Моим кредитором был Сет — оптовый торговец с Маркет-роуд. Он явился ко мне на следующий же день. Раздался стук в дверь — и вот он на пороге. В этот момент я как раз наблюдал за репетицией Рози, прислонившись к стене и развалившись на циновке. При виде Сета у дверей я почувствовал себя неловко. Я знал, зачем он пришел. В руках он держал толстую гроссбух-книгу, обернутую в синюю ткань. Он, казалось, был рад меня видеть — вероятно, боялся, что я сбежал со своего поста. На миг я лишился дара речи. Мне не хотелось выказывать замешательство. После эпизода на вокзале ко мне снова начало возвращаться чувство перспективы. Наблюдая за тренировками Рози, я, кажется, стал отчетливее понимать, что мне следует делать. Звон её ножных браслетов, её напеваемая вполголоса музыка, её ритм и движения — всё это помогало. Я чувствовал, что снова становлюсь важным человеком. Мать, к моему счастью, с прошлого вечера не проронила ни слова в мой адрес, что избавило меня от лишних терзаний и напряжения. С Рози мать не могла не разговаривать: несмотря на все предрассудки, девушка ей по-настоящему нравилась, и она не могла не относиться к ней по-доброму. У неё не поднималась рука морить её голодом или как-то обижать. Она обеспечивала её кровом и пищей, но в остальном не трогала. Просто мать не доверяла себе и боялась заговорить со мной после той сцены на платформе. Я уверен, она считала, что я своими сумасбродствами пустил по ветру всё, что её муж строил с таким трудом. Но, к счастью, она не вымещала злобу на бедной девушке, оставляя её в покое — разумеется, после очередной порции нравоучений и притч, которые Рози выслушивала с благодушной улыбкой.
Сет был худощавым мужчиной в разноцветном тюрбане. Он был процветающим дельцом, охотно дававшим в долг, но, разумеется, ожидавшим своевременного расчета. И вот он стоял у моего порога. Я засуетился вокруг него: «Заходите, заходите! Присаживайтесь. Какая редкая радость!». Я затащил его на веранду и усадил.
Он был мне добрым приятелем и поначалу медлил заводить речь о долгах. На мгновение воцарилось неловкое молчание. Слышен был только звон браслетов Рози. Он прислушался и спросил:
— Что это?
— А! — небрежно бросил я. — Танцевальная репетиция.
— Танцевальная репетиция?! — Он был поражен. Это было последнее, что он ожидал встретить в таком доме, как мой. Он на минуту задумался, словно складывая два и два. Затем слегка качнул головой. Видимо, слухи о «шайтане внутри дома» уже дошли до него. Он подавил желание расспрашивать дальше, сочтя это не своим делом, и произнес:
— Что с тобой сталось, Раджу? Ты не платишь по счетам месяцами, а ведь раньше был таким аккуратным!
— Дела идут неважно, старина, — ответил я с напускной покорностью и бодростью.
— Нет, дело не в этом. Нужно же…
— Ох, и тот парень, которому я доверял, обчистил меня до нитки.
— Какой толк винить других? — спросил он. Теперь он казался безжалостным человеком, твердо решившим меня донимать. Он вынул блокнот, раскрыл его и ткнул пальцем в низ колонки. — Восемь тысяч рупий! Я не могу позволить этому тянуться вечно. Тебе придется что-то с этим «сделать».
Мне до смерти надоело это слово — «сделать». Мать заладила его по поводу девушки, кто-то другой — по поводу чего-то еще, сама девушка начала говорить: «Мы должны что-то сделать», и вот теперь этот человек. Раздраженный его советами, я огрызнулся:
— Я знаю.
— И что же ты предлагаешь?
— Разумеется, я всё выплачу…
— Когда?
— Как я могу сказать?.. Тебе придется подождать.
— Ладно. Хочешь еще неделю? — спросил он.
— Неделю! — я расхохотался над этой шуткой. Он выглядел обиженным. В то время я, кажется, обижал всех подряд.
Он стал очень серьезным:
— Ты думаешь, это повод для смеха? Думаешь, я пришел тебя развлекать?
— Зачем ты повышаешь голос, Сет? Давай останемся друзьями.
— Дружба тут ни при чем, — сказал он, понижая голос. Пока он кричал, звона браслетов внутри не было слышно. Но как только он перешел на шепот, на заднем плане вновь возникли шаги Рози. На моих губах, верно, заиграла улыбка — я живо представил её фигуру по ту сторону стены. Это разозлило его окончательно.
— Что это вы, сударь, смеетесь, когда я требую деньги? Улыбаетесь, точно во сне. Вы в этом мире или в раю? Я пришел поговорить по-деловому, но это невозможно. Ладно, не вини меня потом.
Он захлопнул книгу и поднялся.
