Огромная армия, подобная непреодолимой железной стене, высилась у подножия горы Било.
Эта священная гора, годами собиравшая благоговейные поклоны мирян, недосягаемая и возвышенная, впервые столкнулась с враждебным взглядом. Военные сапоги, покрытые запекшейся кровью сражений, готовились безжалостно растоптать ту изумрудную зелень, которой доселе не касался никто.
Цинь Чангэ спешилась и отрешенно уставилась на небольшую стелу из белого нефрита впереди. На ней было высечено всего два иероглифа: «Било».
Почерк был летящим, свободным, дышащим неземной легкостью — их вывел сам основатель школы Цяньцзюэ в день ее создания. Всякий ученик, отправляемый в мир, перед уходом обязан был трижды поклониться этой стеле. А те, кто ушел в мирскую суету без права на возвращение, тоскуя по родной школе, могли дойти лишь до этой черты. Отсюда они издали кланялись вершине. Сделай они хоть шаг дальше — и это расценивалось как предательство школы.
За многие сотни лет никто не нарушил это правило. По правде говоря, устав Цяньцзюэ был золотым законом для всех учеников; с первого дня пребывания в обители им день за днем внушали благоговение перед ним, так что ни у кого не возникало и тени бунтарских мыслей.
Что ж… пусть я буду первой!
С холодной усмешкой Цинь Чангэ медленно сделала шаг вперед. Край ее белоснежного одеяния пересек линию нефритовой стелы.
С этого момента я сама изгоняю себя из школы. А раз уж я изгнанница Цяньцзюэ, значит, всё, что я совершу отныне, будет вполне оправданным.
Цинь Чангэ наступила ногой на нефритовую стелу и отдала свой первый приказ:
— Рубите деревья!
У подножия священной горы Било было расставлено множество ловушек и формаций. Безрассудно вторгаться в них означало верную гибель, оставалось лишь уничтожить их на корню. Армия, повинуясь приказу, пришла в движение. Стволы рубили один за другим, начиная с тех, что стояли ближе всего. Вековые деревья с грохотом валились на землю, а следовавшие позади отряды оттаскивали их прочь.
Цинь Чангэ не собиралась прятаться, не собиралась играть в благородство, кротость и уступчивость. Раз уж она перешагнула подножие Било, бросив всё на кон, раз сорвала покров учтивости между наставником и учеником, к чему лишние церемонии?
Ее план был прост: преградит путь дерево — срубить дерево; преградит человек — убить человека!
Всё, за что берется армия, выполняется с молниеносной быстротой и поразительной эффективностью. Вскоре подножие Било превратилось в голую пустошь. Деревья безостановочно катились вниз, обнажая мертвенно-бледные срезы стволов. Эта белая линия неумолимо ползла вверх, подобно яростному нефритовому дракону, с ревом устремившемуся к небесам.
Когда просека дошла до середины горы, сверху вдруг раздался пронзительный свист. Звук раскатился по небу, словно гром, заставив рубивших деревья солдат вздрогнуть и ослабить хватку. Следом за этим на фоне неба мелькнули синеватые сполохи, и на кронах деревьев, словно призраки, возникли несколько фигур в темно-синих одеждах. Взмах рукава — и несколько солдат с воплями покатились вниз.
Цинь Чангэ прищурилась, разглядывая этих мужчин и женщин, стариков и молодых, облаченных в простые холщовые одежды. Она вспомнила предание о безымянном клане, из поколения в поколение охраняющем Врата Небесных Тайн, но никогда не показывающемся на глаза мирянам. Она лишь слышала о них, но, прокладывая сегодня путь кровью, воочию встретилась с этой легендой.
Издав тихий клич, Цинь Чангэ взмыла ввысь, оседлав энергию своего меча-ци. Она опустилась на вершину дерева прямо напротив этих людей и окинула их ледяным взором. Незнакомцы ответили ей деревянными, бесстрастными взглядами. Горный ветер завывал, смоляные волосы Цинь Чангэ неистово плясали на ветру, а в глазах вспыхнул и тут же погас жестокий блеск.
Взмахнув рукавом, она процедила:
— Убить!
Отряды с мощными арбалетами и огнестрельным оружием хлынули вперед стальной волной. Солдаты спешно меняли углы прицела; черные зияющие жерла трубок нацелились на стражей, готовые в любую секунду выплюнуть ревущее пламя и холодный блеск несущей смерть стали.
Стражи не сдвинулись с места, не попытались уклониться. Ни один мускул, ни одна бровь на их лицах не дрогнули. Казалось, за долгие годы самосовершенствования у них осталась лишь одна цель — охранять Било. Рожденные для этого, они были готовы и умереть ради этого, напрочь лишившись людских радостей и печалей.
Но и Цинь Чангэ смотрела на них так же, как на те деревья: встали на пути — значит, умрите. Битва была готова вспыхнуть в любое мгновение. В тяжелой, гнетущей тишине, казалось, уже можно было разглядеть кровь, которая вот-вот прольется — вражеская или своя собственная.
Дан! Дан! Дан!
Три звонких удара, похожих на звук каменного гонга-ципань, внезапно донеслись с далекой вершины горы.
Застывшие фигуры в темно-синем разом вскинули головы, посмотрели наверх, затем переглянулись. Больше не обращая внимания на сверлящих их взглядами солдат, они взмахнули полами своих одежд и, подобно выпущенным пулям, рванули назад, исчезнув в густой листве.
Цинь Чангэ нахмурилась, глядя на их внезапное отступление. Звук каменного гонга с вершины всё еще вибрировал в воздухе. В сердце закралось сомнение — почему школа Цяньцзюэ отозвала стражу?
Больше никто не вышел преградить им путь. Цинь Чангэ смотрела вдаль, на окутанную облаками и туманом вершину, прикидывая в уме, кто сейчас мог находиться в обители. Старший брат-ученик должен быть там. Наставник и пранаставник — они уже так стары; кто знает, может, уже вознеслись на небеса? Бессмертный меча, странствующий мастер, чья связь со школой была чрезвычайно глубока, вероятно, тоже гостит там. До того как она покинула гору, в школе были второй и третий братья-ученики, а вот брали ли новых учеников потом — неизвестно.
Если говорить о боевых искусствах, ни одному из этих людей она не была ровней; более того, во всей Поднебесной им не было равных. Но раз уж всё зашло так далеко, Цинь Чангэ было всё равно. Будет бой — пусть так. Ее уже убивали однажды, стоит ли бояться смерти во второй раз? Не выяснить правду до конца — вот что значит умереть с открытыми глазами.
На следующий день заморосил мелкий дождь. Горная тропа превратилась в грязь, но срубленные пни служили отличными ступенями. Цинь Чангэ молча взмахнула рукой и во главе отборных стражей и солдат устремилась прямо к вершине.
Первое небо на востоке, озаренное изумрудным сиянием зари, — это и есть Било. Далеко в выси небес, над всеми пиками.
