Крепость пала, преимущество было утрачено.
Теперь предстоял новый этап — гонка на скорость. Чьи подкрепления подоспеют первыми? Если раньше прибудут союзные войска Северной Вэй и Восточной Янь, армия Западной Лян окажется зажата в клещи. Если же раньше прибудет подмога Западной Лян под командованием Шань Шао и соединится с двадцатью тысячами авангарда, вернуть Юньчжоу и уничтожить тридцать тысяч врагов в городе станет куда проще.
Это была новая гонка, но соревновались в ней уже не Бай Юань и Сяо Цзюэ. Даже они сами не могли контролировать грядущие события — оставалось лишь ждать исхода.
Во время того опасного инцидента у опускной решётки, едва Цинь Чангэ и Сяо Цзюэ попали в западню, солдаты на стене открыли огонь по армии, ожидавшей входа в город. К счастью, Чу Фэйхуань оказался позади. Ранее он отошёл от Цинь Чангэ именно для того, чтобы перегруппировать отряды, и приказал пехоте со щитами следовать в первых рядах вместе с императорским паланкином. Благодаря этому лучники на стенах застрелили лишь одного отвлекшегося солдата, остальные же успели отступить без потерь.
Увидев, что Цинь Чангэ благополучно выбралась, Чу Фэйхуань, дежуривший у ворот, облегчённо выдохнул.
Армия Западной Лян организованно отступила и разбила лагерь вокруг Юньчжоу, взяв город в кольцо. Трое вышли из главного шатра и издали смотрели на город. Флаги на стенах были сменены, и теперь на ветру полотнище с огромным иероглифом «Бай» вызывающе реяло в воздухе. Сяо Цзюэ не удержался и раздражённо фыркнул.
Цинь Чангэ крепко ухватила Чу Фэйхуаня за руку и, неотрывно глядя на наполовину опущенную решётку, тихо спросила:
— Фэйхуань… Фэйхуань, скажи, в Юньчжоу погибло много людей?
Взгляд Чу Фэйхуаня на миг дрогнул. Помолчав, он ответил:
— Не думай об этом. Сейчас главное — отвоевать город.
Цинь Чангэ, заворожённая видом Юньчжоу, прошептала:
— На оси ворот… там была ошмётки плоти. Мельком я увидела что-то похожее на человеческий язык. Не знаю, чей он там оказался, но это меня насторожило.
Она с леденящим страхом смотрела на солдат, вышагивающих по крепостной стене.
— Когда мы входили в город, мне показалось, что походка и движения этих воинов вовсе не похожи на гарнизон, что годами жил в мире. Они выглядели как люди, только что пережившие кровавую бойню. Даже издалека их глаза казались… свирепыми. Фэйхуань, что… что пришлось пережить Юньчжоу?
Трое переглянулись, и в глазах каждого отразилась одна и та же ужасающая догадка. Они тут же отвели взгляды, не в силах столкнуться лицом к лицу с этой жестокой правдой.
Сяо Цзюэ с силой тряхнул головой, будто пытаясь выбросить прочь проклятую мысль, и сквозь зубы процедил:
— Если он посмел… я отплачу десятикратно!
— Мы не можем ждать, — холодно глядя на знамя с иероглифом «Бай», сказала Цинь Чангэ. — Кто знает, не дождёмся ли мы в итоге врага, который ударит нам в спину?
Она повернулась к Сяо Цзюэ и Чу Фэйхуаню. Их взгляды встретились, и все трое кивнули.
— Бай Юань решил, что мы изнурены и обязательно встанем на отдых. А я не дам ему этой передышки!
— Если мы не атакуем сейчас, ночью он непременно отправит людей на наш лагерь. Покоя всё равно не будет.
— Бай Юань наверняка готов к обороне, но союзная армия — это не только он один. Стоит кому-то из них расслабиться, как у нас появится шанс.
— «Первый барабанный бой бодрит, второй — утомляет, третий — истощает». Наш боевой дух на пределе, нельзя позволить ему угаснуть.
Сяо Цзюэ усмехнулся, взмахнул рукавом и рявкнул:
— В атаку!
Резиденция наместника Юньчжоу.
Изысканная комната, парчовые занавеси, жемчужные подвески, звенящие от дуновения ветра.
Бай Юань стоял у стены, заложив руки за спину, и с улыбкой изучал стены. Смотрел он не на знаменитые картины и каллиграфию, а на кирпичи.