— Не уходи, Сет. Чего ты расстроился? — спросил я. К несчастью, всё, что я говорил, звучало легкомысленно. Он напружинился и стал еще мрачнее. И чем сильнее он хмурился, тем труднее мне было сдерживаться. Не знаю, какой бес толкал меня на веселье в столь неподходящий момент. Смех так и бурлил во мне. Я едва подавлял желание прыснуть. Его серьезность действовала на меня магически. В конце концов, когда он в ярости отвернулся от меня, сама напыщенная торжественность этого щуплого человечка с зажатым под мышкой гроссбухом и в пестром тюрбане показалась мне настолько абсурдной, что я зашёлся в приступе хохота. Он обернулся, бросил на меня короткий взгляд и был таков.
С улыбкой на лице я вернулся в дом и снова устроился на циновке. Рози прервалась на секунду:
— Что-то очень забавное? Я слышала твой смех.
— Да-да, кое-что рассмешило.
— Кто это был? — спросила она.
— Друг, — ответил я. Я не хотел, чтобы она знала об этих неурядицах. Не хотел никого в это впутывать. Мне вообще не хотелось ни о чем беспокоиться. Жизни с Рози под одной крышей мне было достаточно. Большего от судьбы я не просил. Я медленно сползал в рай для дураков. Не говоря о деньгах, я словно вычеркнул саму проблему — глупейшее заблуждение. Но мир вне Рози казался таким нереальным, что я позволял себе так жить. Правда, недолго.
Через неделю или десять дней я оказался втянут в судебные тяжбы. Моё чувство юмора окончательно погубило отношения с Сетом, и он отправился прямиком в суд за сатисфакцией. Мать была вне себя от горя. У меня не осталось ни одного друга в мире, кроме Гафура. Как-то раз, возвращаясь из суда, я разыскал его у парапета фонтана и рассказал, как обстоят дела. Он преисполнился сочувствия:
— У тебя есть адвокат?
— Да. Тот, что над хлопковым складом.
— А, этот мастер по отсрочкам. Он может тянуть дело годами. Так что не горюй. Дело гражданское или уголовное?
— Уголовное! Они состряпали обвинение, будто я угрожал побить его, когда он пришел за долгом. Жаль, что я этого не сделал!
— Какая жалость! Было бы гражданское — тянулось бы вечность, и тебе было бы ни горячо ни холодно. Она всё еще у тебя в доме? — хитро спросил он. Я смерил его яростным взглядом. Он добавил: — Ну как я могу винить женщину в том, какой ты есть?.. Почему бы тебе снова не заняться туристами?
— Я теперь и близко к вокзалу подойти не могу. Железнодорожники будут свидетельствовать против меня, доказывать, что я бью людей.
— Это правда?
— Хм. Если я поймаю сына носильщика, я ему шею сверну.
— Не делай глупостей, Раджу; этим ты себе не поможешь. Ты и так уже наворотил дел. Возьми себя в руки. Почему бы тебе не заняться чем-то путным?
Я задумался. И сказал:
— Будь у меня пятьсот рупий, я бы начал новую жизнь.
Я вкратце обрисовал ему план: использовать таланты Рози и заработать. Мысль о ней согревала меня.
— Она — золотая жила! — воскликнул я. — Если бы у меня были деньги на старт — о! — Мои мечты взмыли ввысь. — Знаешь, Бхаратанатьям — это сейчас самый выгодный арт-бизнес. На него такой бум, что люди отдадут любые деньги, лишь бы увидеть лучшее. Но я ничего не могу сделать без начального капитала. Не выручишь, Гафур?
Его моя просьба позабавила. Теперь настала моя очередь обижаться на чужой смех. Я добавил:
— Я ведь столько сделал для твоего бизнеса.
Он был человеком доброго сердца. Он воззвал к моему разуму:
— Я не богач, Раджу. Ты же знаешь, я в долгах даже на содержание машины. Было бы у меня пятьсот рупий, я бы хоть шины нормальные купил. Нет, Раджу… Послушай моего совета. Отошли её прочь и попытайся вернуться к обычной, настоящей жизни. Забудь про этот «арт-бизнес». Это не для нас.
Услышав это, я так расстроился, что наговорил ему гадостей. Он с серьезным видом уселся за руль:
— Захочешь прокатиться — зови; это всё, чем я могу помочь. И помни, я не требую с тебя старых долгов…
— Зачти их в счет комиссионных за все твои поездки в «Пик-Хаус», — высокомерно бросил я.
— Ну и ладно, — сказал он и завел мотор. — Зови, если понадобится машина, я всегда на связи. Молю Бога, чтобы Он прибавил тебе ума.
И он уехал. Я понял, что еще один друг исчез из моей жизни.
К несчастью, он был не последним. Вскоре наступил черед матери. Я сидел, завороженно глядя, как Рози исполняет номер под названием «Танцующие стопы». Она сказала, что ввела пару вариаций, и хотела услышать моё мнение. К тому времени я стал своего рода «экспертом» в этих вопросах. Я смотрел критически, но всё, что я видел — это изгибы тела, которые так и манили обнять её прямо на месте. Но мать постоянно сновала туда-сюда, и нам приходилось ловить романтические мгновения в самые неподходящие моменты — например, пока мать ходила за водой. Мы точно знали, сколько времени её не будет, и использовали каждую секунду. Это было утомительно, но в новинку, и помогало забыть о бедах. Всякий раз, когда я смотрел на её покачивающийся стан, если рядом никого не было, я постоянно прерывал выступление, хотя мне полагалось смотреть на неё как художественному критику. Она отталкивала меня со словами: «Да что на тебя нашло?». Она была преданной артисткой; её страсть к плотской любви находила своё место в жизни, но переставала быть главной одержимостью.