У самой вершины тропа обрывалась. Для Цинь Чангэ это не имело значения — она взмыла вверх с помощью искусства легкого шага. А вот стражам и солдатам, чьей внутренней силы было недостаточно, оставалось лишь медленно карабкаться по скалам. Опередив всех, Цинь Чангэ вскинула голову и вдруг удивленно выдохнула.
Горные врата Цяньцзюэ возвышались перед ней. И главные створы… были распахнуты настежь.
Над вратами клубился туман, тысячи драконов-цзяо, вырезанных на камне, словно парили в бескрайнем море облаков под лучами семицветного сияния, готовые вот-вот сорваться с рельефа и взмыть в небеса.
Цинь Чангэ с изумлением смотрела на эти врата. А где же великий строй? Где формация Сюаньцзи у входа? И самое главное, почему открыты главные врата? В Цяньцзюэ их открывали крайне редко. Сама она в тот год спускалась с горы через боковую дверь. Неужели главные створки распахнули специально для того, чтобы впустить ее для резни?
Ветер на вершине был особенно свирепым. Он с воем проносился сквозь широко распахнутые двери. Внутри, как и всегда, клубился густой туман, скрывая всё убранство.
Раз уж пришла — принимай всё как есть. Дойдя до этого шага, как можно было остановиться у порога? Цинь Чангэ резко взмахнула рукавом, перешагнула высокий, в два чи, порог и медленно вошла в давно покинутую обитель.
Внезапно ударил огромный колокол. Кончился один удар — за ним последовал второй, и так девять раз подряд.
Звук был глубоким и тяжелым; пронзая облака и разрывая туман, он далеко разносился среди бескрайних, величественных гор. Эхо гудело бесконечно, словно одновременно звонили тысячи колоколов, накатывая волна за волной.
Девять ударов золотого колокола, настежь распахнутые главные врата… В голове Цинь Чангэ вспыхнуло озарение. Она вдруг вспомнила статью устава: когда обитель посещает сам Государь, его должно встречать именно таким ритуалом.
На ее памяти в летописях Цяньцзюэ этот ритуал описывался лишь единожды. Император Мин из прошлой династии Юань с юных лет пользовался поддержкой Дун Шухуана, ученика Цяньцзюэ двадцать второго поколения, и лишь благодаря ему смог удержать трон. Их узы государя и подданного были необычайно крепки. Когда власть Императора укрепилась, Дун Шухуан сложил с себя полномочия чиновника и исчез в неизвестном направлении. Государь лично взошел на священную гору Било, чтобы найти его, — и именно тогда золотой колокол пробил девять раз, а главные врата распахнулись в знак великого приветствия.
Цинь Чангэ вдруг захотелось рассмеяться. Что это значит? Школа Цяньцзюэ и впрямь до смешного слепо следует правилам — даже явившегося на порог бога смерти встречают по уставу. К тому же она еще не взошла на престол. Да и если говорить о троне, он по праву принадлежит Жун-эру, она — всего лишь регент. Неужели она удостоилась столь великих почестей от Цяньцзюэ?
Чем больше она думала об этом, тем смешнее ей казалось. Это было до того смешно и иронично, что она не удержалась, запрокинула голову и расхохоталась. Её долгий смех, словно десять тысяч острых мечей, разлетелся во все стороны, далеко рассекая широкую аллею и вновь разгоняя сгустившийся туман.
Там, где рассеялся туман, в самом конце аллеи, показалась застывшая в суровом молчании фигура мужчины в одеждах из грубой пеньки.
За его спиной высились арочные мосты и многоярусные терема, просторные беседки и павильоны, выдержанные исключительно в чёрно-белых тонах. На перилах галерей виднелись тёмно-зелёные барельефы: диковинные птицы с широко распахнутыми крыльями — лаконичные, властные, полные надменной гордыни.
Синие, белые и чёрные валуны складывались в узор «Девяти дворцов», уходящий в самую глубь построек. Во дворе всё так же пышно цвела белая слива-мэй, её тёмно-бурые ветви изгибались с мощной, непреклонной силой. Климат на вершине горы был суров, поэтому даже сейчас цветы источали свой тонкий аромат. Чёрные, архаичные створки длинных окон слабо светились изнутри. Под сводами галерей висели негасимые фонари-багуа со слегка синеватым пламенем, выстраиваясь в безупречно ровную линию, словно спускающуюся с самих небес.
Всё было как прежде.
И всё же — никогда уже не будет как прежде.
Цинь Чангэ улыбнулась — бесконечно медленно. В её глазах, устремлённых на мужчину, не было ни капли веселья.
— Сюаньюань Инь. Надеюсь, ты пребывал во здравии.
Мужчина слегка поклонился:
— Младшая сестра.
— Не называй меня так. Я больше не твоя младшая сестра, а ты — не мой третий старший брат. Разве ты не заметил, что я обращаюсь к тебе по имени? — холодно отозвалась Цинь Чангэ. — Сюаньюань Инь, полагаю, вы все прекрасно знаете, зачем я сегодня здесь. Выбор таков. Первое: вы будете преграждать мне путь один за другим, и тогда либо моя, либо ваша кровь оросит эти камни в радиусе пяти шагов.
Сюаньюань Инь слушал, не проронив ни слова, не изменившись в лице. Его широкие рукава мерно колыхались на ветру.
— Второе: пропусти меня. Позволь мне самой спросить у пранаставника: почему?
Сюаньюань Инь едва заметно улыбнулся. В этой улыбке сквозила чистая, отрешённая безмятежность человека, посвятившего себя духовному пути — в ней не было ни капли мирской суеты. Опустив глаза, он произнёс:
— Пранаставник в прошлом году познал перерождение и покинул этот мир. Тебе с ним не встретиться.
— А наставник? Только не говори, что он тоже вознёсся к Небесам? — язвительно усмехнулась Цинь Чангэ.
— Наставник находится в павильоне Тайвэй, — ответил Сюаньюань Инь. — Он пребывает в затворе уже несколько лет. Даже нам не дозволено его видеть.
— Вот как? — Цинь Чангэ спрятала руки в рукава и улыбнулась. — Сюаньюань Инь, у меня нет ни малейшего желания обмениваться с вами любезностями и вести пустые беседы. Отвечай прямо: мы будем драться один на один или вы нападёте все разом? Так или иначе, сегодня, даже если во мне останется лишь один вздох, я ползком доберусь до павильона Тайвэй, чтобы поговорить по душам с нашим наставником… Ах, простите, мне ведь следует называть его Высшим Мастером Цинсюанем.
— Младшая сестра, у тебя всегда был такой нрав, — Сюаньюань Инь проигнорировал её вызов и лишь с улыбкой спросил: — В те годы, выбирая среди учеников того, кто спустится с горы в мир людей, пранаставник отверг все возражения и выбрал именно тебя. Знаешь ли ты, почему?
— Уж не потому ли, что я женщина? — ядовито бросила Цинь Чангэ.
— Ты права, — Сюаньюань Инь опустил глаза и спокойно продолжил. — Твоё время в обители было недолгим, поэтому ты знаешь далеко не всё… Впрочем, самое главное, нерушимое правило школы Цяньцзюэ тебе наверняка известно.