Спустя долгое время он с улыбкой произнёс:
— Казалось бы, дом, построенный из императорского кирпича, должен был защищать, но господина Ма он не спас. Похоже, легенда о благодати императрицы Жуйи, сияющей на десять тысяч ли, давно должна была развеяться.
Он говорил с пустотой, словно ведя беседу с незримым собеседником.
Тишина. Но внезапно из-за занавесок донёсся звук циня — чистый, протяжный, ещё более прозрачный, чем звон хрустальных подвесок.
Бай Юань слушал, склонив голову, в уголках его глаз промелькнуло восхищение.
— Ваше мастерство игры стало ещё совершеннее. Думаю, никто в Поднебесной, кроме вас, не достоин называться «первым цитристом».
Ответа из-за занавесок не последовало, но музыка возобновилась. Мелодия стала лёгкой и игривой, словно юная девушка на качелях весенним днём, от которой, кружась на ветру, летит звонкий, как серебряные колокольчики, смех.
Бай Юань улыбнулся. Его улыбка была светлой и чистой, как у мальчишки. Она медленно разливалась от уголков глаз по лицу, и каждая линия его губ мягко изгибалась в довольстве.
Если бы кто-то из тех, кто привык видеть его холодным и безжалостным вершителем судеб, оказался рядом, он был бы потрясён: невозможно было поверить, что грозный Государственный наставник Бай Юань способен на столь искреннюю улыбку.
Сияя этим редким светом, Бай Юань тихо проговорил:
— Зачем вам обязательно было приходить? Поле боя опасно, да и к тому же… ох.
За занавесом царил полумрак. Снова зазвучал цинь: сначала мелодия была быстрой и отрывистой, но мгновенно перешла в низкие, вкрадчивые переливы, полные несказанной радости и нежности.
Бай Юань сперва в недоумении приподнял бровь, но, вслушавшись, почувствовал, как улыбка постепенно тает на его губах, хотя и не исчезла до конца. На его лице застыло странное выражение: в отсветах хрустальных подвесок одна половина его лица казалась чёткой, а другая тонула в тени, отчего он выглядел пугающе холодным.
Тем не менее, его тон остался неизменным, и даже лёгкий смешок прозвучал точно так же, как и раньше:
— Раз вы настаиваете, то у вашего слуги нет иного пути, кроме как защищать вас ценой своей жизни.
Он обернулся, его лицо снова стало безупречно спокойным, и он с грацией поклонился хрустальной завесе.
— Ваше Величество.
Вечер девятнадцатого дня первого лунного месяца шестого года эры Цяньюань. После неудавшейся попытки заманить врага в ловушку, Западная Лян и объединённые силы Северной Вэй и Восточной Янь официально начали финальный этап борьбы за Поднебесную.
Западная Лян применила нестандартную тактику. Несмотря на утерю инициативы, захват города врагом и отсутствие отдыха после форсированного марша к Юньчжоу, они неистово перешли в наступление на превосходящие силы противника.
На стенах стояли часовые: через каждые два метра — воин. Половина — воины Вэй, половина — Янь. В начале оккупации коалиция получила приказ от своего Государственного наставника и наложницы Чунь: этой ночью усилить бдительность и не допускать ни малейшей небрежности. Воины Восточной Янь, почитавшие наставника как небожителя, дрожали от страха и не смели ослушаться. Воины Вэй, напротив, не испытывали симпатии к наложнице Чунь: когда-то Великий мастер Хэ Буюй назвал эту единственную женщину в верхушке Северной Вэй «змеёй в женском обличье, демоном из глубоких вод, что алчно взирает на престол и принесёт беду нашему повелителю».
Народ Северной Вэй боготворил Хэ Буюя, и его слово было законом. В глазах простых солдат наложница Чунь была «злой ведьмой», чей авторитет в их глазах был равен нулю. Получив приказ от подобного существа, солдаты Вэй и не подумали его исполнять. Они бросили клинки, подыскивали укромные места на башнях, чтобы поспать, а те, кто был пободрее, с восторгом сбивались в кучки, выуживая из рукавов, карманов и штанин награбленные прошлой ночью золото и драгоценности, оценивая их стоимость и пьянея от величины своих внезапно возросших богатств.
Так на крепостных стенах возникла странная картина: сторона, охраняемая воинами Восточной Янь, стояла строем, знамёна развевались величественно, солдаты вытянулись в струнку; на стороне же Северной Вэй царил беспорядок, и издали эта часть стены напоминала беззубый рот старухи.
Именно на эту часть стены и ударило войско Западной Лян.
