорила с ним, и тот согласился. Полгода Вэньдянь изредка приезжал и ночевал в комнате Сусу. Но потом его визиты стали короткими — приезжал и в тот же день уезжал. На вопросы золовки он, запинаясь, признался: новая жена, Ши Сюэсянь, запрещает. С тех пор Сусу годами спала одна. Но Фэй Цзоши считала: даже если муж не приходит, Сусу всё равно остается старшей женой Вэньдяня, и гулять ей категорически запрещено!
Но кто бы мог подумать, что стоило ей уйти из дома на пару дней, как Сусу спуталась с чужим мужиком!
Фэй Цзоши сидела и ждала, не выйдет ли кто из комнаты Сусу.
Примерно через два часа дверь снова так же тихо и медленно приоткрылась. Мелькнула тень, и человек, сгорбившись, как настоящее животное, прокрался к восточной стене, взобрался на нее и перепрыгнул.
Она разглядела, кто это был — такую фигуру ни с кем не спутаешь. Узнав его, она почувствовала жгучий стыд за Сусу: мало того, что гуляешь, так еще и с таким уродливым горбуном!
На следующий день Фэй Цзоши вынесла чашку арахиса и предложила Сусу вместе почистить его, сказав, что хочет растолочь орехи и сварить соленую кашицу. Обычно в скорлупе бывает по два орешка, реже — по три. За их изогнутую форму крестьяне прозвали такие орешки «старая черепашья спина». В чашке, которую вынесла Цзоши, таких оказалось немало. Сусу, чистя орехи, не задумываясь сказала:
— Ого, сколько тут старых черепашьих спин!
— Арахисовая черепашья спина — это хорошо, а вот человек с черепашьей спиной — ничего хорошего, — как бы невзначай бросила Фэй Цзоши.
Краем глаза Цзоши заметила, как лицо Сусу мгновенно посерело, а руки дрогнули.
Как-то вечером она снова увидела из окна знакомую сцену: Го «Черепашья Спина» перелез через забор и попытался открыть дверь Сусу, но, как ни старался, не смог и в конце концов убрался восвояси.
Фэй Цзоши осталась довольна результатом. В душе она простила Сусу ее мимолетную слабость и с тех пор вела себя как ни в чем не бывало, не показывая ни малейшего охлаждения.
Однако она и подумать не могла, что эта мимолетная слабость уже принесла свои плоды: примерно через месяц Сусу стала отказываться от еды, ела совсем мало и то и дело мучилась приступами тошноты. Цзоши поняла: Сусу носит ребенка от Го.
Дело было серьезное, нужно было поговорить начистоту. Однажды вечером Цзоши позвала Сусу к себе в комнату и спросила, что она собирается делать.
Сусу, разумеется, поняла, о чем речь.
— Я с этим человеком порвала, но ребенка хочу родить и оставить, — твердо сказала она.
— Легко сказать! — нахмурилась Фэй Цзоши. — Мужа у тебя нет, и вдруг бац — ребенок! Что люди подумают?
— Это не проблема, — ответила Сусу. — С этого дня я просто не буду выходить со двора, а когда рожу, скажем, что взяли на воспитание чужого.
Цзоши помолчала, а затем добавила:
— И зачем тебе сдался ребенок от этого старого горбуна?
— Отец у него горбун, но не верю, что ребенок тоже родится с горбом, — возразила Сусу. — Ты только посмотри на нас с тобой: сидим дома вдвоем, смотрим друг на друга, тоска зеленая! А будет ребенок — и повеселее станет, и в старости будет кому стакан воды подать.
Вспомнив долгие годы одиночества, которые они с Сусу уже пережили и которые им еще предстояли, Цзоши кивнула в знак согласия. С того дня она стала ангелом-хранителем Сусу: ворота держала на замке, и даже если кто-то приходил, к Сусу никого не пускала.
Сусу разродилась сразу после жатвы пшеницы. В ту ночь Цзоши тайком привела Сюсю. Три женщины провозились до полуночи, пока их не стало четверо. Когда четвертая, новорожденная, огласила дом громким плачем, Цзоши в панике бросилась плотнее закрывать окна и двери.
На следующий день Сусу сказала Цзоши:
— Ребенок родился, я хочу позвать Го, пусть посмотрит.
— Что ему смотреть? Не пущу! — рассердилась золовка.
— Что ни говори, а он всё-таки отец, — сказала Сусу и, отвернувшись, заплакала.
Фэй Цзоши тяжело вздохнула:
— Ладно. Схожу, скажу, пусть вечером придет, посмотрит.
Цзоши пришла к дому Го после полудня. В небольшом дворике, вымощенном серым кирпичом, было пусто, лишь сам хозяин спал в комнате. На вопрос о жене и детях Го ответил, что они ушли в поле сажать батат. Тогда Цзоши сообщила ему, что Сусу родила. Го сел на кровати, потянулся, расправляя горб, зевнул и сказал:
— Родила так родила, я ее рожать не просил.
