Когда Ли Цзиньюй вернулся домой, Е Мэн только что вышла из душа и сушила волосы в ванной. Ли был в своей обычной «рабочей» форме: рубашка, классические брюки, рукава закатаны, пара верхних пуговиц расстегнута. Одной рукой он придерживал перекинутый через плечо пиджак, другую засунул в карман и, прислонившись к дверному косяку, с невозмутимым видом созерцал её через зеркало. Выражение его лица… честно говоря, так и просило кирпича.
…
На самом деле, после того визита к Ли Линбай в полицию, состояние Ли Цзиньюя было нестабильным. Он долго сидел на таблетках — врач прописал ему агомелатин. Ли вел себя на редкость дисциплинированно, принимал лекарства строго по часам, и вот буквально на днях, после финального осмотра, врач разрешил прекратить прием. Только тогда сердце Е Мэн, висевшее на ниточке все эти недели, наконец немного успокоилось.
Она даже забронировала билеты на Бали, чтобы вывезти его развеяться, но за неделю до вылета посольство выпустило предупреждение: проснулся вулкан. В новостях передавали, что власти в экстренном порядке эвакуировали пятьдесят тысяч человек.
Е Мэн, разумеется, не рискнула. Она тут же отменила всё, потеряв на возврате билетов больше трех тысяч. Отель в Убуде вообще отказался возвращать деньги — девять тысяч юаней за ночь (и это в низкий сезон!). Отель был роскошный: на склоне горы, с видом на океан, с бассейном под открытым небом и «плавающими» завтраками… Из окон можно было наблюдать золотые закаты и звездное небо, слушая бесконечный шепот волн, в каждой из которых, казалось, спрятана история любви.
Е Мэн даже специально учила балийский танец Баронг. Балийское искусство танца очень прямолинейно — в нем вся страсть и пыл души. Она хотела станцевать для него там, в лучах чужого солнца, окруженная благословляющими взглядами незнакомцев, и поцеловать его на глазах у всего мира. Чтобы все знали, как сильно они любят друг друга. И тогда луна, как застенчивый юноша, вспыхнула бы румянцем на краю неба, и весь мир принадлежал бы им. Весь свет белых ночей, все реки вселенной и цветы земли были бы возвращены им. А Ли Цзиньюя она бы оставляла при себе снова и снова, миллионы раз.
Звучит трогательно, но планы рухнули, деньги сгорели, и у Е Мэн пропало всякое желание куда-либо лететь. К тому же начался сезон гриппа, а у Ли слабые легкие — он стабильно болел дважды в год при смене сезонов. В итоге Е Мэн забросила идеи с путешествиями, решив, что к концу года попробует поймать билеты в Россию, посмотреть на северное сияние. В общем, период был суматошный: она разрывалась между заботой о Ли и успокоением старушек в Нинсуе.
Фан Яэнь ворчала, что Е Мэн слишком его балует, но они никому не говорили о реальном состоянии Ли Цзиньюя. Ли не хотел расстраивать бабушку, поэтому они пока не возвращались в Нинсуй. Друзьям Е Мэн тоже ничего не рассказывала — она терпеть не могла, когда на него смотрели с жалостью. Её Ли Цзиньюй, даже когда болел, оставался «первым парнем на деревне» и в мире.
За это время Ли Линбай несколько раз просила о свидании с сыном через тюремщиков. Е Мэн не пускала. Лян Юньань и Фан Чжэнфань тоже понимали ситуацию без слов. Лишь за ночь до оглашения приговора Е Мэн сама пришла к Ли Линбай.
Та изменилась до неузнаваемости. Синяя тюремная роба висела на её исхудавшем теле, как серый мешок. Подбородок больше не задирался вверх — голова была поникшей. Она выглядела как обветренный риф, оставшийся в иле после того, как схлынула мощная волна.
Впервые Е Мэн стало её жаль.
Перед входом Лян Юньань вздохнул и шепнул ей:
— Ли Чанцзинь заезжал на днях. Показал ей какой-то документ. После этого она не проронила ни слова.
— Что за документ?
— Не знаю. Конфиденциальная информация.
Е Мэн долго сидела напротив неё в тишине. Они словно вели безмолвный поединок. Наконец Е Мэн, потеряв терпение, глянула на часы и встала, чтобы уйти. Тогда Ли Линбай заговорила. Её голос был хриплым, как у глубокой старухи:
— Он всё еще не хочет меня видеть?
Е Мэн, невольно отведя взгляд, ответила:
— Дело не в нем. Это я не разрешаю. После той встречи он долго был на лекарствах. Если хочешь что-то передать — я передам. Но увидеть его ты не сможешь.
Ли Линбай и Цюань Сыюнь содержались в спецблоке. Комната для свиданий была пропитана пылью, сквозь которую пробивался одинокий луч света, как в склепе, закрытом на тысячу лет.