У меня еще оставалось немного денег в заначке, хотя я никому об этом не намекал. Через пару дней после визита Сета я снял всю сумму из банка. Не хотел, чтобы их арестовали. На это мы и жили. Моё дело в суде вел мелкий адвокатишко. Часть денег пришлось отдать ему на судебные издержки и прочее. Его контора ютилась на чердаке хлопковой лавки на Маркет-роуд — душное местечко с одной полкой книг, одним столом, одним стулом и одной скамьей для клиентов. Он выцепил меня в первый же день, когда я слонялся с ужасом в глазах, повинуясь первой повестке. Он втерся ко мне в доверие, пока я ждал в коридоре. Спросил:
— Ты Сета-то правда бил? Скажи мне как на духу.
— Нет, сэр. Это ложь.
— Видимо, хотят приплести уголовный мотив, чтобы ускорить процедуру. Сначала оспорим это, а потом займемся гражданским иском; времени у нас вагон. Не переживай. Я всё улажу. Сколько денег в кармане?
— Всего пять рупий.
— Давай сюда.
Скажи я «две», он, верно, и тем бы довольствовался. Он прикарманил деньги, подсунул мне бумагу на подпись и сказал:
— Вот и ладно. Это отлично улаживает твои дела.
В суде меня поставили за загородку, пока судья разглядывал меня. Сет был там со своим блокнотом, и при нем, конечно, был адвокат; мы сверлили друг друга взглядами. Его адвокат что-то сказал; мой пятирупиевый адвокат тоже что-то пробормотал, жестикулируя в мою сторону; затем судебный служитель похлопал меня по спине и велел уходить. Адвокат кивнул мне. Всё закончилось прежде, чем я успел хоть что-то понять. Мы встретились снаружи.
— Удалось добиться отсрочки. О следующей дате сообщу позже. Заходи ко мне в контору, над хлопковым складом — поднимайся по лестнице в переулке.
И он исчез. Если это все хлопоты, что меня ждут, то я решил, что справлюсь играючи. Я в надежных руках.
Вернувшись, я сказал матери:
— Не о чем беспокоиться, мама; всё идет как по маслу.
— Он может выкинуть нас из этого дома. Куда ты тогда пойдешь?
— Ой, до этого еще далеко. Не забивай себе голову чепухой! — воскликнул я.
Она в отчаянии махнула рукой:
— Не знаю, что с тобой творится. Ты теперь ни к чему серьезно не относишься.
— Это потому, что я знаю, о чем стоит беспокоиться, а о чем — нет, — величественно изрек я.
В те дни наши домашние споры велись прямо при Рози. Тайны были ни к чему — мы к ней привыкли. Рози вела себя так, будто не слышит домашних дрязг. Она пристально смотрела в пол или в страницы книги (единственное, что мне удалось спасти из нашей лавки) и уходила в дальний угол зала, чтобы не подслушивать. Даже оставаясь со мной наедине, она не ставила меня в неловкое положение вопросами о наших делах.
Мать, как мне казалось, смирилась с моим образом жизни неисправимого бездельника. Но у неё был свой план, как прижать меня к ногтю. Однажды утром, когда я с глубочайшим вниманием наблюдал за движениями ног Рози, к нам, как гром среди ясного неба, нагрянул дядя. Это был старший брат матери, энергичный землевладелец из её родной деревни, который унаследовал дом её родителей и был своего рода генеральным советником и распорядителем всех наших семейных дел. Свадьбы, финансы, похороны, тяжбы — по любому поводу с ним советовались все члены семьи: моя мать и три её сестры, разбросанные по всему округу. Он редко покидал деревню, руководя всеми из своего далека с помощью писем. Я знал, что мать поддерживает с ним связь — одна открытка в месяц, исписанная мелким почерком, дарила ей мир и счастье на целые недели, и она без конца об этом твердила. Именно на его дочери она хотела меня женить — этот план, к счастью, отошел на задний план в свете недавних событий.
И вот вошел сам хозяин положения. Остановившись в дверях, он громогласно пробасил:
— Сестра!
Я вскочил и подбежал к двери. Мать поспешила из кухни. Рози прервала репетицию. Это был человек шести футов ростом, почерневший от солнца после трудов на полях; на макушке у него был завязан маленький пучок волос. Одет он был в рубаху и накидку, дхоти его было коричневым, а не белым, как у горожан. В руках он держал джутовую сумку (с зеленым принтом Махатмы Ганди) и небольшой сундучок. Он прошел прямиком на кухню, вынул из сумки огурец, несколько лаймов, бананов и зелени, приговаривая:
— Это сестре, в наших садах выросло.
Он сложил дары на пол и дал несколько наставлений, как их готовить. Мать была вне себя от радости.
— Погоди, я сейчас кофе принесу, — сказала она.