Эти слова взбесили Цзоши, но она подавила гнев и сухо сказала:
— От тебя ничего и не требуют, просто просят прийти посмотреть.
— Ладно, вечером приду, — согласился Го.
Цзоши уже повернулась к выходу, но Го вдруг окликнул ее:
— Постой-ка.
С этими словами он спрыгнул с кровати и сгреб ее в охапку. Цзоши и в страшном сне не могла представить ничего подобного. Она попыталась вырваться:
— Ублюдок, ты что удумал?!
— А сама не понимаешь? Сама не понимаешь? — тяжело дыша, приговаривал Го, таща ее к кровати.
— Ты с ума сошел?! Глаза протри, кто я такая! — закричала Цзоши.
— Кто ты такая? Старая вдова, которая годами мужика не видела! Не поверю, что не соскучилась! Вот сегодня и порадую тебя! — ответил Го.
Он швырнул ее на кровать и сорвал штаны. Цзоши отбивалась изо всех сил, плача от стыда и злости, но годы взяли свое, и Го навалился на нее всем весом. А затем этот горбун силой взял ту, чье тело простаивало почти всю жизнь и давно уже иссохло…
Фэй Цзоши не помнила, как вышла из дома Го и как добралась до своего. Она не пошла к Сусу, а пролежала полдня в своей комнате. Затем встала и пошла в лавку. Там она попросила двести граммов красного мышьяка. Продавец спросил, зачем ей, и она ответила, что в огороде завелась медведка, нужно потравить картошку. Продавец взвесил яд. Когда она вышла, он громко сказал кому-то:
— Хорошо всё-таки в новом обществе! Даже кулачку перевоспитали, вон, огород сажать научилась!
Вечером Го, как и обещал, пришел во двор Фэев. Он зашел в восточный флигель, мельком взглянул на роженицу и ребенка, сел в сторонке и молча закурил. В этот момент вошла Фэй Цзоши с двумя пиалами пшенной каши. Го повернулся и сально ей подмигнул. Цзоши сделала вид, что ничего не заметила. Она села рядом с Сусу, взяла одну пиалу, покормила ее с ложечки, а затем повернулась к Го:
— Сусу столько не съест, доедай вторую.
Го, польщенный таким вниманием, радостно закивал:
— Выпью! Выпью!
Он взял пиалу и в несколько глотков осушил ее. Увидев это, Цзоши сказала Сусу:
— Смотри, как быстро пьет, давай и ты ешь скорее.
Сусу послушно заработала ложкой. Как только она доела, Цзоши встала и вышла из комнаты.
Вернувшись в главную комнату, Цзоши услышала из восточного флигеля стоны. Она горько усмехнулась, взяла оставленную для себя пиалу и, не колеблясь, выпила до дна. Бросив пиалу, она легла на кровать. Вскоре она почувствовала, как в желудок словно вонзились тысячи острых ножей. Она скорчилась от боли, ее сознание начало мутиться. В бреду ей показалось, что она снова стала той женщиной, какой была больше тридцати лет назад. То была молодая свекровь, которую Цзоши когда-то с таким трудом привела в семью Фэй, чем заслужила добрую славу. Вэньдяню тогда было всего три года, его отец Фэй Хунфу умер, и свекровь, которая была на два года моложе самой Цзоши, осталась вдовой. Но молодая женщина не вынесла одиночества и спуталась с деревенским бобылем. Разве могла Цзоши стерпеть такое свинство? «Сама тебя привела, сама и выпроважу!» — решила она тогда. И в такую же безлунную ночь Цзоши подала ей пиалу с пшенной кашей… И сейчас, в бреду, Цзоши сквозь стиснутые зубы бормотала:
— Правильно отравила! Правильно!…
Резню в доме Фэев обнаружила Сюсю. На следующее утро, пока невестка еще спала, она завернула в полотенце десяток яиц и пошла проведать сестру. Увидев, что произошло, она от ужаса рухнула на землю, разбив все яйца. В штанах, перепачканных желтком, она прибежала домой и рассказала всё Дацзяо. На вопрос «что делать?», Дацзяо, дрожа от страха, ответил:
— А я почем знаю?! О таком деле надо властям докладывать!
С этими словами он закричал через забор:
— Тетоу! Тетоу! Вставай скорее!
И тут Сюсю вспомнила о ребенке. Ей показалось, что сквозь шум в ушах она слышала плач — ребенок дрыгал ножками на кровати сестры! Она бросилась обратно в дом Фэев. Девочка действительно была жива и невредима. Сюсю схватила ее и крепко прижала к груди.