В ход пошли все имеющиеся в распоряжении арбалеты и камнемёты. Арбалеты, собранные по восемь штук в ряд, стреляли болтами толщиной с дышло повозки, с наконечниками размером с тяжёлый топор. Камни для осадных орудий весили не меньше десятилетнего ребёнка.
По приказу Сяо Цзюэ тяжёлые болты и валуны с пронзительным свистом рассекли воздух, обрушиваясь на стены. Вслед за ними полетели горящие факелы, обмотанные сеном, и партия «Пилюль грома», спешно изготовленных мастерами из Чжунчуаня.
В чёрном ночном небе блеснул холодный свет, и оглушительный грохот содрогнул мощные стены. С каждым падением камня верхушки стен превращались в крошево, слышались крики падающих тел. Взрывные снаряды лишь усиливали хаос: воины Северной Вэй не успели даже как следует натянуть штаны, как светящиеся «сгустки смерти» залетали прямо в их одежды, сжигая и драгоценности, и самих их обладателей.
Западная Лян атаковала с безумной яростью, достойной своего Императора. Станковые арбалеты и камнемёты беспрестанно осыпали восточную часть стены, где стояли воины Вэй. Осадные орудия у подножия стены раз за разом таранили ворота, а волны солдат, словно чёрный прилив, карабкались по стенам, используя «кошки». В свете факелов казалось, что это копошатся муравьи: бесконечно срываются вниз, чтобы тут же с остервенением полезть снова.
Воины Восточной Янь не могли позволить стене пасть так легко. После внезапного и мощного удара, от которого опешившие воины Северной Вэй понесли огромные потери, их быстро заменили отряды Восточной Янь. Они бились насмерть: стреляли, кололи, швыряли камни, лили раскалённое масло. Они выставляли за стену яркие факелы, ослепляя врага: в ослепительном свете атакующие не видели ничего перед собой, в то время как защитники ясно видели каждое движение противника, что вынуждало армию Лян лишь обороняться.
На стенах закипел ближний бой: солдаты коалиции и воины Лян сошлись в рукопашной. Звук рассекаемой стали не утихал, кровь и кости в этом месиве превращались в грязь, а человеческая жизнь стоила меньше муравья, безжалостно втаптываемая в землю сапогами.
Штурм продолжался всю ночь. Попытки Западной Лян прорваться и поджечь город нанесли стенам определённый урон, но, увы, кроме того злосчастного пролома, остальные участки Юньчжоу, следуя велениям «любимой» императрицы Жуйи, были построены на совесть. А тот самый разлом Бай Юань с самого утра приказал усилить отборными отрядами. Сил внутри города изначально было больше, чем снаружи, а в осадной войне обороняющаяся сторона всегда имеет преимущество. Так, после трёх безуспешных попыток прорыва и целой ночи кровавой резни, армия Западной Лян так и не смогла взойти на стены.
Если бы это была правильная, размеренная осада, у Сяо Цзюэ и Цинь Чангэ нашлось бы множество способов: насыпать земляные валы для господства над стенами, вырыть подкопы, чтобы обрушить кладку. Но всё это требовало времени, а именно его им не хватало больше всего.
За ночь осады Сяо Цзюэ и двое его спутников не сомкнули глаз. Ближе к рассвету Цинь Чангэ, обессилев, уснула прямо за столом.
Сяо Цзюэ взглянул на неё с безграничной нежностью и со вздохом потянулся было, чтобы накинуть на неё плащ, но сидевший рядом Чу Фэйхуань, изучавший военные сводки, предостерегающе покачал рукой.
Сяо Цзюэ замер, понимая намёк: Чангэ спала слишком чутко, и движение могло её разбудить. Он отступил, и оба мужчины бесшумно вышли из шатра.
Глядя на поле боя, Сяо Цзюэ безнадёжно вздохнул и отдал приказ об отступлении. Раздались звуки сигнальных инструментов, и войска Западной Лян начали организованный отход.
На крепостных стенах тут же замахали огромными знамёнами с иероглифом «Бай», демонстрируя вызывающее торжество.
Сяо Цзюэ тяжело хмыкнул, а Чу Фэйхуань тихо произнёс:
— Разведчики докладывают: в трёхстах ли от гор Цюэшан замечены вражеские войска.
— Иными словами, у нас есть от силы сутки, чтобы взять Юньчжоу, — нахмурился Сяо Цзюэ. — Подкрепление Шань Шао тоже в трёх-четырёх сотнях ли отсюда. Путь у них получше, чем у коалиции, так что времени примерно столько же. Невозможно предугадать, кто доберется первым.