Он стоял и рассказывал, как доехал на автобусе, чем занимался, когда получил письмо матери, и всё в таком духе. Для меня стало сюрпризом, что она написала ему и попросила приехать. Мне она ни словом не обмолвилась.
— Ты не говорила, что написала дяде! — заметил я.
— А с чего бы ей тебе говорить? — отрезал дядя. — Ты что ей, хозяин?
Я понял, что он ищет повода для ссоры. Он понизил голос до шепота, притянул меня к себе за воротник рубашки и спросил:
— Что это за слухи о тебе ходят? Очень «достойный» путь ты выбрал, парень. Любой бы тобой «гордился»!
Я вырвался и нахмурился. Он продолжал:
— Что на тебя нашло? Возомнил себя большим человеком? Меня таким прощелыгам, как ты, не напугать. Знаешь, что мы делаем с норовистыми бычками? Кастрируем. Вот и с тобой так поступим, если не будешь вести себя как следует.
Мать продолжала следить за закипающей водой, будто и не замечая того, что происходит между нами. Я-то думал, она бросится мне на выручку, но она, казалось, наслаждалась моим безвыходным положением, которое сама же и подстроила. Я чувствовал себя сбитым с толку и злым. Я вышел из комнаты. Этот человек нападает на меня в моем собственном доме спустя пять минут после приезда! Гнев душил меня. Уходя, я слышал, как мать что-то шепчет ему. Я догадывался, о чем речь. Я вернулся на свою циновку, изрядно потрясенный.
Рози стояла там же, где я её оставил: чуть выставив бедро и упершись рукой в бок. Она была похожа на одну из тех каменных фигур, что высечены на храмовых колоннах. Вид её наполнил меня внезапной ностальгией по тем дням, когда я водил людей по старым храмам; я вздохнул по тому разнообразию жизни, контактов и впечатлений, что были у меня раньше. Рози выглядела немного напуганной.
— Кто это? — тихо спросила она.
— Не обращай внимания. Он, должно быть, сумасшедший. Тебе не о чем беспокоиться.
Этого ей было достаточно. Моего руководства ей хватало. Она принимала его с абсолютно безоговорочной верой и полностью игнорировала всё остальное. Это придало мне колоссальную уверенность в себе, я словно вырос в собственных глазах. Я сказал ей:
— Тебе не нужно прекращать танец. Продолжай.
— Но… но… — она указала на дядю.
— Забудь о его существовании, — отрезал я. Я был настроен крайне вызывающе, хотя внутри всё еще трепетал при мысли о том, что может сказать дядя. (В детстве дядю всегда звали, чтобы припугнуть меня). — Это мой дом. Я здесь делаю что хочу. Кому я не нравлюсь — могут не приходить; вот и всё. — Я выдавил слабый смешок.
Какой толк был изливать все эти пафосные речи перед девушкой? Она возобновила песню и танец, а я сел наблюдать за ней с удвоенным вниманием, будто её учитель. Я заметил, как дядя выглядывает из кухни, и потому стал вести себя еще более «наставнически». Я отдавал Рози команды и указания. Дядя наблюдал за моими выходками из кухни. Рози продолжала репетицию, словно находилась в своей частной студии. Вскоре дядя подошел поближе, его глаза выпучились от презрения и цинизма. Я полностью его игнорировал. Понаблюдав мгновение, он громко выдал:
— Хм! Так вот чем ты так занят! Хм! Хм! Никогда не думал, что в нашей семье кто-то станет прислужником у плясуньи!
Я промолчал, собираясь с духом и решимостью для ответного удара. Он принял моё молчание за страх и выдал еще один залп:
— Дух твоего отца порадовался бы, увидев тебя сейчас — в буквальном смысле ползающим в ногах у танцовщицы.
Он явно пытался меня спровоцировать. Я обернулся и сказал:
— Если ты пришел повидаться с сестрой, то шел бы лучше к ней и сидел там. Зачем ты пришел туда, где я?
— Ага! — вскричал он, довольный. — Приятно видеть в тебе хоть какую-то искру. Есть еще надежда, хотя не стоило бы первым делом испытывать её на собственном дяде. Разве я не упоминал минуту назад, что мы делаем с норовистыми бычками? — Он присел на корточки, прихлебывая кофе.
— Не будьте вульгарны, — сказал я. — В вашем-то возрасте!
— Эй, девка! — крикнул он Рози, обращаясь к ней в единственном числе или даже как-то более уничижительно. — А ну прекращай музыку и все эти ужимки и слушай меня. Ты из нашей семьи? — Он ждал ответа. Она замерла и просто уставилась на него. Он продолжал: — Ты не из нашей семьи. Ты из нашего клана? — Снова пауза, и сам же ответил: — Нет. Из нашей касты? Нет. Из нашего сословия? Нет. Мы тебя знаем? Нет. Ты принадлежишь этому дому? Нет. В таком случае, что ты здесь делаешь? В конце концов, ты танцовщица. Мы таких в свои семьи не принимаем. Понятно? Ты вроде девушка неглупая, рассудительная. Негоже заходить в такой дом и оставаться здесь. Тебя кто-то звал? Нет. Даже если тебя позвали, ты должна оставаться там, где тебе место, и не засиживаться. Ты не можешь вот так жить в нашем доме. Это очень неудобно. Нечего совращать молодых дураков, бросив мужа. Ты меня понимаешь? — Под этим натиском она осела, закрыв лицо руками. Дядя, очевидно, был удовлетворен успехом и продолжал гнуть свою линию: — Вот не надо притворяться и плакать. Ты должна понять, почему мы это говорим. Ты должна убраться отсюда следующим же поездом. Обещай, что уедешь. Мы дадим тебе денег на билет.