Трагедия в доме Фэев стала главной новостью не только в Тяньнюмяо, но и во всей волости. Пока слухи разлетались по округе, люди быстро выстроили картину произошедшего: Сусу спуталась с Го Черепашьей Спиной и родила от него, а Фэй Цзоши, движимая праведным гневом, решила покончить с ними и с собой. С этим выводом поступок Цзоши в глазах односельчан вновь засиял ореолом благородства. Образ добродетельной и верной вдовы, сохранившей честь до конца, окончательно закрепился в сердцах людей.
Фэн Тетоу в тот же день послал человека в Линьи за Фэй Вэньдянем. Директор окружного протезного завода приехал и, стоя перед двумя трупами, произнес слова, которые удивили всех. Сначала он кивнул старшей женщине:
— Невестка, не надо было тебе так делать. Зря ты это.
Затем он подошел к Сусу, низко поклонился и сказал:
— Прости меня. Искренне прошу прощения.
Больше он не произнес ни слова и позволил односельчанам распорядиться телами по местным обычаям. На следующий день после похорон он уехал в Линьи и не возвращался в деревню долгие годы.
Похоронами Го Черепашьей Спины, разумеется, занималась его семья. Когда тело принесли домой, жена Го оставалась совершенно спокойной.
— Я всегда знала, что он умрет на бабе! — только и сказала она, велев сыновьям переодеть отца и готовить к погребению.
Сыновьям было так стыдно за отца, что они даже гроб ему не сколотили. Сняли с кровати циновку из гаоляна, завернули в нее труп и под покровом ночи унесли в горы.
Но они и не подозревали, что за ними кто-то следует. Это был старый серый мул, которого Го гонял столько лет. Мул шаг в шаг шел за ними до самой горы и своими большими глазами смотрел, как его хозяина засыпают землей. А потом он лег рядом с могилой и принялся смахивать пыль с холмика длинным хвостом… Увидев это, сыновья Го всё-таки проронили несколько слезинок.
Тот, кто умер из-за страсти, ушел в мир иной, а вот оставленное им семя породило разлад в семье Сюсю. В тот вечер, когда похоронили Сусу и Фэй Цзоши, Дацзяо посмотрел на ребенка, который сучил ножками на кровати и непрерывно плакал, и сказал:
— И что теперь делать? Надо бы поскорее от нее избавиться!
— Это же живая душа, давай оставим, воспитаем, — возразила Сюсю.
Дацзяо сел и насупился. Сюсю посмотрела на него:
— Отец, не переживай, чай, не впервой детей растить.
— А как мы ее выкормим? Молока-то нет, — буркнул Дацзяо.
— Я буду по дворам ходить, просить.
Дацзяо опустил голову, подумал и вздохнул:
— Эх, ладно, пусть будет по-твоему. Хочешь растить — расти.
Он вытянул шею, поглядел на свет в окне восточного флигеля и предложил:
— Слушай, нашему внуку-то уже больше года, а у его матери молоко еще не перегорело. Может, ее попросим?
Сюсю покачала головой:
— Боюсь, это дохлый номер.
Ребенок тем временем заходился в плаче всё сильнее. Сюсю взяла девочку на руки:
— Доченька, не плачь, сейчас найдем тебе поесть.
С этими словами она вышла со двора. Она вспомнила, что на Задней улице невестка Фэя «Большой Глаз» недавно родила и еще сидит с ребенком, и направилась прямо к ним. Однако свекровь роженицы даже на порог ее не пустила:
— Сестра, иди-ка ты к кому-нибудь другому. У моей невестки молока мало, своего-то еле хватает!
Сюсю пришлось развернуться и уйти. Не успела она выйти на улицу, как услышала из-за забора голос невестки:
— Пф, даже если б и было, всё равно бы этому байстрюку не дала!
Сюсю опустила глаза на ребенка, и по ее щекам покатились слезы.
— Девочка моя, горькая у тебя доля, — прошептала она. — Не видать тебе молока. Пойдем домой, наварю тебе кашицы.
Вернувшись домой, Сюсю достала немного пшенной муки, развела водой в железном ковше и стала варить на огне. Сварив, добавила сахара, набрала в рот и стала кормить ребенка изо рта в рот. Но девочка была слишком мала, глотать не умела, и Сюсю пришлось оставить эту затею.
Младенец, конечно, продолжал плакать, всё громче и надрывнее. Цзямин, услышав плач, пришел посмотреть, в чем дело. Узнав причину, он сказал:
— Я сейчас позову Сифэнь, пусть покормит.
Он ушел в восточный флигель, но долго не возвращался, и невестка тоже не появлялась. Дацзяо покачал головой:
— И впрямь не допросишься!
Глубокой ночью Сюсю лежала в постели, обнимая ребенка. Видя, как девочка заливается плачем, она приложила к ее губам свою грудь. Дацзяо посмотрел на еще вполне упругую грудь жены и заметил:
— Хм, а вдруг и вправду сработает?