— «Всякий ученик, ушедший в мир людей, сколь бы высоких чинов и титулов он ни достиг, не смеет жаждать престола и претендовать на императорскую власть, иначе покарает его закон Небес», — медленно процитировала Цинь Чангэ, с издёвкой глядя на него. — Неужто пранаставник выбрал меня лишь потому, что считал, будто женщина никогда не посягнёт на императорский трон? В этом нет никакого смысла. Все ученики, спускавшиеся в мир до меня, были мужчинами.
— Я же сказал: есть вещи, о которых тебе неведомо. — Сюаньюань Инь заложил руки за спину; горный ветер трепал его одежды. — Ещё до того, как ты вошла в эти врата, пранаставник совершил гадание о дальнейшей судьбе и наследовании школы Цяньцзюэ. Результат гласил: один из учеников непременно станет владыкой Поднебесной. Сама понимаешь: для нашей школы, чьё предназначение — быть наставниками государей, школы, поклявшейся вовек не касаться императорской власти и превыше всего ценящей своё безупречное имя, это стало бы сокрушительным, гибельным ударом. Если хотя бы один ученик нарушит это железное правило, как школа Цяньцзюэ сможет смотреть в глаза Поднебесной? Какое право мы будем иметь называться наставниками владык?
— И потому, чтобы избежать предначертанного, намеренно выбрали женщину? — Цинь Чангэ, кажется, начала понимать. Она медленно произнесла: — …Вот оно что.
— Я сказал достаточно. С твоим умом ты и сама поймёшь суть. А если осталось что-то непонятное — иди и спроси пранаставника. — Сюаньюань Инь отступил в сторону, уступая дорогу.
Цинь Чангэ окинула его взглядом и внезапно спросила:
— А ты… ты принимал в этом участие?
— Дела школы — это наши дела, — ровным тоном ответил Сюаньюань Инь. — Я никогда не отвечу тебе на этот вопрос.
Чтобы добраться до павильона Тайвэй, нужно было миновать павильон Очищения Сердца, где обитал второй старший брат, и обитель Выходящего из Облаков, принадлежавшую первому старшему брату.
У дверей павильона Очищения Сердца ледяным изваянием застыл Ди Цзюэ — второй старший брат. Его нрав был холоден как лёд, но никто из учеников не почитал школу столь же фанатично. Теперь он мрачно наблюдал за тем, как неспешно приближается «изгнанница Цяньцзюэ».
Длинный клинок за его спиной, ещё даже не извлечённый из ножен, непрерывно и тонко звенел, резонируя с его внутренней убийственной силой.
Цинь Чангэ оскалилась в безрадостной улыбке и спросила до жути мягким тоном:
— Ди Цзюэ, должно быть, тебе не терпится меня убить?
Ди Цзюэ свирепо уставился на неё и лишь спустя долгое мгновение процедил сквозь стиснутые зубы:
— Устав гласит: ни при каких обстоятельствах не смей причинять вред Государю, избранному Волей Небес. И не смей собственноручно проливать кровь братьев и сестёр по школе.
Цинь Чангэ звонко рассмеялась:
— Государь? Я им не являюсь. Сестра по школе? Я больше не считаю это место своей обителью. Так что можешь смело дать волю своему гневу.
— Наставник ещё не отдавал приказа об изгнании, так что ты по-прежнему принадлежишь к нашей школе, — с явным негодованием и горечью отрезал Ди Цзюэ.
— Да неужели? Для меня это величайший позор, — с улыбкой бросила Цинь Чангэ и пошла дальше. Отойдя уже довольно далеко, она услышала за спиной оглушительный треск.
Лениво скосив глаза, она увидела, как от того места, где стоял Ди Цзюэ, стремительно ползёт огромная трещина, уподобляясь ветровой волне. Она остановилась лишь у самых её ног. Расселина расширялась, и чёрно-белые камни по обе стороны от неё разом обратились в пыль. Эта пыль легла чёткими чёрными и белыми грядами, но стоило налететь порыву ветра — и от неё не осталось и следа.
Всё тот же взрывной нрав… вот только выместить злость он может лишь на земле. Фанатично преданные уставу ученики Цяньцзюэ — какое жалкое зрелище.
Впрочем, его мастерство… его внутренняя сила и впрямь становится всё могущественнее…
Цинь Чангэ покачала головой. Подняв взгляд, она увидела перед обителью Выходящего из Облаков первого старшего брата — Суй Цзиюня. С его лица с добрыми и ясными чертами смотрела спокойная готовность.
К этому человеку Цинь Чангэ не могла относиться столь же безжалостно и дерзко, как к Сюаньюань Синю или Ди Цзюэ. В те годы именно Суй Цзиюнь спустился в мир и привёл её в школу Цяньцзюэ. В ледяных водах Изумрудного озера именно он преподал ей первый урок выживания в обители. В первые годы её обучения он заменял ей наставника, и лишь когда её поразительный талант затмил остальных, Высший Мастер взял её в личные ученики.
Его первыми словами, обращёнными к ней, были: «Долг ученика Цяньцзюэ — защищать Поднебесную и великое дело просвещённого государя. Наш долг — защищать славу и наследие нашей школы».
Защищать. Без всяких условий и сомнений, не щадя собственной жизни.
Цинь Чангэ посмотрела на мужчину, заменившего ей брата и учителя, и, заметив седину, слегка припорошившую его виски, ощутила щемящую тоску. Эти люди, пребывающие в заоблачной святой обители, тоже оказались не властны над временем. Что уж говорить о роке? Люди, затянутые в безжалостный водоворот судьбы — разве могли они избежать своей участи?
Её вопрос прозвучал прямо, без обиняков:
— Старший брат. Тем самым Посланником, наблюдающим за миром, тем, кто на протяжении всего этого плана поддерживал связь с Бай Юанем, был ты, верно?
Суй Цзиюнь долго и молча смотрел на неё, прежде чем издать тяжёлый вздох:
— Воля Небес… в конце концов, от воли Небес не уйти…
Он слегка отстранился, уступая дорогу:
— Чангэ, наставник не изгонял тебя из школы. Мы никогда не поднимем на тебя руку. Проходи.
Цинь Чангэ молча шагнула мимо него. Уже поравнявшись, она внезапно спросила:
— В третий год моих странствий по миру, когда я уже переродилась, почему ты не воспользовался тем последним шансом? Почему не попытался найти меня, чтобы покончить со мной раз и навсегда?
— Я искал. Тогда я уже знал, что ты вернулась, но не был уверен, в ком именно, — прямо ответил Суй Цзиюнь. — Но устав школы строг: рядом с Звездой Императора может находиться лишь один человек из Цяньцзюэ. Я не мог подойти к Сяо Цзюэ, чтобы разыскать тебя, поэтому доверил это дяде-наставнику, Бессмертному меча.