Тут она громко разрыдалась. Это вконец меня взбесило. Я бросился на дядю и выбил чашку у него из рук, крича:
— Вон из этого дома!
Он поднялся со словами:
— Ты мне велишь убираться? До этого дошло? Кто ты такой, щенок, чтобы гнать меня? Это я тебя заставлю убраться. Это дом моей сестры. Иди вон, если хочешь забавляться с плясуньями…
Из кухни с плачем выбежала мать. Она набросилась на рыдающую Рози:
— Ну что, довольна своим делом, дьяволица, ведьма! Откуда ты только свалилась на наши головы? Всё было так хорошо и тихо, пока ты не пришла; вползла, как гадюка. Тьфу! Никогда не видела, чтобы кто-то так губил молодого дурака! Каким славным мальчиком он был! Стоило ему на тебя взглянуть — и пропал. В тот самый день, когда я услышала от него про «женщину-змею», сердце моё екнуло. Я знала, что добром это не кончится. — Я не перебивал мать, давая ей выговорить всё, что копилось неделями. Затем она перечислила все мои проступки, вплоть до последнего похода в суд, и то, как я потеряю даже этот дом, с таким трудом построенный моим отцом.
Девушка подняла залитое слезами лицо и проговорила сквозь рыдания:
— Я уеду, мама. Не говорите так сурово. Вы были так добры ко мне всё это время.
Тут вмешался дядя:
— Это твоя ошибка, сестра. Девка в чем-то права. С чего бы тебе быть к ней доброй? Нужно было с самого начала сказать ей, что к чему.
Я казался бессильным утихомирить этого человека или прогнать его. Он говорил что хотел и сидел где хотел. Не было иного способа спасти бедную Рози, кроме как вытолкать его взашей, но он мог уложить меня на лопатки одним ударом. Я был потрясен тем, как переменилась натура моей матери, едва она получила поддержку в лице брата. Я подошел к Рози, обнял её к ужасу обоих (дядя вскричал: «Парень совсем стыд потерял!»), и прошептал ей:
— Пропусти всё мимо ушей. Пусть говорят что хотят. Пусть выдохнутся. Но ты никуда не уедешь. Я буду здесь, и ты будешь здесь. А кому не нравится — воля ваша, можете уходить.
Так они продолжали еще какое-то время, а когда аргументы иссякли, удалились в кухню. Я больше не проронил ни слова. Я познал великий секрет — умение закрывать уши, и был рад, что Рози тоже проходит через это испытание, полностью полагаясь на мою поддержку. Она подняла голову и сидела, холодно наблюдая за происходящим в доме. Когда еда была готова, мать позвала меня обедать. Я позаботился о том, чтобы Рози тоже покормили. Мать не звала нас, пока не накормила дядю теми овощами, что он принес и велел приготовить по своему вкусу. Поев, он перебрался на веранду, расстелил накидку, уселся жевать пан, а затем улегся на прохладный пол спать. Я с облегчением услышал его храп. Затишье после бури было полным. Мать подавала нам еду, не глядя на нас. В доме воцарилось великое молчание. Оно длилось до половины четвертого дня.
Дядя возобновил атаку, зайдя в дом и объявив во всеуслышание:
— Час до поезда. Пассажирка готова? — Он посмотрел на Рози, сидевшую под окном за книгой. Она подняла встревоженный взгляд. Я не отходил от неё весь день. Что бы ни говорили люди, я хотел быть рядом и поддерживать её. Пока дядя оставался в городе, нельзя было терять бдительность. Я бы всё отдал, чтобы узнать, когда он уедет. Но он был человеком независимых взглядов, и моё искреннее желание проводить его на него не действовало.
Рози вскинула глаза, испуганно. Я поднял руку, ободряя её. Мать вышла из своего угла и, посмотрев на Рози почти ласково, сказала:
— Ну что ж, молодая женщина, было приятно принимать тебя, но знаешь, пора и честь знать. — Теперь она сменила тактику: прикидывалась доброй, делая вид, будто Рози уже согласилась уехать. — Рози, девочка, поезд в четыре тридцать. Ты собрала вещи? Твоя одежда тут повсюду разбросана.
Рози несчастно захлопала глазами. Она не знала, что ответить. Я вмешался:
— Мама, она никуда не едет.
Мать воззвала ко мне:
— Раджу, имей совесть. Она чужая жена. Она должна вернуться к мужу.
В её словах была такая спокойная логика, что мне оставалось лишь тупо повторять:
— Она никуда не может поехать, мама. Ей придется остаться здесь.