Ребенок схватил сосок и перестал плакать, жадно зачмокав. Однако, потрудившись вхолостую и поняв, что во рту есть только форма, но нет содержания, девочка выплюнула сосок и зашлась в новом приступе плача.
На этот раз Сюсю заплакала вместе с ней. Так они и плакали, стар и млад, без конца и края. У Дацзяо защемило сердце. Он покурил, подумал и вдруг сказал:
— Мать Цзямина, я кое-что придумал.
Сюсю перестала плакать:
— Что?
— Завтра пойду на ярмарку, куплю дойную козу! Будем козьим молоком кормить!
— А что, это дело, — согласилась Сюсю.
На следующий день Дацзяо взял деньги и отмахал семь ли до ярмарки в Цочжуане, откуда привел дойную козу. Вымя у козы висело чуть ли не до земли, как холщовый мешок с двумя углами — стоило только сжать, как струей било молоко. Дацзяо надоил полмиски, принес в комнату и сказал младенцу на кровати:
— Еда пришла!
Сюсю вскипятила молоко в железном ковше и стала с ложечки кормить девочку. Та жадно ела, а насытившись, перестала плакать и спокойно уснула. Дацзяо понаблюдал за ней немного и с улыбкой сказал жене:
— Ну вот, теперь порядок.
Супруги стали обсуждать, как назвать ребенка. Сюсю предложила:
— Отца-матери у нее нет, вскормлена козьим молоком. Пусть будет Янъя (Козочка).
Дацзяо тут же согласился:
— Идет, пусть будет Янъя!
Однако в тот же вечер в семье Цзямина вспыхнула ссора. Сначала Дацзяо и Сюсю слышали из восточного флигеля лишь шумные голоса и думали, что молодые бранятся по своим пустякам. Но, прислушавшись, поняли, что из-за принесенного в дом ребенка.
— Мы что, богачи какие-то? — кричала Сифэнь. — Тысячами му владеем? Одного подобрали, теперь второго тащите!
Дацзяо заметил, что Нин Юй стоял у дверей флигеля, собираясь вмешаться и разнять их, но, услышав эти слова, развернулся и ушел к себе в западную комнатку.
Из флигеля донесся голос Цзямина:
— Ты же всё знаешь! Если не мы, то кто ее приютит?
— А зачем вообще приючать? — не унималась Сифэнь. — Как по мне, так надо быстрее отдать кому-нибудь!
— Мать захотела — и оставила, — сказал Цзямин.
— Еще бы она не захотела! — фыркнула Сифэнь. — Рыбак рыбака видит издалека. Разве приличные люди в одну семью сбиваются? Твоя мать сама такая, вот и тащит в дом всяких ублюдков!
Цзямин повысил голос:
— Ты что такое про мою мать несешь?! А ну говори прямо, какая она «такая»?
Сифэнь тоже перешла на крик:
— А ты будто не знаешь! Чего бы это дочке крупного богатея выходить за твоего отца-голодранца? Да потому что ее бандиты в горы утащили, пустили по рукам, тысяча человек переспала, десять тысяч отымели! Кому она после этого нужна была? Вот к твоему отцу и прибилась! Да и ты сам, поди, бандитское отродье!
Услышав это, Сюсю тут же рухнула в обморок. Дацзяо вскочил как ошпаренный, хромая, ворвался в восточный флигель, с силой топнул своей большой ногой и свирепо зарычал:
— Еще одно слово — и я из тебя мокрое место сделаю!
Сифэнь, никогда не видевшая свекра в таком бешенстве, испугалась, опустила голову и замолчала.
Дацзяо повернулся к сыну:
— Заруби себе на носу, Цзямин: твоя мать — чистая и честная женщина! Всякую чушь даже не слушай!
— Я всё понимаю, отец, — сердито ответил Цзямин. — Кто еще раз пасть откроет — шкуру спущу!
И хотя ссора утихла, у Дацзяо на душе остался гадкий осадок. Всё лето и осень, стоило ему увидеть невестку, в ушах тут же звучали ее ядовитые слова. Янъя на козьем молоке росла как обычный ребенок: в три месяца научилась переворачиваться, в пять — сидеть. Но всякий раз, глядя на нее, Дацзяо вспоминал, что она — незаконнорожденная, и на душе становилось как-то не по себе. Дома он это скрывал, а в поле, работая мотыгой, вымещал злобу на сорняках: рубил их со всей дури и сыпал проклятиями:
— Я твою прабабку так-перетак! И мать твою туда же!
Была у Дацзяо и еще одна причина для расстройства. Весной он занял денег у Фэй Цзоши, выкупил долю в корове у Фэя «Большое Брюхо» и таким образом порвал все связи с кооперативом. Но те не отставали и продолжали агитировать его вступить. А после уборки пшеницы насели с удвоенной силой.