Цинь Чангэ опешила. Она вспомнила тот случай, когда впервые привела Жун-эра в обитель Шанлинь, и на Сяо Цзюэ было совершено покушение. Оказывается, появление Шангуань Цинсюня было подстроено именно для того, чтобы выманить её. Если бы не Цин Ша, принявший тот удар на себя, и если бы Шангуань Цинсюнь не был таким беспечным и рассеянным, она бы выдала себя ещё тогда.
— Мастер Шангуань сказал, что не нашел тебя. К тому времени истек трехлетний срок странствий. Врата Цяньцзюэ должны были закрыться и больше не открыться в этой жизни. Если бы я не вернулся тогда, я навсегда остался бы отрезанным от школы. Мне пришлось спешно возвращаться.
— А почему позже ты не попытался придумать способ найти меня? — Цинь Чангэ скосила на него взгляд. — Потому что, согласно уставу, если нет приказа свыше о странствиях или наблюдении за миром, вмешиваться в людские дела запрещено?
Суй Цзиюнь промолчал, тем самым подтвердив её слова.
Цинь Чангэ запрокинула голову и расхохоталась.
— Сотни железных правил Цяньцзюэ… Какая чудесная вещь! Они так старательно оберегали меня все эти годы — оберегали до тех пор, пока я сама не постучалась к ним в двери!
— Это потому, что миссия Цяньцзюэ отличается от других. Это школа наставников государей. Одно неверное движение, появление предателя — и бедствие обрушится на всю Поднебесную, позоря нашу обитель, — Суй Цзиюнь заложил руки за спину. — Не думай, что школе безразличны жизни людей или что она питает к тебе неприязнь. Не думай, что мы жаждали твоей смерти. Ты должна понять: всё, что делает школа, — лишь ради её выживания и славы.
— Знаю, — Цинь Чангэ широким шагом двинулась вперед. — Я и есть тот «предатель». Я уже принесла Поднебесной бедствие, и что с того? Теперь я решила: раз я взялась быть императрицей — я ею стану! Вы до смерти боялись, что в Цяньцзюэ появится император, так вот, я им стану во что бы то ни стало!
Она взмахнула рукой. Сопровождавшие её стражи и отряды арбалетчиков окружили три двора плотным кольцом. Цинь Чангэ холодно бросила:
— Держите их. Если хоть один человек попытается подойти — можете не спускаться с этой горы.
Снизу раздался гул голосов: «Слушаемся!» Солдаты вскинули арбалеты и мечи, взяв троих наставников на прицел. Сюаньюань Инь лишь о чем-то задумался, Ди Цзюэ криво усмехнулся, а Суй Цзиюнь с печалью смотрел на павильон Тайвэй.
Цинь Чангэ рассмеялась:
— Хотите убивать — убивайте! Посмотрим, хватит ли у вас духу перебить всех!
Оставив их позади, она бросилась к заднему двору, к павильону Тайвэй. Вскинув взгляд на табличку с золотыми иероглифами, она прокричала:
— Высший Мастер Цинсюань, я пришла!
Молчание.
— Отвечай, почему!
Снова тишина.
Цинь Чангэ скрестила руки на груди, прислонилась к косяку и холодно произнесла:
— Мастер, не вынуждайте меня. Моя армия ждет за вратами. Одно мое слово — и пусть даже ценой десяти тысяч жизней, я сожгу вашу школу дотла. Почтенный Мастер, разве вы не сострадаете всему живому? Разве не дорожите школой как собственной жизнью? Неужели вы позволите стольким людям бессмысленно погибнуть? Неужели вы позволите разрушить дело, созидавшееся столетиями?
— Ты пришла.
Голос, в котором невозможно было различить ни возраста, ни пола, прозвучал внезапно — так близко, словно кто-то стоял прямо за спиной. Но Цинь Чангэ даже не обернулась. Глядя на табличку, она сухо ответила:
— К делу.
— В те годы твой пранаставник вычислил по звездам, что в течение десяти лет в стенах Цяньцзюэ родится «Имперская звезда», которая в конечном итоге принесет школе разорение, — голос плыл над всей обителью, то удаляясь, то приближаясь, как вечерний колокол или утренний гонг, очищая людские сердца. — Чтобы предотвратить подобное, твой пранаставник выбрал тебя.
Цинь Чангэ вскинула бровь:
— Императрица — это не Имперская звезда!
— Тогда — нет. Перед тем как ты спустилась с горы, твой пранаставник пересчитал всё заново, и действительно, это было не так, — голос звучал абсолютно бесстрастно. — Но после того как ты стала императрицей, твой пранаставник решил перепроверить твою карту судьбы и обнаружил перемены: твоя звезда сдвинулась к чертогам императорской власти.
— Могу ли я сказать, что это крайне ироничная шутка? — Цинь Чангэ усмехнулась. — По твоим словам получается, что я собралась узурпировать трон. Вы устроили заговор, используя Бай Юаня, чтобы убить меня. Но вам не кажется: если бы я не умерла, если бы не возродилась ради мести, если бы не поглотила шесть царств, дойдя до нынешнего величия — возможно, я до сих пор оставалась бы просто императрицей Жуйи в гареме Западной Лян. Тогда ничего бы не случилось, и я не пришла бы сюда с мечом в руках.
— Всё это — лишь насмешка судьбы, — равнодушно отозвался голос. — Возможно, так оно и было. Но кто может знать наверняка, не совершила бы ты позже настоящий государственный переворот, опорочив репутацию нашей школы?
— «Кто знает», «возможно» — отличные аргументы для «несуществующего» преступления! — рассмеялась Цинь Чангэ. — Великолепно! Так, значит, из-за того, что я возможно стану императором, вы, дабы защитить правила и славу школы, решили устранить меня? Но так как правила Цяньцзюэ запрещают проливать кровь собратьев, вы сделали своим орудием Бай Юаня? Этого парня, чье сердце полно ненависти? Должно быть, всё — от его службы телохранителем до поста Великого наставника — было мастерски срежиссировано моим великим старшим братом, Посланником. А я-то думала… Он был талантлив, но всё же не мог знать настолько много. А вы, пранаставник, обладая знанием тайн мироздания — чего же вы не просчитали?
Голос умолк. Цинь Чангэ холодно усмехнулась:
— Почему же вы перестали пытаться меня уничтожить? Решили, что Бай Юаня одного хватит?
— После того как Цзиюнь вернулся, мы провели расчеты заново и поняли: после возрождения твоя звезда окончательно заняла место императорской власти. Ты стала владыкой по праву Небес, — голос эхом разнесся над горой. — Школа Цяньцзюэ — наставники государей, мы никогда не совершим преступления против истинного правителя, избранного Небом.
— Даже если этот правитель возглавит армию и пойдет на Цяньцзюэ? — язвительно бросила Цинь Чангэ. — Я поражена — вы дошли до фанатичного абсурда в своем стремлении защищать устав.
Она горько усмехнулась и добавила совсем тихо:
— А ведь я сама… разве я не была такой же?