И тут мать выложила свой козырь:
— Если она не уедет, то из дома уйду я.
Дядя добавил:
— Ты что, думал, она беспомощна и зависит только от тебя? — Он ударил себя в грудь и вскричал: — Пока я дышу, я никогда не брошу сестру в беде!
Я обратился к матери:
— Тебе не нужно уходить, мама.
— Тогда выкини чемодан этой девки и подтолкни её в сторону вокзала — и тогда твоя мать останется. За кого ты её принимаешь? Думаешь, она из тех, кто будет водиться со всякими плясуньями…
— Замолчи, дядя! — сказал я, сам опешив от собственной дерзости. Я боялся, что он снова начнет грозить мне участью строптивых быков. К счастью, он лишь бросил: — Кто ты такой, щенок, чтобы указывать мне, когда молчать, а когда говорить? Думаешь, я тебя замечаю? Ты выставишь эту… эту… вон или нет? Вот и всё, что мы хотим знать.
— Нет, она не уедет, — очень спокойно сказал я.
Он тяжело вздохнул, свирепо глянул на девушку и посмотрел на мать.
— Ну что ж, сестра, тогда собирай вещи. Поедем вечерним автобусом.
Мать ответила:
— Хорошо. Я мигом соберусь.
— Не уходи, мама, — молил я.
— Посмотри на упрямство этой девицы. Она за всем этим так спокойно наблюдает, — заметил дядя.
Рози взмолилась:
— Мама, не уходите.
— Ого! — хмыкнул дядя. — Она уже додумалась называть тебя матерью. Скоро и меня дядей величать станет, я полагаю. — Он обернулся ко мне с ужасающим оскалом: — Твоей матери вообще-то не обязательно уходить. Этот дом принадлежит ей пожизненно. Будь у меня её согласие, я бы тебе сегодня показал пару трюков. Она бы осталась здесь до конца. Мой зять не был дураком. Он сделал тебя хозяином лишь половины дома… — Внезапно он пустился в юридические тонкости, вытекающие из отцовского завещания, и описывал, как бы он разрулил ситуацию, будь он на месте матери, как бы он оспаривал каждый дюйм земли и довел бы дело до Верховного суда, и как бы он показал всему миру, что делать с бездельниками, которые не уважают семейные традиции, но при этом пытаются проматывать честно нажитое предками добро. Мне стало легче, пока он краснобайствовал о законах — это помогало ему на время забыть о Рози. Как истинный землевладелец, он находил тяжбы захватывающей темой. Но чары рассеялись, когда вошла мать со словами: «Я готова». Она прихватила кое-какую одежду. Её огромный стальной сундук, десятилетиями не сдвигавшийся с места в углу, был упакован и готов к выносу. В руках у неё была корзина с ручкой, куда она набросала медную и латунную посуду. Дядя провозгласил:
— Эти вещи принадлежат нашему дому, их дал мой отец, когда эта девочка, моя дорогая сестра, выходила замуж и собиралась строить свою семью. Это наш подарок ей, так что нечего так на них пялиться.
Я отвел взгляд:
— Она может забирать что угодно. Никто и слова не скажет.
— Ага, ты этим гордишься? — съязвил он. — Большую щедрость проявляешь к матери, а?
Никогда в жизни я не видел его таким неприятным. В детстве мы его панически боялись, но это был первый раз, когда я столько времени общался с ним как взрослый. Мать выглядела скорее опечаленной, чем сердитой, и, казалось, была почти готова прийти мне на помощь. Она резко оборвала его, сказав с необычайной заботой в голосе:
— Мне больше ничего не нужно. Этого хватит. — Она взяла несколько молитвенников, которые читала каждый божий день перед обедом, сидя в медитации перед ликами богов. Годами я видел её в один и тот же час с закрытыми глазами перед нишей в стене, и теперь меня наполнила грусть от мысли, что я её там больше не увижу. Я ходил за ней по дому, пока она собирала вещи. Дядя, словно присматривая за мной, следовал по пятам. Видимо, боялся, что я уговорю мать остаться.
Несмотря на его надзор, я спросил:
— Мама, когда ты вернешься?
Она помедлила с ответом и наконец сказала:
— Посмотрим… когда-нибудь.
— Как только получит телеграмму, что путь свободен, — вставил дядя и добавил: — Мы не из тех, кто бросает своих сестер, помни это. Тот дом в деревне всегда ждет её; ей не придется ни у кого милости просить. Наш дом принадлежит сестре так же, как и нам, — добавил он хвастливо.
— Не забывай зажигать лампады в нише богов, — сказала мать, спускаясь по ступеням. — Береги здоровье.
Дядя нес сундуки, она — корзину. Вскоре они дошли до конца улицы и свернули за угол. Я стоял на пороге и смотрел им вслед. Рядом стояла Рози. Я боялся обернуться и взглянуть на неё, потому что плакал.
Мы зажили как семейная пара. Рози готовила еду и присматривала за домом. Я редко выходил, разве что за покупками. Целыми днями она танцевала и пела. Я без конца занимался с ней любовью, погруженный во всепоглощающий романтизм, пока не осознал, что она начинает от всего этого уставать. Прошло несколько месяцев, прежде чем она спросила:
— Какие у нас планы?