Сельскохозяйственный производственный кооператив в Тяньнюмяо поначалу развивался бурно. Людям было в новинку работать такой большой толпой. Раньше каждая семья работала на своем клочке земли: все темы для разговоров дома были уже исчерпаны, и в поле приходилось целыми днями слушать только стук мотыги. А теперь, собравшись вместе, крестьяне не только пускали в ход мускулы, но и давали волю языкам. Больше всех во время работы болтали Нивэй и Го Сяошо. Нивэй травил сальные шуточки с «душком из-под штанов», от которых и мужчины, и женщины приходили в крайнее возбуждение. Го Сяошо же выступал с позиции начальника: поучал всех, как надо и как не надо работать. Часто эти двое, в прошлом опытные батраки, демонстрировали свое мастерство: шли бок о бок впереди всех, задавая темп, и вели за собой колхозников, которые, словно стая гусей, стремительно проносились по полям.
Особенно радовалась такому стилю работы молодежь. Они впервые поняли: как же тоскливо и скучно было таскаться в поле за отцовским задом! А в кооперативе они оказались в компании сверстников. Это было здорово, особенно потому, что среди них было много девушек. Зарождались новые чувства, распускались бутоны новых увлекательных историй. Так что, если говорить о преимуществах коллективизации сельского хозяйства в Китае, то одно из них несомненно: она дала мощный толчок нормализации и свободе отношений между полами.
В начале работы кооператива внедрялось немало новшеств: строили оросительные системы, продвигали элитные семена и химические удобрения. Во время весенней засухи кооператив вырыл два колодца у Северо-западного озера, чтобы спасти более ста му яровых. Глава района, приехав с инспекцией, остался очень доволен и посоветовал им купить в районном снабженческо-сбытовом кооперативе водоподъемники новой конструкции. Тетоу организовал сбор средств среди колхозников. Купили две штуки, установили, попробовали… а струйка воды из них текла тонкая, как из коровы, когда она мочится. Присмотрелись: оказалось, что трубы в этих подъемниках были сделаны из бамбука. От времени бамбук рассохся и потрескался, и вода выливалась, не успевая подняться наверх. Колхозники, костеря главу района, сняли подъемники и стали качать воду вручную. Хоть и тяжело, зато чистая колодезная вода вот она — бери и поливай.
Элитные семена продвигали с помощью придуманных начальством стишков: «Красный плешивый, четыре-три-восемь, сотый «Победа» — отличный батат!». «Красный плешивый» и «438» — это были новые сорта пшеницы. Начальство уверяло, что они дадут урожай на 20-30% больше, чем местная «малая красноостая», которую крестьяне сеяли испокон веков. А уж сотый сорт батата «Победа» и вовсе обещал прибавку в 50% — больше тысячи цзиней с му! Однако внедрение новинок натолкнулось на глухое сопротивление.
— Эти заморские штучки до добра не доведут! — твердили как члены кооператива, так и единоличники.
Первым элитным сортом, который кооператив взялся внедрять, стал батат «Победа». Район несколько раз присылал уведомления: поезжайте в деревню Хуангуаюй, они там год назад посадили, купите у них рассаду. Но руководители кооператива никак не могли собрать с людей деньги.
— У нас на своих огородах рассады сколько хочешь, зачем деньги на ветер выкидывать? — отговаривалось большинство.
А кто-то активно распускал слухи, непонятно где услышанные:
— «Победа»-то может и крупный, и много его, да только на вкус дрянь! С него потом несет так, что спасу нет. Говорят, в Хуангуаюе весь год только и делали, что дристали желчью! Вот они теперь рассаду и продают, чтобы на лекарства от поноса заработать!
Наслушавшись этого, сельские руководители сами засомневались и лично поехали в Хуангуаюй на разведку. Оказалось — всё вранье. Но по возвращении они так и не смогли никого переубедить. Денег крестьяне не давали. Кооперативу пришлось взять кредит, чтобы купить часть рассады. Но даже тогда некоторые сажали ее спустя рукава: где нужно было закопать на четыре пальца, закапывали на один. В итоге Го Сяошо пришлось бросить работу и целыми днями бегать по полям в роли надсмотрщика, чтобы драгоценную рассаду окончательно не загубили.
Судьба «порошка для удобрения полей» (химических удобрений) сложилась чуть лучше. В прошлом году Фэн Тетоу уже опробовал их в своей группе взаимопомощи, и осенью урожай действительно оказался богаче. К тому же в этом году в кооперативе остро не хватало навоза, а удобрения покупали на заемные средства, так что особого сопротивления эта идея не встретила. Видя, что дело идет гладко, руководители и активисты кооператива радовались. Нивэй, разбрасывая удобрения по полю, подмигивал работавшим рядом женщинам:
— Девчата, берите по горсти домой! Посыплете вечером на своих мужиков — вмиг до трех чи вырастут!