Да, разве она была не такой? Четырнадцатилетней девчонкой спустилась с горы, изо всех сил помогая Сяо Цзюэ взойти на престол. Уступила титул императрицы, даже против воли подбирала ему наложниц для баланса сил… Все её мысли были лишь о его императорском величии… Даже переродившись, она привычно считала себя советником, разрабатывая стратегии для него, управляя страной… Она всегда помнила о правилах Цяньцзюэ. Ни в той жизни, ни в этой она не смела нарушить закон, вбитый в неё с детства, даже не помышляла о предательстве. Ирония судьбы оказалась поистине беспощадной.
Вспомнить это сейчас — значит по-настоящему рассмеяться. Столько сил и пота было потрачено на десять смертельных испытаний школы, лишь для того, чтобы в итоге тебя погнали навстречу собственной погибели.
Остаётся лишь признать: мастерство «промывки мозгов» в Цяньцзюэ куда искуснее, чем у любых вербовщиков пирамид.
— Последний вопрос, — Цинь Чангэ выпустила воздух из лёгких. — Моё происхождение.
Голос, что звучал до этого, внезапно замолчал, и лишь спустя долгое время возобновился:
— Ты ведь сама уже догадалась, не так ли? В племени Пьющих Снег всегда могла быть лишь одна Богиня. Но у предыдущей Богини неожиданно родились дочери-близнецы. По обычаю, в таком случае одну из них необходимо было умертвить. Однако твой пранаставник, ощутив волю Небес, нарушил запрет и спустился в мир в поисках достойного ученика. Проезжая мимо ледяного круга, он увидел вас обеих. У обеих была превосходная костная структура, выбрать было неимоверно сложно. В конце концов, он забрал тебя. Пранаставник ценил талант и счёл, что оставить твою сестру — великое расточительство, поэтому позволил твоей матери выбрать любую технику школы в качестве дара. Твоя мать в ту пору была безутешна и наугад указала на «Танец цветка в зеркале». Позже, из-за договора с Шангуанем, пранаставнику стало неудобно брать тебя с собой, и он отдал тебя на воспитание в Юньчжоу. А когда он постиг путь Небес и в спешке вернулся на Било, чтобы уйти в затвор, твой старший брат отправился в Юньчжоу, чтобы забрать тебя. В твоей памяти, естественно, остался лишь Юньчжоу как родной дом.
— Значит, Юньчжоу — не моя родина… Жаль те четыреста тысяч душ… — Цинь Чангэ закрыла глаза и пробормотала: — После того как старшему брату поручили меня убить, он спустился с гор под видом Посланника, наблюдающего за миром. Он не мог запачкать руки моей кровью, поэтому решил действовать чужими руками. Он выбрал Бай Юаня в качестве клинка. Должно быть, он видел, как Юй Цзыси отчаянно ищет танцующую девушку в ледяном круге, и передал эту весть Бай Юаню. Он помог Бай Юаню возвыситься, даровал ему силу, достаточную, чтобы справиться со мной. Даже та смута в государстве Ли, из-за которой Фэйхуань не смог вовремя меня защитить, возможно, тоже была делом его рук… К тому же, его искусство гадания и проницательность слишком сильны. Он видел скрытые помыслы вельмож при дворе Западной Лян и искусно дирижировал ими, сталкивая лбами, чтобы в конце концов сплести неразрывную сеть смертельной ловушки…
Она внезапно открыла глаза и спросила:
— Тот механизм, что должен был меня убить, — кто его сделал?
— Я.
Голос принадлежал не призрачному Цинсюаню.
Звук был чистым, до боли знакомым. Это слово вырвалось из уст говорящего, и даже в одном этом слове чувствовалась такая глубина страдания, что она накрыла Цинь Чангэ волной.
Пальцы Цинь Чангэ похолодели. Она медленно, внешне сохраняя спокойствие, подняла голову и увидела человека в белом, опирающегося на длинный меч, который медленно вышел из-за павильона.
Су Сюань.
Он выглядел болезненно, измождённо, дыхание его было неровным. Стоя под табличкой павильона, он пристально смотрел на Цинь Чангэ.
В его глазах клокотал туман — словно безбрежная река, бурлящая бесконечными тайными течениями, где свет и тьма сменяли друг друга в вечном движении.
Цинь Чангэ отступила на шаг.
На вершине Било двое смотрели друг на друга в полном безмолвии.
Их последняя встреча — как друзей, как родственных душ, как людей, готовых идти рука об руку до смерти. А теперь — всё перевернулось, обратилось в прах, и они стали друг для друга неузнаваемыми.
Глубоко вздохнув, Цинь Чангэ хрипло усмехнулась:
— Младший брат.
Су Сюань вздрогнул, горько улыбнулся, но ничего не ответил.
— Я почти решила, что Богиня, Пьющая Снег, была тем самым единственным исключением — «учеником со стороны». Не ожидала, что это всё-таки ты.
Су Сюань крепче сжал рукоять меча и с трудом, по слогам, проговорил:
— Я… я сам узнал об этом только недавно.
Цинь Чангэ ошеломленно посмотрела на него:
— Но мне казалось, ты давным-давно знал, кто я.
Су Сюань оглянулся на павильон Тайвэй, глубоко вздохнул и ответил:
— Я имел в виду, что только сейчас понял, что сам являюсь учеником школы Цяньцзюэ, твоим младшим братом.
Он посмотрел на неё:
— Ты… когда ты узнала?
— Я подозревала давно, а подтвердила — поздно, — беспомощно улыбнулась Цинь Чангэ. — Тогда, когда ты впервые повез Жун-эра в обитель Шанлинь, когда было совершено покушение на Сяо Цзюэ… Я разгадала принцип того механизма, но всё казалось сомнительным. Я думала, что ты просто гений механики, ведь не все сложные устройства выходят из Цяньцзюэ. А подтверждение пришло из-за головоломки-девятиколечки.
Встретив его вопросительный взгляд, она подняла руку и медленно вытянула из волос чёрную нить:
— Этот материал водится лишь в одной долине на хребте Било, на вершине Одиночества. Это волокна коры дерева невероятной прочности, обработанные особым образом; они не боятся ни меча, ни огня. Ученики Цяньцзюэ часто используют их для скрепления деталей оружия. После перерождения я приказала достать мне такие, чтобы сделать из них оружие. И в тот день, внутри головоломки, я увидела эту нить.
Она улыбнулась:
— Эту головоломку тебе дал старший брат, верно? Ученики Цяньцзюэ часто любят использовать такие волокна внутри устройств, чтобы сделать их прочнее. Увидев это, я сразу поняла, что ты связан с Цяньцзюэ. Но я не могла понять: ведь в мире не осталось ни одного действующего ученика нашей школы, как же ты стал «учеником со стороны»?
В глазах Су Сюаня промелькнула безмерная скорбь. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил:
— Это дядя-наставник Шангуань спас меня и излечил руку. Он сказал, что слишком ленив, чтобы учить кого-то, но поможет мне найти достойное место. Однако он не повел меня на гору Било, а просто дал несколько манускриптов, назвав «учеником со стороны» и запретив спрашивать, что это за школа.
