Ветер свистит, воды реки И холодны… Храбрый воин летит снарядом, и нет ему пути назад.
Волосы растрепаны, лицо искажено яростью, зубы сжаты, а вокруг так и веет жаждой убийства. Булочка Сяо с непоколебимой решимостью «билета в один конец» прорывался сквозь «останки» рассыпанного печенья. Переполненный ненавистью, он превратил свое тело в живое ядро и, воинственно скрежеща зубами, бросился на монарха с проворством, коего не проявлял еще ни разу в жизни.
— В ата-а-аку! —
!!!
…
Сяо Цзюэ поджал губы и сухо кашлянул.
Цинь Чангэ с отрешенным видом уставилась в небо, полное скорби.
Юй Цзыси склонил голову набок и, удерживая на весу за воротник четырехлетнюю кроху, с любопытством рассматривал Булочку Сяо, который болтался в воздухе, словно маятник. Встретившись взглядом с малышом, ван сощурил свои «лисьи» глаза.
— Великий герой, — вкрадчиво произнес он, — и что это мы тут затеяли?
Булочка Сяо, чье яростное наступление было столь грубо и бесцеремонно прервано, отчаянно засучил ножками.
— Пусти! Верни мои сладости! — вопил он, преисполненный праведного гнева.
Юй Цзыси кокетливо прищурился:
— Ой, что ты там лепечешь? Совсем ничего не слышу!
Булочка, продолжая яростно размахивать руками и ногами, вскоре понял, что эффекта ноль. Он с трудом повернул голову, готовясь применить политику «мягкой силы» и убедить этого негодяя отпустить его, как вдруг узнал лицо Юй Цзыси.
Малыш оцепенел.
Да это же тот самый неженка из-под горы Шанлинь!
В памяти мгновенно всплыли задымленная каменная яма, истошные вопли нищих, свист летящих стрел, липкая кровь и горы трупов… Личико Булочки сморщилось, как печеное яблоко.
Он осторожно повернул голову и покосился на Сяо Цзюэ.
…Ой. Кажется, я погорячился. Как же я в порыве гнева не признал безумного вана и лунатика-императора?
Булочка Сяо всегда умел вовремя приспосабливаться к обстоятельствам, а потому мгновенно решил загладить вину.
Лицо его озарилось лучезарной улыбкой:
— Хи-хи! Я тут только что купил новых сладостей… Так обрадовался, так обрадовался! Прибежал угостить вас… — С этими словами он повернулся и, сорвав одну засахаренную ягоду боярышника со своей палочки танхулу, с преданным видом впихнул её прямо в рот замершему Сяо Цзюэ.
…
Сяо Цзюэ окаменел.
Цинь Чангэ судорожно оглядывала местность, прикидывая пути к отступлению.
Довольный Булочка решил сорвать вторую ягоду для вана, но Юй Цзыси, почуяв неладное, мгновенно разжал пальцы.
Шмяк! Булочка приземлился точно на пятую точку.
…
Потирая ушибленный зад и жмурясь от поднятой пыли, Булочка обиженно уставился на Юй Цзыси. «Ну ты и злыдень, неженка! Разве ты не знаешь, что такое сострадание к ближнему? Неужели стоило бросать меня в самую грязь из-за какой-то ягоды? Ты что, благороднее императора? Сам император и то ест моё угощение!»
Он с торжествующим видом посмотрел на Сяо Цзюэ. Великий монарх стоял с каменным лицом, а к его идеально очерченным губам совершенно нелепо прилип блестящий сахарный шарик.
Гвардейцы, переодетые в простых горожан, кольцом окружили место происшествия и дружно разинули рты.
Видеть своего величественного, прекрасного императора, чей божественный облик всегда внушал трепет, стоящим в полном оцепенении с прилипшей сладостью на губах… Это было зрелище, которое случается раз в жизни, и которого больше никогда не увидишь.
Наконец, сладость, не выдержав собственного веса, медленно поползла вниз, оставляя за собой тягучую ярко-красную нить сиропа, и с тихим шлепком упала на землю.
Булочка Сяо вскочил на ноги и сокрушенно вздохнул:
— Какая жалость! Танхулу из лавки Дэшэн — лучшие в городе!
Он отряхнул свой крошечный халат от пыли и, обогнув этих двух опасных личностей, юркнул за спину Цинь Чангэ, дергая её за рукав:
— Пойдем, матушка, скорее пойдем…
Спустя вечность Сяо Цзюэ одеревенело поднял рукав и вытер остатки сиропа с губ. Он нахмурился, глядя на Булочку. «Ну и наглец! Ну и бесстыдник!»
Однако… эта его живучесть и умение держать удар напомнили императору самого себя в детстве.
Только вот мальчишка слишком уж хитер и изворотлив. Интересно, что за чета могла породить такое дитя?
Глядя в эти огромные блестящие глаза, выглядывающие из-за спины Цинь Чангэ, Сяо Цзюэ внезапно почувствовал укол боли. Будь его Жун-эр жив… был бы он похож на этого ребенка? Был бы он таким же стойким, как отец, и таким же проницательным, как Чангэ? Был бы он еще краше и милее этого сорванца?
Настроение его начало стремительно падать. В груди вспыхнуло раздражение — едкое пламя, лижущее израненную память. Закружилась голова, в ушах зашумело, и император почувствовал, что теряет самообладание.
Ему нестерпимо захотелось сорвать гнев на той, что была так похожа на Чангэ и в то же время не была ею. На той, что раз за разом дарила надежду и тут же её отнимала, заставляя его чувствовать себя беспомощным.