Женщины, ругаясь, в шутку бросали в него комья земли. Работа кипела весело и оживленно.
Но наряду с успехами руководители всё яснее видели назревающую проблему — нехватку капитала. Из-за того, что в кооператив вступило слишком много бедняков и батраков, количество земли на душу населения было ниже, чем в среднем по деревне. А уж соотношение земли и скота и вовсе оставляло желать лучшего. По статистике, у зажиточных середняков в деревне приходилось по одной корове или волу на восемнадцать му земли, а в кооперативе — одна голова на восемьдесят три му! Да, рабочих рук в кооперативе хватало — каждое утро в поле выходила целая толпа. «Народу больше — сил больше» — это правда. Одно поле вмиг пропалывали, «вжик-вжик» — и готово. Но вскоре они поняли, что полей-то у них видимо-невидимо, и чтобы прополоть всё, нужно уйма времени. Самая острая проблема возникла после уборки пшеницы, когда нужно было срочно вспахать жнивье и посадить новые культуры. Из-за нехватки тяглового скота темпы посевной оказались никуда не годными. А тут еще как раз прошел дождь, земля была в идеальном состоянии для посадки. Задержись они на пару дней — земля просохнет, и сажать батат станет невыносимо трудно. Руководители и колхозники занервничали и погнали скотину в поле, работая без сна и отдыха. Но животные не железные — на четвертый день один старый вол рухнул замертво прямо в борозду. Колхозники были в отчаянии, а бывший хозяин вола разрыдался в голос. Раз скотины не хватало, пришлось насыпать гребни для батата вручную. Но разве человек угонится за животным? Дни шли за днями. Единоличники уже давно отсеялись, а огромная армия кооператива всё еще таскала воду и боролась с засухой. Лишь спустя полмесяца они кое-как закончили посевную. Руководители собрались на совет и решили: так дело не пойдет, надо срочно вербовать в кооператив середняков. Постановили: до осенней уборки и посева озимой пшеницы кровь из носу втянуть хотя бы дворов десять.
И Фэн Дацзяо по-прежнему оставался в их списке под номером один.
С весны до самой осени Дацзяо, как обычно, степенно и размеренно трудился на своей земле вместе с семьей. Внешне он казался равнодушным к делам кооператива, но втайне зорко следил за ними. Ему было любопытно: выгорит ли у них что-нибудь с этой затеей? Сказать по правде, видя, как каждое утро толпа колхозников с шумом и гамом вываливает в поле, и сравнивая эту мощь с несколькими парами рук в своей семье, он порой испытывал легкую тревогу. Его жизненный опыт, особенно опыт с 1946 года, подсказывал: людям лучше держаться в стае, одиночкам приходится туго. Но, с другой стороны, опыт предков говорил ему: крестьянский труд — это не базар и не митинг, зачем обязательно сбиваться в кучу?!
Конечно, он слышал разговоры о том, что начальство велит создавать кооперативы, чтобы бедняки снова не начали продавать землю. Из-за того, что он купил землю у Фэя «Большое Брюхо», в деревню даже специально приезжал глава волости. Дацзяо этого не понимал:
— Я покупаю, он продает — дело добровольное! В чем моя вина? Почему нельзя? Что ни говори, а крестьянин живет на свете ради земли! Чем больше у тебя му, тем больше смысла в жизни! Если запретить крестьянину копить землю, ради чего ему тогда жилы рвать? Да, если есть покупатели, значит, есть и продавцы, и кто-то останется без земли. Но почему ты без нее остался? Потому что плохо работал, не умел хозяйство вести! Сам виноват, что обнищал!
Дацзяо особенно внимательно наблюдал за теми несколькими середняками, что вступили в кооператив. Он тайком расспрашивал их. Все как один твердили, что прогадали при вступлении. Руководство, боясь, что середнякам достанется слишком много зерна, занизило классность их земли. Оценку скота и инвентаря тоже занизили, да и деньги за них должны были выплатить не сразу, а «когда-нибудь потом». Выходило, что кооператив с самого начала наживался за счет зажиточных середняков. Слушая эти жалобы, Дацзяо качал головой:
— Ох, компартия, компартия… Понятно, что вы бедняков любите, это дело хорошее. Но вы не подумали: соберете вы всех бедняков в кучу, бедняк за бедняка держится, бедняк бедняка ест, в итоге и богатых по миру пустите. Разве ж это хорошо?
Дацзяо примечал и другие нововведения в кооперативе: орошение, новые семена, удобрения. Цзямин несколько раз предлагал: может, и нам попробовать? Но Дацзяо отмахивался и презрительно кривил губы:
— Пф, я что, сам не знаю, как землю пахать? Того, чему меня дед перед смертью научил, на мой век хватит, обойдусь без этих заморских фокусов!