— В прошлый раз, когда ты уезжал из Инду, ты ведь слышал от дяди Шангуаня, что старший брат ещё странствует, и хотел увидеться с ним, чтобы передать подарок для школы, но не застал его?
— Да, разминулись. К тому времени срок трех лет старшего брата истек, он уже вернулся на гору. Дядя перепутал даты, и брат оставил мне лишь письмо.
— В письме он просил тебя найти меня?
Су Сюань кивнул, его лицо выражало бессилие:
— Старший брат не сказал многого, но между строк я почувствовал неладное. Позже, вернувшись, я видел выражения лиц Его Величества и брата Чу, наблюдал за твоим поведением, за твоими словами… Постепенно я догадался, кто ты. Я был в полном замешательстве. Я не знал, какая вражда между школой и тобой. Я не хотел вредить тебе, но и не мог предать школу.
Цинь Чангэ горько улыбнулась. Она вдруг не захотела спрашивать, как обстояли дела с тем мастером механизмов. Су Сюань был гением, скорее всего, он сам нарисовал схему во время практики, а Шангуань Цинсюнь забрал её, передал старшему брату, а тот — Бай Юаню. Цинь Чангэ помнила, что старший брат в свое время не изучал искусство механизмов, он был не силен в этом.
К чему расспрашивать? Это было бы слишком жестоко по отношению к Су Сюаню.
Су Сюань сам тихо добавил:
— Слушая сейчас вас, я вдруг понял… В тех манускриптах, что дал мне дядя, меня больше всего заинтересовала механика. Я придумал механизм-спусковой крючок, спроектировал многосекционный пояс с внутренними пружинами… Когда я закончил, дядя сказал: «Отлично, покажи это наставнику, пусть порадуется». Но я не знал, что это будет использовано…
Он не знал, что его изобретения будут применены против женщины, которой он был обязан жизнью. Один раз успешно, второй раз — почти.
При уме Бай Юаня, даже получив одни лишь чертежи, он рано или поздно создал бы смертоносные механизмы. Так что схема Су Сюаня попала к нему и превратилась в тот самый роковой пояс, который чуть было не погубил Цинь Чангэ и её спутников.
Цинь Чангэ посмотрела в полные боли глаза Су Сюаня и, не в силах вынести этого зрелища, отвела взгляд. Внезапно она пробормотала:
— Я предпочла бы, чтобы меня убил Бессмертный меча! Почему не он? К чему было затевать такую сложную игру?
— Дядя-наставник дал клятву запечатать меч много лет назад… он поклялся больше не убивать, — медленно произнёс Су Сюань. — Однажды он допустил ошибку, погубив не того человека, и с тех пор, двадцать лет подряд, его клинок не был окроплён кровью.
Взгляд Цинь Чангэ метнулся по сторонам:
— А где сам Бессмертный меча? Школа Цяньцзюэ не может убить меня из-за устава, но он мог бы. По крайней мере, он мог бы одолеть меня.
— Его здесь нет, — Су Сюань медленно поднял меч. — И не будет.
Клинок замер у самой груди. Опустив ресницы, Су Сюань произнёс ровным голосом:
— Я знаю, что ты пришла убить наставника… Этого я не допущу. Давай закончим этот последний бой вдвоём. В конце концов, я — твой враг. Я ведь истребил племя Пьющих Снег…
Он выговорил каждое слово:
— Ученик школы Цяньцзюэ, Су Сюань, вызывает на бой старшую ученицу Цинь Чангэ!
Цинь Чангэ в изумлении воззрилась на него:
— Ты…
По выражению лица Су Сюаня она сразу поняла: его неуверенное дыхание и осунувшийся вид были вызваны не только осознанием правды. Должно быть, до этого он уже прошёл через жестокую схватку. Сначала ради неё он выступил против старшего, заменившего ему и отца, и наставника, а теперь, ради долга перед школой, вызвал её на бой.
Су Сюань, всю жизнь запертый в клетке чужих благодеяний, к самому финалу оказался зажат между перевернутыми, неразличимыми пластами долга и ненависти, не зная, какой путь выбрать.
Ветер с рёвом кружил вокруг них, развевая одежды мужчины и женщины, вставших друг против друга с мечами в руках.
Она видела в его глазах бездонную скорбь, он видел в её — непроглядную безысходность.
Стоя перед павильоном Тайвэй, Цинь Чангэ смотрела, как яркий блеск клинка отражается в её собственных глазах. Её сердце, уже онемевшее от глубоких ран, вдруг пронзила острая, невыносимая боль.
Горный ветер звенел железными подвесками под крышей галереи — сначала мелодично и плавно, а затем всё быстрее и тревожнее. Казалось, эта жизнь, начавшаяся в надеждах и сладкой близости, к концу становится холодной и свирепой, как погребальная песнь. Сколько ещё нужно ударов судьбы, чтобы всё рассыпалось в прах, чтобы канули в небытие дела минувших веков, чтобы стихли старые обиды?
Судьба дошла до такого цинизма: пытаясь отплатить добром, ты губишь благодетеля, а те, кто вчера были родными душами, обречены стать злейшими врагами до конца своих дней.
Цинь Чангэ слабо улыбнулась.
Она никогда не была ровней Су Сюаню. Даже если он потратил часть сил, сражаясь с их общим врагом Шангуань Цинсюнем, она всё равно слабее.
Что ж, пусть я умру здесь. Если я погибну — всё закончится. И жизнь Су Сюаня, возможно, станет хоть немного легче.
О, человек, чья жизнь навеки скована узами долга…
Медленно подняв меч в жесте глубокого почтения, Цинь Чангэ произнесла:
— Цинь Чангэ вызывает на бой ученика школы Цяньцзюэ, Су Сюаня.
Свет меча вспыхнул, подобно яркой луне.
Движения Су Сюаня напоминали рябь на морской глади — в одно мгновение он оказался прямо перед ней.
Изогнувшись, Цинь Чангэ скользнула в сторону, пересекая воображаемое море, и с обратным взмахом, словно облако, пронзила воздух в сторону его сердца.
Динь-динь-динь-динь-динь-динь-динь.
Семь звуков слились в один, с такой скоростью они обменивались ударами. За долю секунды они провели десятки приёмов. Оба не хотели превращать эту мучительную дуэль в затяжное сражение: Цинь Чангэ отказалась от своих коварных уловок, Су Сюань не использовал свою непревзойдённую внутреннюю силу. Они сражались на чистой скорости, но их клинки упорно избегали друг друга, разрубая лишь зеленые листья кипарисов, которые опадали на их одежды, превращая белое в зелёное.
Пошел двухсотый приём.
Цинь Чангэ знала, что не продержится против него и двухсот. Но при таком стиле боя они не смогли бы закончить его и за две тысячи.
А из павильона Тайвэй — ни звука. Ни тот призрачный, далёкий голос, ничего.
Какая безвыходная партия. Ты не можешь убить меня, я — тебя, но мы обязаны это сделать… Су Сюань, давай я помогу тебе закончить всё поскорее.