— Планы? — переспросил спящий, пробуждаясь. — Какие планы?
Она улыбнулась:
— Вот ты всегда так — вечно валяешься на циновке, смотришь на меня или тискаешь в объятиях. Я уже достаточно натренировалась — могу выдержать четырехчасовое шоу, хотя с аккомпанементом было бы куда лучше…
— Я здесь, я тебе аккомпанирую и отбиваю такт. Какое еще сопровождение тебе нужно?
— Мне нужен полноценный оркестр. Мы и так слишком долго просидели в четырех стенах, — сказала она. Я увидел, что она настроена серьезно, и у меня не хватило духу больше отшучиваться. Я ответил: — Я тоже об этом думаю. Скоро мы должны что-то предпринять.
— «Рози» — глупое имя, — сказал я через два дня напряженных раздумий. — Беда в том, что твои родные хоть и потомственные танцоры, но не знали, как тебя назвать. Для публики имя нужно сменить. Как тебе Мина Кумари?
Она покачала головой:
— Не лучше. Не вижу причин менять имя.
— Ты не понимаешь, дорогая. Это имя несерьезное, нескладное. Если ты выйдешь с ним к людям, они подумают, что это какая-то ярмарочная девка с дешевыми фокусами. Классическая танцовщица должна зваться как-то поэтично и притягательно.
Она поняла, что в моих словах есть смысл, взяла блокнот с карандашом и стала записывать все имена, что приходили в голову. Я добавлял свои. Мы проверяли, как они звучат и как смотрятся на бумаге. Лист за листом заполнялись и отправлялись в корзину. Это превратилось в своего рода игру. Мы, казалось, забыли о деле, увлекшись забавой. В каждом имени было что-то нелепое, комичное или вызывающее неуместные ассоциации. Глубокой ночью она села в постели и спросила:
— А как насчет…?
— Это имя жены царя демонов — люди испугаются, — ответил я. В конце концов, после четырех дней мучительных раздумий и отсеивания вариантов (труд, который дарил нам чувство причастности к профессиональному долгу), мы остановились на «Налини». Имя значимое, поэтичное, универсальное — и при этом короткое и запоминающееся.
С обретением нового имени в жизни Рози наступил новый этап. Под этим именем сама Рози и все её прежние страдания были скрыты от посторонних глаз. Я был единственным, кто знал её как Рози и называл её так. Для остального мира она стала Налини. Я зашевелился, стал выходить в город и знакомиться с людьми. Я посещал собрания различных групп — в университете, ратуше, клубе — и выжидал удобного случая. Когда у студентов Миссии Альберта намечался ежегодный вечер, я вклинился в их дела через тонкую ниточку — клерка в Союзе, который когда-то учился со мной в той самой старой школе на веранде. Я предложил: «Почему бы не устроить танцевальный вечер вместо обычной шекспировской трагедии?». Я с таким жаром рассуждал о возрождении искусства в Индии, что они не смогли просто отмахнуться и вынуждены были слушать. Бог знает, откуда во мне взялось это красноречие. Я прочитал целую лекцию о важности нашей культуры и месте танца в ней, так что им оставалось только согласиться. Кто-то усомнился, подойдет ли классический танец для студенческого собрания. Я доказал, что классику можно воспринимать как легчайшее из развлечений, учитывая её многогранность. Я был человеком с миссией. Для этой роли я оделся скромно и чинно: шелковая рубаха грубого прядения, накидка и домотканое дхоти. Я надел очки без оправы — подарок Марко при одной из первых встреч. Надел наручные часы. Всё это, по моему мнению, придавало такой вес моим словам, что им приходилось слушать меня с почтением. Я и сам чувствовал себя другим человеком; я перестал быть старым Железнодорожным Раджу и искренне желал, чтобы и я мог, подобно Рози, похоронить себя под новым именем. К счастью, это было не столь важно. Никто не интересовался моими делами так, как в привокзальном поселке, а если кто и знал, то у них были дела поважнее, чем помнить о моей карьере и её взлетах и падениях. Я и не подозревал, что могу так бегло рассуждать о вопросах культуры. Я нахватался терминов у Рози и пустил их в дело. Я описывал «Танцующие стопы», объясняя значение каждого движения слово за словом, и почти сам исполнял танец. Они смотрели на меня, разинув рты. Я подбросил комитету наживку: если хотят, могут пойти со мной и посмотреть «пробник» шоу. Они с энтузиазмом согласились. Я представил её как кузину, которая приехала погостить и знаменита в своих краях.