— Разведчики Альянса Феникса уже выдвинулись в горы Цюэшан, чтобы выследить врага и, по возможности, задержать их, — Чу Фэйхуань смотрел на отступающие войска Западной Лян, его взгляд скользнул по реке Цюэшан. Он говорил медленно, едва слышно: — Враг обороняется за крепкими стенами, их силы и командование не уступают нашим. Прямым штурмом победить почти невозможно. Государь, есть еще один способ…
— Нет, невозможно… — Сяо Цзюэ тут же покачал головой, нахмурившись и глядя на реку. — Я знаю, ты о затоплении. Река Цюэшан выше Юньчжоу по течению. Если прорвать дамбы и направить поток воды в город, враг будет повержен. Но… нет. Даже не говори об этом. Не говоря уже обо мне, Чангэ ни за что не согласится.
— Затопить город — значит погубить всё живое. Я знаю, что вам больно думать о сорока тысячах жителей Юньчжоу, которые станут жертвами, — лицо Чу Фэйхуаня от света факелов казалось почти прозрачным, губы были бледны, но голос звучал твёрдо, как сталь. — Но, Государь… остались ли в Юньчжоу хоть какие-то жители?
Сяо Цзюэ вздрогнул, словно от удара, и резко обернулся. Его голос изменился:
— Что ты сказал? Нет, не может быть! До такого… до такого не дойдёт!
— Вы знаете, что дойдёт, Государь. Потому что такой человек, как Бай Юань, способен на это. А ведь там ещё и верхушка Северной Вэй — будь то Ваньнянь Чуньчжэнь или братья Вэй, никто из них не побоится вырезать город. Чтобы исключить угрозу в тылу и поднять дух своих солдат, это лучший способ, — голос Фэйхуаня оставался холодным, как ледяной кристалл. — Вы просто не хотите об этом думать. Как и Чангэ.
Сяо Цзюэ отступил на шаг. Он смотрел в сторону Юньчжоу, его пальцы сжались в кулаки, которые дрожали от напряжения. Спустя долгое время он прошептал:
— Сорок тысяч… сорок тысяч жизней… Если это правда, Чангэ сойдёт с ума. Хотя она никогда не жила в Юньчжоу, это её родовое гнездо. С детства её забрали в школу боевых искусств, она ничего не знала о своих родителях, кроме того, что сказали учителя: её предки из Юньчжоу. У неё к этому месту особое чувство… Я всегда благоволил к этому городу, годами снижал подати… Нет, это невозможно.
— Государь!
Доклад прервал его бессвязный шёпот. Сяо Цзюэ обернулся и увидел главнокомандующего Фэн Цзигуана, стоявшего в трёх чжанах от него. Позади него стоял солдат, покрытый пылью, копотью и кровью, выглядевший совершенно разбитым.
Сяо Цзюэ пристально посмотрел на него, и в сердце зародилось дурное предчувствие. Кто это? Если бы дело не было чрезвычайной важности, Фэн Цзигуан не привёл бы к нему простого рядового?
Фэн Цзигуан, поймав взгляд Императора, тут же опустился на колени с выражением глубокого стыда, начав просить прощения за провал штурма. Сяо Цзюэ ответил глухо:
— Ты сделал всё, что мог. Вины твоей нет, я ведь и сам лично руководил битвой. Кто это?
Фэн Цзигуан открыл рот, словно не в силах подобрать слова. Но солдат вдруг с силой рухнул на колени, упал в пыль к ногам Сяо Цзюэ и, вскинув лицо, покрытое копотью и кровью, зарыдал в голос:
— Государь! Государь! Я простой солдат из гарнизона Юньчжоу… сбежал в неразберихе… Юньчжоу… сорок тысяч жителей Юньчжоу, сорок тысяч жителей были вырезаны!
Сяо Цзюэ внезапно пошатнулся, его лицо вмиг приобрело землистый оттенок. Фэн Цзигуан подхватил его под локти, тревожно восклицая:
— Государь, Государь! Умоляю, не поддавайтесь гневу, ваше здоровье превыше всего…
— Плевать! — В этот момент Сяо Цзюэ выплеснул второе за всю жизнь ругательство, вложив в него всю ярость своей души. В груди всё горело огнём, в горле стоял железный привкус крови. С такой сокрушительной, всепоглощающей ненавистью он столкнулся впервые — она была столь велика, что он на мгновение потерял способность мыслить и действовать.