Ты — первый мастер мира, у тебя впереди долгий путь. А я… у меня остался только Жун-эр. Он растёт вундеркиндом, из него выйдет отличный маленький император. Канси взошел на трон в восемь лет, Жун-эр не глупее него — всё будет хорошо.
Я… пожертвую собой ради тебя.
Цинь Чангэ едва заметно улыбнулась. В тот момент, когда Су Сюань в очередной раз пронзил воздух в сторону её груди, она прикрыла жизненно важные точки мечом, выстроив безупречную оборону. По законам их стиля, клинок Су Сюаня должен был в последний миг соскользнуть.
Так и вышло. Лезвие Су Сюаня скользнуло вдоль её защиты, до сердца оставались считанные миллиметры.
Цинь Чангэ вдруг отвела меч и, собрав остатки внутренней силы, совершила рывок.
Вспыхнул белый свет. Клинок, неумолимо рвущийся вперед, вонзился в грудь.
Она чувствовала дыхание смерти, пробирающий холод.
Цинь Чангэ закрыла глаза и тихо улыбнулась.
А-Цзюэ… Фэйхуань… Я иду к вам…
«Ссс!»
Внезапно хлынула яростная энергия. Кто-то резко дёрнул, потянул её разжатую руку, магическим образом подняв направленный в сторону меч и толкнув его прямо вперед!
«Пх!»
Тихий звук клинка, входящего в плоть.
Но для Цинь Чангэ он прогремел, как раскат грома.
Распахнув глаза, Цинь Чангэ в ужасе увидела, что её собственный меч насквозь пронзил левое плечо Су Сюаня, войдя прямо в лопатку.
Кровь хлынула потоком. Она текла по клинку, скапливаясь на рукояти, пока та не перестала удерживать поток, и густыми каплями начала падать на землю, стремительно превращаясь в огромную алую лужу, окропляя черно-белые плиты пола.
Цинь Чангэ завороженно смотрела на свои руки, которые, подчиняясь неведомой силе, пронзили тело Су Сюаня. Смотрела, как её ладони окрашиваются в багровый цвет. Мир поплыл перед глазами, всё залило красными пятнами, словно опадающими кленовыми листьями, застилающими взор.
Она пошатнулась, отступила на шаг. Едва она успела разжать пальцы, как Су Сюань, болезненно усмехнувшись, стал медленно пятиться, вытягивая собственное тело из клинка.
Скрежет лезвия по кости был настолько отчетливым в мертвой тишине, что сердце Цинь Чангэ сковало ледяным холодом — от кончиков пальцев до пят.
Су Сюань больше не смотрел на неё.
Пройдя мимо, он опустился на колени перед павильоном Тайвэй.
— Наставник, мастерство, что я постиг, сполна отдано Цяньцзюэ… Ученик исчерпал свои силы.
Он трижды поклонился, и каждый раз его голова с глухим стуком ударялась о черно-белые камни.
Павильон Тайвэй хранил безмолвие. Казалось, он оставался равнодушным к схватке двух гениальных учеников, к решительной жертве первого мастера мира.
Но Су Сюаню больше не нужны были ответы.
Он трижды ударил лбом о землю, с легким сердцем поднялся и медленно обернулся.
На дальней горе закатное солнце заливало всё вокруг густым светом, и тысячи пурпурных облаков с золотыми прожилками бурлили между пиков, словно золотой дракон, пробивающийся сквозь бескрайнюю глушь. Мужчина, стоявший в лучах этого сияния, гордо оглянулся назад, посреди бушующих ветров и бескрайней водной глади. Хотя его тело было наполовину залито кровью, в чертах его лица вновь проступила былая ясность и величие, дух его, казалось, рвался к облакам, и одним своим видом он словно повелевал ветрами.
Он громко рассмеялся, и это эхо долго металось над вершиной.
— Мирские обиды и долги — стоило ли оно того? Отныне мне до этого нет дела.
«Нет дела… нет дела… нет дела…» — словно удары колокола, эти слова раздавались в ушах Цинь Чангэ. Не успела она прийти в себя, как Су Сюань взмахнул рукавом и невозмутимо повернулся, чтобы уйти.
Цинь Чангэ сделала шаг вперед, ошеломленная, желая что-то сказать, но не найдя нужных слов.
Су Сюань внезапно оглянулся и улыбнулся ей напоследок.
Эта улыбка была чистой и светлой, как лунный свет — точь-в-точь как при их первой встрече в штаб-квартире банды Чиянь, когда предводитель Су, непринужденно подбросив гранат, с улыбкой шагнул ей навстречу.
Глаза Цинь Чангэ увлажнились, она пробормотала:
— К чему было так поступать…
— Не тебе это решать, — Су Сюань нежно смотрел на неё, на женщину, которую искал всю жизнь, которую хранил в памяти, ради которой его сердце билось все эти годы, но с которой в конечном итоге ему было суждено лишь разминуться. — У тебя есть свой путь.
Он улыбнулся, с ноткой лукавства и торжества:
— Возвращайся во дворец, тебя там ждут.
………………
— Ваше Величество, этот парадный красный наряд, расшитый сотней фениксов и тысячей жемчужин, предназначен для церемонии жертвоприношения. Позвольте мне помочь вам облачиться в него?
Цинь Чангэ оторвалась от чтения докладов и лениво скользнула взглядом по платью, которое с трудом могли удержать двое слуг. Она махнула рукой:
— Снимите с него весь жемчуг, отдайте наследнику, пусть играет.
Подумав, она добавила:
— И заодно отправьте в Лунчжангун мазь «Тысяча сокровищ», что прислали из Чжунчуаня. Проверьте, стала ли она лучше, та, что была в прошлый раз, тоже неплоха.
Помедлив, она бросила:
— Впрочем, ладно, сама отнесу.
Она отбросила кисть и затопала прочь, оставив евнухов из Ведомства императорской одежды и Службы церемоний в полном смятении. Они в отчаянии заламывали руки: «О боги, время церемонии почти пришло…»
Но та, кто решила «прогулять работу», не обращая внимания на суету слуг, широким шагом направилась в Лунчжангун, размахивая коробкой:
— А-Цзюэ, у меня тут кое-что стоящее…
Не успела она завернуть за коридор, как в неё врезался «мячик» и, вцепившись в колено, потянулся за коробкой:
— Дай посмотрю, что там такого стоящего.
— Не для тебя, — Цинь Чангэ выхватила коробку. — Иди учи уроки, опять сбежал с занятий?
— Эй, а сама-то? Не ты ли прогуливаешь работу? — Наследник Сяо с презрением посмотрел на свою непутевую матушку. — Я помню, что сегодня день твоей церемонии. Ты до сих пор в повседневном платье. Если кто тут и лентяй, так это ты!
— Скорее уж вы все здесь лентяи, — вздохнула Цинь Чангэ. — Но что мне делать? Твой отец больше не хочет быть императором. Он с таким трудом пришел в себя, я боюсь нагружать его этим телом. Ты сам не хочешь брать бразды правления, говоришь, что хочешь отправиться в Лиго. Ну что мне делать?