Вперив в Цинь Чангэ взгляд, острый как лезвие меча, Сяо Цзюэ холодно произнес:
— Дерзкая служанка! Вместо того чтобы усердно прислуживать принцессе, ты тайком сбегаешь из обители и чинишь беспорядки. Неужели ты не боишься, что законы страны и дворцовые правила обрушатся на тебя карой?
Отступив на шаг, Цинь Чангэ с легким удивлением заметила странный багровый румянец, разлившийся по лицу Сяо Цзюэ. «Что с ним? Только что в постыдной ситуации с сахаром он не злился, а теперь вспыхнул беспричинным гневом? И этот цвет лица… Неужели слухи последних лет о его неуравновешенности и переменах нрава имеют под собой иную причину?»
В памяти невольно всплыла та странная ночь в обители Шанлинь и его необъяснимый лунатизм. Цинь Чангэ нутром чуяла подвох, но сейчас было не время для раздумий. Она слегка улыбнулась, прямо встретив взгляд Сяо Цзюэ.
— Боюсь. Конечно, боюсь. Однако, если память мне не изменяет, сейчас вы — богатый торговец, старший молодой господин Сяо. Неужели почтенный господин Сяо собирается здесь, посреди шумного рынка, заковать в кандалы и провести через весь город служанку принцессы, чья персона не имеет к вашему купеческому званию ни малейшего отношения?
Сяо Цзюэ замер, нахмурившись, а Цинь Чангэ продолжала ровным голосом:
— Или же вы решите объявить во всеуслышание, кто вы такой, превратив тайную прогулку в официальный дозор?
Не дожидаясь ответа помрачневшего императора, она обвела рукой толпу:
— Посмотрите вокруг. Эти торговые ряды, нескончаемая череда лавок, мирный смех и суета людей. Подданные Западной Лян, греясь в лучах добродетельного правления монарха, годами трудились, чтобы создать это прекрасное место. Благородство, покой, радость и гармония — вот к чему стремятся сердца. Это всё — лучшее, что есть в подлунном мире. От этого нельзя отрекаться ради аскезы, это нельзя разрушать из-за минутной размолвки. Как истинный путь требует умения быть и в миру, и вне его, так и правитель должен уметь и возвышаться над миром, и снисходить к своим подданным. И вот сейчас… Если вы выставите стражу, объявите о своем статусе, оцепите площадь и разгоните людей… Если из-за вас торговцы лишатся выручки, дети останутся без игрушек, а старики в панике будут падать под ноги толпе… Если вы уничтожите эту редкую атмосферу счастья лишь ради того, чтобы отчитать одну незначительную служанку… Скажите, оно того стоит?
— Хлоп, хлоп, хлоп, — раздались аплодисменты. Это был Юй Цзыси, который всё это время с улыбкой слушал их перепалку.
Ослепительно красивый и порочный мужчина прислонился к стене и лениво усмехнулся:
— Молодой господин, ты только посмотри, как она рассуждает. Какая красноречивая демагогия! Цы-цы…
Он замолчал, и взгляд его внезапно стал далеким. В глазах, подобных осенней воде, промелькнула тень странной, труднообъяснимой печали.
Сяо Цзюэ стоял прямо. Выражение его лица напоминало вечные снега на вершинах гор — такое же одинокое и холодное. Он прекрасно понял, что не договорил Юй Цзыси. В этот миг то, как девушка вскинула тонкий подбородок, её мягкая, но ясная речь, бесстрашный взгляд и величественная манера держаться — всё это заставило его приложить нечеловеческие усилия, чтобы не увидеть в ней призрак Цинь Чангэ.
За все эти три года он не встречал женщины, чей дух и манера держаться были бы столь близки к ней.
Один её небрежный жест, казалось, охватывал всю Поднебесную.
Но почему в её мягкой улыбке всегда сквозит едва заметная печаль, будто она прошла через пожарище мира и осталась лишь пеплом?
В глубине души мелькнула смутная догадка, но он тут же её отбросил. Сяо Цзюэ до боли сжал кулаки, подавляя желание протянуть руку и стереть эту странную улыбку с её лица. Он развернулся, не желая больше смотреть на неё, и холодно бросил:
— Во дворец!
Глядя на его прямую спину, стремительно удаляющуюся прочь, Цинь Чангэ нахмурилась. Странный взгляд, которым он её одарил… Чувства Сяо Цзюэ к ней кажутся весьма запутанными.
Юй Цзыси, всё это время наблюдавший за ними из тени с ехидной ухмылкой, внезапно подошел ближе. Он подхватил прядь её черных волос и с наслаждением вдохнул их аромат.
— Стань его наложницей… или моей ванфэй? — прошептал он ей на ухо. — Ну же, выбирай.
Его белоснежное лицо тонуло в шелке её волос, а в глубине его демонических глаз плескалась лисья хитрость.
Цинь Чангэ с улыбкой высвободила волосы и сочувственно похлопала Юй Цзыси по плечу.
— Почему бы нам не найти вариант получше? Например, … ты, Цзинъань-ван, наденешь женское платье и станешь моим «рейсбианом»?
…
Вид ошеломленного красавца с округлившимися от непонимания глазами был поистине прекрасен. Цинь Чангэ в отличном расположении духа свистнула и пошла прочь, подзывая сына, который уже вовсю продолжал пополнять запасы провизии.
— Молодой господин, пора в путь! С завтрашнего дня мы отправляемся в поместье Чжао-вана — вкалывать до седьмого пота.
Прим. пер.: «Рейсбиан» (蕾丝边) — на сленге означает «лесбиянка».
Добавить комментарий