В ушах звенели панические крики Фэн Цзигуана. Оглушённый этим шумом, Сяо Цзюэ в порыве бешенства оттолкнул его, да так сильно, что тот пролетел несколько шагов и покатился по земле.
Солдат же, ползая на коленях, ударился головой о пыльную землю так, что при следующем подъёме его лицо было залито кровью.
— Государь! В Юньчжоу вчера лились реки крови! Трупы грудами лежали на улице Чэнтянь, их горы достигали небес! Ни один человек не спасся, ни одна женщина не сберегла девичьей чести! Сорок тысяч отцов и братьев Юньчжоу… уничтожены за одну ночь!
Слёзы градом катились по его щекам, он снова и снова бился лбом о землю.
— Умоляю, Государь, отомстите за наших близких!
Цинь Чангэ видела сон.
Перед глазами колыхался туман. Казалось, это волновались полога из прозрачного шёлка в Дворце Драконьего величия, или же дрожали жемчужные занавеси в её собственном доме. Слой за слоем, она откидывала их, продвигаясь вперёд, словно в лабиринте, у которого нет конца.
Полная тревоги, она хотела было спросить дорогу, как вдруг занавес откинулся, и перед ней возник Жун-эр, смеясь и протягивая ей мужское одеяние, слишком большое даже для взрослого:
— Матушка, давай поменяемся одеждой.
Она в смятении приняла ткань, смутно осознавая в своём полубезумном сне: когда Жун-эр стал таким взрослым? Кому нужна одежда такого размера? И с кем меняться?
Не успела она додумать, как сцена изменилась. Она была на корабле, Жун-эр махал ей рукой, натянув поверх своего маленького халатика широкое красное одеяние:
— Матушка, ну же, меняемся! — с этими словами он прыгнул за борт.
Брызги воды взметнулись стеной. Сцена была смутно знакомой. Что-то блеснуло в глубинах её памяти, сердце Цинь Чангэ сжалось, и в голове озарило.
Раздался всплеск. Из воды показалась голова — лицо незнакомой женщины, мокрые волосы, свирепый взгляд. Она открыла рот, и из него хлынула кровь!
Она кричала в воде:
— Государыня!! Юньчжоу — место, где покоится ваш феникс! Почему же вы не защитили сотни тысяч сестёр нашего города?!
— Почему! Почему!
Цинь Чангэ вздрогнула от этого крика и резко села на постели. Взгляд метнулся по сторонам: военные сводки, стойки с оружием, карта Поднебесной — всё тот же походный шатёр. Никакого Жун-эра, никакого корабля, никакой кричащей женщины.
Лишь сон. Сон, который казался слишком реальным.
Цинь Чангэ подпёрла щеку рукой, погружаясь в тишину. Сердце то замирало, то начинало биться в тревоге. Странный сон помог ей осознать то, что раньше ускользало от понимания.
Кончиком пальца она медленно вывела на столе несколько иероглифов.
Услышав голоса снаружи, она вышла из шатра.
Сяо Цзюэ уже обрёл внешнее спокойствие, но его лицо оставалось мертвенно-бледным. Он держался рукой за деревянную стойку шатра так сильно, что щепки вонзались в ладонь, но он не чувствовал боли.
Выслушав до конца рассказ о резне в Юньчжоу, он выглядел как человек, только что оправившийся от тяжёлой болезни. Тяжело откинувшись назад, он отрешённо смотрел в небо.
Рядом с ним Чу Фэйхуань был бледен до прозрачности.
Спустя долгое время Сяо Цзюэ устало проговорил:
— Я знаю. Эта месть… я свершу её. Но… — он взглянул на Чу Фэйхуаня, — не говорите ей… пока.
— Я уже знаю.
Голос был холодным и спокойным, но в нём сквозила такая глубокая, нечеловеческая жажда убийства, которую могли почувствовать лишь близкие люди.
У входа в лагерь стояла Цинь Чангэ. Её глаза были чёрными, как бездна.
Она встретилась взглядом с полным тревоги Сяо Цзюэ, слегка приподняла подбородок — в этом жесте сквозила твёрдая решимость.
Она даже улыбнулась, но улыбка эта была такой, от которой стыла кровь.
— Раз в Юньчжоу больше нет народа Западной Лян, раз сорок тысяч моих соплеменников уничтожены, то мои колебания станут величайшим предательством их душ. Предательством тех сестёр из Юньчжоу, что умерли, вцепившись в свои откушенные языки, и явились ко мне во сне, чтобы прокричать свою боль.
Она повернулась в сторону реки Цюэшан.
— Затопите их!
Добавить комментарий