Малыш Баоцзы уткнулся ей в грудь, на мгновение затих, а затем тихо произнес:
— Мам, мне совестно. Я обещал крёстному отцу, что поеду, обещал вернуть его вещи. Мужчина должен держать слово.
— Верно, нельзя нарушать обещания, — Цинь Чангэ погладила сына по черным блестящим волосам и задумчиво произнесла: — Совсем как твой отец, который обещал быть со мной всю жизнь. Он чуть было не нарушил клятву. К счастью, память его не подвела, и он выкарабкался. А не то я бы его и на небесах, и в преисподней достала.
Утренний ветерок веял свежестью, вздымая черные волосы матери и сына, наполняя сад ароматом цветов и — что было удивительно — запахом овощей из дальнего участка. Там действительно разбили огород: пруд, грядки, рыба. В густой тени деревьев, на кресле, покрытом синим сукном, сидел мужчина и удил рыбу. Солнечный свет падал на его спокойную спину, от которой веяло теплом и покоем.
Цинь Чангэ смотрела на эту спину, обнимая сына. Она вспоминала, как несколько месяцев назад, вернувшись во дворец, обнаружила, что Сяо Цзюэ жив. Оказалось, что стрела, выпущенная Бай Юанем, была разрублена ответным выстрелом Сяо Цзюэ на четыре части, и до цели долетел лишь крохотный осколок. К тому же подоспевший Су Сюань отдал все свои целебные пилюли и поддерживал в нем жизнь внутренней энергией, не давая искре жизни погаснуть. Сяо Цзюэ был тяжело ранен, долго оставался в коме, и никто не знал, выживет ли он. Су Сюань молчал до последнего, опасаясь, что если Цинь Чангэ даст надежду, а потом её потеряет, то не выдержит этого удара.
Вернувшись, Цинь Чангэ плакала от счастья, пустив в ход все имеющиеся лекарства, включая чудо-пилюли из Тайвэя, и, наконец, спасла жизнь мужу.
А та пилюля, что дал ей Ши И для обретения мастерства, так и не понадобилась. Она ведь собиралась погибнуть на вершине Било — если возлюбленного нет в живых, к чему тогда это непревзойденное мастерство?
В тот день, ворвавшись в Тайвэй, она узнала, что её наставник покинул этот мир сразу после ответа на её вопрос. Старший ученик Суй Цзиюнь собрал всех, попрощался с наставником, со вздохом сказал: «Отныне школы Цяньцзюэ больше нет» — и, разорвав свои внутренние каналы, ушел из жизни.
В тот момент Цинь Чангэ помнила лишь слова Су Сюаня перед уходом. Сердце её горело, она не хотела больше мучить остальных учеников и поспешила вниз. На полпути она услышала грохот — это закрывались врата Цяньцзюэ, навсегда отрезая путь к прошлому.
Она тихо обернулась, стоя на середине горного склона, зная, что отныне врата Цяньцзюэ никогда не откроются вновь, а само имя школы со временем растворится в пыли. Эта легендарная обитель наставников государей, чьё величие гремело по всей Поднебесной, в конце концов станет лишь преданием.
Впрочем, всего лишь преданием.
Точно так же, как и всё, через что ей довелось пройти. Вместе с теми ослепительными мужчинами и женщинами, вместе с глубоко скрытыми заговорами и застарелой враждой, вместе с этой яростной, запутанной до крови борьбой, что из-за любви и тоски, из-за встреч и расставаний легла густыми чернильными мазками на бескрайнее полотно истории — всё это спустя сотню лет станет лишь легендами, с упоением пересказываемыми в народе.
Герои этих историй любили, ненавидели, жили, а затем уходили в небытие, каждый по-своему, оставляя миру лишь свой чарующий, ускользающий силуэт.
Но, по крайней мере, сейчас она наконец-то удержала в руках свою крупицу счастья.
После того как Сяо Цзюэ пришел в себя, из-за тяжелейших ран он долго не мог вернуться к полноценной жизни. Он, побывавший на пороге смерти, больше не желал знать власти и решительно настаивал на отречении. Цинь Чангэ хотела было передать трон сыну, но маленький наследник Сяо упирался всеми силами, наотрез отказываясь от такой участи.
В то же время чиновники подали прошение, умоляя возвести на престол женщину-императрицу.
Не имея иного выхода, Цинь Чангэ пришлось взвалить на себя это бремя, к которому все так рвались, но которое ей самой казалось «сущим проклятием».
…Маленькое тельце у неё на руках было мягким и теплым. Цинь Чангэ нежно погладила сына и вспомнила сон, который видела вскоре после возвращения во дворец.
В том сне некий бесплотный голос спросил её:
— Линъюань, распри завершены, почему же ты не возвращаешься?
Она не ответила. Голос преследовал её, звучал в каждом вздохе:
— Вы оба — небожители с горы Цзюхуа, к чему вам цепляться за земную пыль и дым? Ты и он… вы оба так привязаны к миру смертных. Те, кому положено умереть — не умирают, те, кому пора уйти — не уходят.
Она спросила:
— Фэйхуань ждет меня на горе Цзюхуа?
Голос усмехнулся:
— Это всего лишь земное испытание. Неужели ты приняла его всерьез?
— Разве оно не было настоящим? — она улыбнулась. — Все те переплетения любви и смерти, распрей и обид, все те взмахи клинка в лицо врагу, вся та пролитая кровь, вся та отданная без остатка нежность, все те ветры и пожары на нашем пути, все те круги перерождений, что мы прошли вместе — всё это было по-настоящему прожито моим сердцем. Вы, бессмертные божества, что вечно питаетесь нектаром и спите на облаках, вечно отрешенные от всего земного — вам не понять, что такое истинная привязанность и настоящая печаль.
Голос вздохнул, и в нём внезапно проступило некое томление:
— Слушая тебя, я начинаю что-то чувствовать…
— Поэтому я прошу прощения у Фэйхуаня, но ему придется подождать ещё немного. Мы вернемся чуть позже, — Цинь Чангэ улыбнулась с легкой грустью. — Этот путь был слишком непрост. К тому же Жун-эр ещё так мал, я не могу его оставить.
Я не могу оставить.
Этот путь был слишком труден. Я не могу так легко отпустить то драгоценное тепло, что добыто ценой тысячи смертей.
Мир людей полон страданий, но они настоящие, осязаемые. Эти ощущения, что пробуешь на вкус, как лезвие ножа, — после боли оставляют сладость.
Вот и сейчас, вернувшись из этого круга испытаний, каждый носит в сердце несколько новых ран, которые тихо ноют в ночной тишине. Но каждый из них старается залечить эти раны в ожидании дня, когда облака рассеются, взойдет луна, и ее чистый свет озарит всё вокруг, позволяя тысяче миль Поднебесной любоваться одним и тем же прекрасным ликом.
Так — тоже хорошо.
Утренний ветер веял нежно. Рыбак под деревом впереди, словно почувствовав что-то, вдруг обернулся и посмотрел вдаль. Цинь Чангэ подняла лицо, глядя в ту сторону, и озарилась теплой улыбкой.
Добавить комментарий