Цзямин был сыном послушным, перечить не смел и продолжал покорно трудиться, следуя за отцом по пятам.
После уборки пшеницы Фэн Тетоу лично взялся агитировать Дацзяо. Вечером он пришел в восточный двор и долго расписывал все прелести кооператива, но слова отскакивали от Дацзяо, как горох от стены. Под конец Тетоу взмолился:
— Брат, послушай меня, вступай! Вступишь — точно урожай увеличишь, доход вырастет!
Но Дацзяо лишь криво усмехнулся:
— Увеличится или нет — осенью посмотрим!
Уговоры не действовали не только на Дацзяо, но и на других намечаемых кандидатов. Сельские чиновники бились несколько дней, но уговорили только один двор, да и те заявили: мы только попробуем, не понравится — сразу выйдем. Чиновники приуныли. И тут Го Сяошо осенило: в районе выделили специальный кредит на поддержку осенней посевной в кооперативах. А что если на эти деньги купить каждому члену кооператива по паре парусиновых тапочек на резиновой подошве? Пусть все увидят, как хорошо в кооперативе, это же лучшая приманка! Нин Ланьлань идею поддержала:
— Точно! Бабы увидят, что обувь шить не надо, сами мужиков в кооператив потащат!
Тетоу сначала сомневался, но потом тоже согласился. И вот через пару дней Го Сяошо с помощниками пригнали из города целую телегу черных парусиновых тапочек марки «Хуэйли». В тот же день обувь раздали. Когда колхозники снова вышли в поле, на каждой деревенской улочке отпечатались четкие, красивые узоры от резиновых подошв. Единоличники смотрели на них с неприкрытой завистью. И действительно, в течение нескольких дней после раздачи обуви в кооператив записались еще пять-шесть дворов.
Невестка Дацзяо, Сифэнь, тоже не устояла перед соблазном. За ужином она посмотрела на свои грубые и уродливые самодельные матерчатые тапочки и сказала:
— А в кооперативе-то и правда неплохо, вон, обувь раздают.
Эти слова взбесили Дацзяо, но скандалить он не стал, а лишь буркнул:
— Дрянь эта резиновая обувь, ноги в ней горят.
Сифэнь презрительно скривила губы:
— Ага, посмотри на них, у всех в кооперативе прям ноги отгорели! — Она скользнула взглядом по большой ноге свекра и язвительно добавила: — Понятно, почему ты не завидуешь: тебе такие тапочки всё равно не налезут.
Дацзяо от злости бросил пиалу и перестал есть. Подумав с минуту, он с каменным лицом заявил:
— Слушайте меня внимательно: кому нужны резиновые тапочки — будут вам тапочки, но в кооператив никто не вступит!
С этими словами он пошел в комнату, вынес пачку денег и швырнул на стол. Сифэнь пересчитала купюры и радостно воскликнула:
— Как раз на три пары хватит! Мне, Цзямину и младшему брату!
В тот же день она побежала в лавку в Шилицзе, купила обувь и прямо на обратном пути переобулась, неся старые матерчатые тапочки в руке. Войдя в деревню, она то и дело высоко задирала ногу и спрашивала встречных:
— Угадай, какой у меня размер? Не знаешь? Тридцать седьмой!
Заполучив резиновые тапочки, она и думать забыла о том, как хорошо в кооперативе.
Наступила осенняя страда. Все жители Тяньнюмяо, и колхозники, и единоличники, не сводили глаз с кооперативных токов. Особенно любопытствовали единоличники. Увидев, как колхозники тащат домой зерно, они приставали с расспросами:
— Ну как? Больше вышло или меньше?
Ответы были разными. Но в итоге картина вырисовывалась следующая: у середняков доходы упали, а вот бедняки и батраки получили больше, чем в прошлые годы. У Фэя «Большое Брюхо» дома впервые скопилось столько зерна. От радости он по ночам не спал, сидел у закромов и без конца повторял:
— Мать Иньцзы, эх, дожила бы ты до этих дней! Дожила бы ты до этих дней!
А вот кредит, взятый кооперативом, так и остался невыплаченным. Фэн Тетоу собирался расплатиться деньгами от продажи кооперативного арахиса, но Го Сяошо возразил:
— Не спеши! Посмотрим, как другие деревни. Если они не будут отдавать, то и мы не станем. Деньги-то всё равно государственные.
Разузнали — и правда, большинство деревень долги не вернули. Директор кредитного кооператива Старина Хуан приезжал с требованием, но настаивал не слишком жестко. Сельские чиновники объяснили, что с деньгами в этом году туго, и попросили отсрочку до следующего года.
— Ну ладно, — согласился Старина Хуан. — Вообще-то сверху есть указание: активно поддерживать сельскохозяйственную кооперацию, и если собрать долги не удается — не давить.