Ли Линбай вдруг поняла: любые слова сейчас бессмысленны. Вся её жизнь казалась чередой ироничных насмешек. Каяться? Умолять о прощении? Пустое. Никто не может ненавидеть вечно — время размывает всё. Прощение — самая дешевая и бессмысленная вещь в мире. «Нужно сохранить хотя бы остатки достоинства», — подумала она.
Время тянулось медленно, как старуха. Тюремщик холодно напомнил: «Осталось пять минут».
Ли Линбай наконец подняла глаза на Е Мэн. Привыкнув к серости застенок, она на миг замерла, ослепленная видом этой яркой, красивой, полной жизни женщины напротив.
— Время не остановится, — наконец произнесла она. — Весь мир постоянно извиняется перед собой в прошлом. Я считаю, это ни к чему. Каждый день — это обновление. Прожить будущее достойно — вот лучшая дань уважения прошлому. На этом всё. Прощай.
Она встала, подставила руки под наручники и безучастно вышла вслед за конвоем.
Е Мэн поняла: кажется, это было её последнее слово.
…
После этого Ли Чанцзинь иногда звонил из Англии. Е Мэн только тогда заметила, что его китайский ужасен, но он очень старался. С Ли Цзиньюем им было трудно объясняться, поэтому сын часто переходил на английский или французский. О том, что Ли отлично знает французский, Е Мэн слышала от Ли Чэня — тот рассказывал, как Ли на первом курсе выступал с публичной речью на этом языке.
Сама Е Мэн знала лишь пару корявых фраз на корейском (спасибо дорамам) и «китайский английский» из школьной программы. Университетский экзамен CET-4 она сдавала дважды: первый раз на 424 балла, второй — на 425. Едва проскочила. Когда она рассказала об этом Ли Цзиньюю, тот долго смеялся: «Ну ты мастер, прямо по нижней планке прошла».
Е Мэн тут же спросила, сколько было у него. Ли ответил, что сдавал один раз и цифру не помнит, но «точно побольше твоего». Е Мэн не сдавалась: «Да хоть сколько, мои 425 — это легендарно! И вообще, у меня за аудирование был высший балл! Знаешь сколько? Двести!»
Ли тогда только хмыкнул: «Ого, ну ты и слухач».
Позже, когда они разбирали вещи в старом особняке Ли Линбай перед аукционом, Е Мэн случайно наткнулась на его сертификат CET-4. И замолчала. Оказалось, максимальный балл за аудирование — 249.
А она-то в универе верила, что 200 — это потолок, и на радостях, что сдала, проставилась всей общаге шашлыками, а потом потащила всех в бар.
— В бар? — Ли Цзиньюй в тот момент лениво перекладывал книги в чемодан, швыряя их туда с явным раздражением (он вообще не любил сборы). Услышав про бар, он замер, прислонившись к столу, и с напускным холодом спросил: — В университете уже по барам шастала? Сестренка, да ты была оторвой. Танцевать-то умеешь?
Спросил и тут же вспомнил: еще как умеет. Он же видел её на танцевальном автомате в игровом центре — такая пластика и драйв берутся только после пяти-шести лет занятий танцами.
Е Мэн сидела на полу и перепаковывала его чемодан, который он закидал как попало. Она захлопнула крышку, встала и потянулась его поцеловать, но Ли увернулся. Он специально выпрямился во весь рост и стал сосредоточенно расставлять книги на полке:
— Не-а. Не дамся.
В тот день ей пришлось долго его задабривать. Ночью, глядя на его спящее лицо — теперь спокойное и лишенное колючести, — она подумала: «Если бы я встретила тебя в университете, я бы не тратила деньги на шашлыки для девчонок. Я бы потратила их, чтобы „снять“ тебя. Хотя тогда ты наверняка был еще более неприступным».
Ей просто хотелось пораньше обнять того одинокого и беспомощного мальчишку.
Стать его опорой, сберечь его пыл, расправить ему плечи и позволить быть свободным, как ветер.
Ей всегда казалось, что десять лет — это слишком долго, что время стирает любовь и ненависть. Но потом она поняла: в мире есть человек, в которого она может влюбляться при каждой встрече. С ним её сердце трепещет, а кровь закипает. Даже если настроение на нуле, стоит ему просто сесть рядом, закурить, промолчать или напеть незнакомую песню — и ей тут же хочется найти её и слушать вечно.
…Но всё это никак не отменяло того факта, что сегодня ему предстояло стоять на коленях на стиральной доске.
Ли Цзиньюй тоже чувствовал, что расплаты не избежать. Перед тем как зайти в дом, он выкурил две сигареты подряд. Е Мэн видела его в окно: он стоял во дворике под тусклым светом фонаря среди свисающих лиан и медленно затягивался.
Выключив фен, она ровным, спокойным голосом спросила в открытое окно:
— Что такое, Ли Цзиньюй? Тебе теперь трудно возвращаться домой? Нужно две сигареты, чтобы набраться смелости? Ты боишься, что дома тебя ждет тигрица?
Добавить комментарий