Услышав это, чиновники с облегчением вздохнули и разделили эти деньги между колхозниками. В результате наличные доходы бедняков тоже оказались намного выше обычного. Многие накупили новой одежды для всей семьи, справили новые одеяла и наперебой нахваливали Председателя Мао.
К концу той осени в сельскохозяйственный кооператив Тяньнюмяо вступил уже восемьдесят один двор, и восемьдесят процентов из них составляли бедняки и батраки.
Примерно в это же время в уезде прошло совещание по вопросам кооперации, на которое поехал Фэн Тетоу. Что там еще говорили, он помнил смутно, но один лозунг врезался ему в память навсегда: «В течение трех-пяти лет довести уровень жизни колхозников до уровня зажиточных середняков!». Тетоу понимал: с тем фундаментом, что был у их кооператива, догнать зажиточных середняков за три-пять лет — задача нереальная. Шутка ли — больше половины из этих восьмидесяти с лишним дворов были голытьбой, «бездонными ямами нищеты». Дай бог, чтобы они хоть ели досыта круглый год, а уж когда им перестать думать о том, во что одеться — одному небу известно.
Тетоу ломал голову. Как ни крути, а выход был один: заманивать в кооператив середняков. Чем больше середняков вступит, тем выше поднимется общий уровень жизни колхозников. Вернувшись, он передал указания сверху и снова отправил всех агитировать середняков. И до Нового года, и после него чиновники и активисты кооператива целыми днями обивали пороги середняцких, и особенно зажиточных, дворов. Но сколько они ни стирали языки, толку было мало.
Середняки в кооператив не спешили, зато лозунг, привезенный Тетоу, до них дошел.
— Ой, уморили! Кооператив нас догонять собрался! Это ж надо — жаба решила жеребенка обогнать! — презрительно усмехались они.
Но у Фэн Дацзяо этот лозунг вызвал настоящую тревогу. За три-пять лет догнать? А ведь если подумать, при такой государственной поддержке — кредиты, элитные семена, химические удобрения (а он за этот год уже убедился, что они и впрямь повышают урожайность) — это вполне возможно. Ой-ёй-ёй, а если и правда догонят, как же мне потом людям в глаза смотреть? Я же тот самый, кого они тысячу раз уговаривали, а я всё отказывался!
Нет, я должен работать еще лучше, ни за что на свете нельзя позволить им обогнать меня!
Приняв такое решение, Дацзяо с еще большим рвением взялся за землю и хозяйство. Весной 1955 года дочь Чжицзы, которая была помолвлена уже год, пришлось спешно выдавать замуж: у жениха скоропостижно умерла мать, и некому было готовить еду. Сюсю сказала:
— Дочка замуж выходит, надо бы ей хоть какое-то приличное приданое собрать!
Дацзяо поначалу согласился, но на ярмарке, увидев цены на столы и сундуки, всё же купил несколько самых дешевых вещей. Когда он привез их домой, Сюсю всплеснула руками:
— Разве ж так можно?!
— И это сойдет! — отрезал Дацзяо. — Ты-то сама много с собой принесла?
Эти слова больно ранили Сюсю, напомнив ей о прошлом, и она больше не проронила ни слова. Зато Чжицзы оказалась девушкой нетребовательной. Не сказав ни слова упрека, она спокойно забрала свои дешевые пожитки и ушла в дом мужа.
Где-то в глубине души Дацзяо чувствовал укол совести, но быстро нашел себе оправдание: «Ради кого я стараюсь? Ради семьи! Отдам дочери — уйдет в чужой дом, а сэкономлю — наше хозяйство крепче станет, будет с чем перед людьми покрасоваться!»
Успокоив совесть, он с еще большим остервенением взялся за работу. Весь 1955 год он вместе с сыном Цзямином и шурином Юем трудился от зари до зари, вылизывая свои поля так тщательно, будто это была вышивка шелком.
Хоть он и понимал, что элитные семена и химические удобрения повышают урожайность, предубеждение против них оставалось. Для него это были «кооперативные штучки», а раз так — пользоваться ими он принципиально не желал.
Но чтобы урожай рос и без них, нужны были другие способы. Перед посевом озимой пшеницы, желая обеспечить себе богатый урожай на следующий год, он решил прибегнуть к старому дедовскому секрету, о котором ему перед смертью рассказывал отец: прожарить кунжут, смешать с семенами пшеницы и бросить в землю. Пшеничные всходы, впитав силу кунжута, должны были вырасти на редкость крепкими. Он взял все десять цзиней кунжута, собранного в том году, прожарил его и пустил на семена. Когда об этом прознали в деревне, многие диву давались:
— Ого, Дацзяо в этом году на пшеницу не поскупился, последние штаны снял!
Но Дацзяо и в страшном сне не мог представить, что те три му пшеницы, густо сдобренные жареным кунжутом, будет убирать не он.
Добавить комментарий