На следующее утро Рози прибралась в зале так, что он выглядел вполне сносно. Она украсила комнату цветами огненного дерева. Поставила букет в бронзовый стакан в углу — это придало нашему скромному жилищу какое-то подобие красоты. Она также сдвинула наши постельные скатки, ящики, табуретки и прочую рухлядь в самый дальний угол, набросила на эту кучу дхоти и хитро прикрыла полосатым ковром, вытащенным из-под кровати. Вид получился загадочный. Она вытряхнула старую циновку и свернула её так, чтобы прорехи были не видны. Ей удалось приготовить чашки горячего ароматного кофе. Всё это было отличной подготовкой, призванной завоевать расположение публики. Трое мужчин постучали в дверь. Когда я открыл, они стояли на пороге. Рози повесила на кухонную дверь цветастую простыню и пряталась за ней. Я впустил их со словами: «О, вы пришли!», будто и не ждал вовсе. Почему-то я решил, что лучше придать встрече непринужденный вид. Они глуповато ухмылялись, понимая, что пришли по приятному делу — поглядеть на возможную красавицу.
Я усадил их на циновку, минуту поговорил о мировой политике и сказал:
— У вас найдется немного времени, полагаю? Я спрошу кузину, свободна ли она.
Я прошел за занавеску — она стояла там. Я осклабился и подмигнул ей. Она замерла и улыбнулась в ответ. Нам обоим нравилась эта режиссура; мы чувствовали, что шоу уже началось. Она завязала волосы в узел, украсила лоб киноварным пятнышком, слегка припудрилась и надела синее хлопковое сари — эффект простоты, достигнутый долгой подготовкой. После пяти минут молчаливого ожидания я кивнул, и она вышла за мной.
Секретарь и казначей так и замерли. Я сказал:
— Это мои друзья. Присаживайтесь. — Она улыбнулась и устроилась на маленькой циновке — скромно, поодаль. В тот миг я понял: её улыбка — это «сезам, откройся» в её будущее. На мгновение повисла неловкая пауза, а затем я произнес: — Это мои друзья. У них в студенческом союзе намечается концерт, и они гадали, не согласитесь ли вы выступить.
Она спросила: «Концерт? А какие еще номера в программе?» — и свысока нахмурила бровь.
Они виновато ответили: «Ну, несколько номеров с переодеванием, пародии и всё такое».
Она возразила: «Как же моя программа в это впишется? Сколько времени вы хотите мне дать?». Она прямо-таки брала их программу под свой контроль.
Они, в полном замешательстве, пролепетали: «Час, полтора — сколько пожелаете».
И тут она прочитала им целую проповедь: «Понимаете, танцевальная программа — это не балаган, она требует времени, чтобы выстроиться. Это нечто, что должно развиваться и в исполнителе, и в зрителе по ходу действия».
Они были полностью согласны с её словами. Я вмешался:
— Главное, зачем они пришли сейчас — это увидеть вас и хоть крупицу вашего искусства, которую вы могли бы им показать. Не откажете нам в любезности?
Она скорчила гримасу, поворчала, выказала сомнение и ничего не ответила.
— Ну же? Они ждут вашего ответа. Люди занятые.
— О, нет-нет. Не нужно торопить леди. Мы подождем.
— Как же… как же это устроить сейчас… без аккомпанемента… я никогда не любила без сопровождения… — заговорила она, и я вставил: — О, это ведь не полноценное выступление. Так, немного… Когда будет большой концерт, будет и оркестр. В конце концов, вы же главный номер программы.
Я принялся её умасливать, и те двое радостно ко мне присоединились. Наконец Рози с напускной неохотой согласилась: «Раз вы так настаиваете, я не могу отказать. Но не вините меня, если выйдет плохо». Она снова ушла за занавеску и вернулась с подносом кофе. Из вежливости господа запричитали: «Зачем же беспокоиться насчет кофе?», но я настоял, чтобы они приняли угощение.
Пока они прихлебывали кофе, Рози начала танец под песню, которую сама негромко напевала. Я осмелел и стал прихлопывать в такт, словно великий знаток. Они смотрели как завороженные. Внезапно она прервалась, вытерла пот со лба, глубоко вздохнула и, прежде чем продолжить, сказала мне:
— Не стучи, ты меня сбиваешь.
— Хорошо, — ответил я, неловко ухмыляясь и стараясь не выглядеть обиженным. Я шепнул им: — О, она такая педантка, знаете ли. — Они закивали.
Она закончила номер и спросила:
— Продолжать? Станцевать «Танцующие стопы»?
— Да-да! — вскричал я, довольный тем, что со мной советуются. — Танцуй. Им понравится.
Когда наваждение спало, один из них произнес:
— Должен признаться, я никогда не жаловал Бхаратанатьям, но смотреть на эту леди — само по себе образование. Теперь я понимаю, почему люди приходят в такой восторг.
Другой добавил:
— Единственное, чего я боюсь — что она окажется слишком хороша для нашего мероприятия. Но это неважно. Я сокращу остальные номера, чтобы дать ей столько времени, сколько она захочет.
— Мы должны сделать своей миссией воспитание вкуса публики, — поучительно заметил я. — Нельзя подстраиваться под плебейские вкусы. Нужно возвышать их, давая только лучшее.
— Я думаю, до антракта у нас будет всякая мишура и чепуха. А после антракта эта леди может занять всё отделение.
Я взглянул на неё на секунду, словно ожидая одобрения, и сказал:
— Она, конечно, будет рада вам помочь. Но вы должны обеспечить барабанщика и аккомпаниаторов.
Так Рози наконец получила музыкантов, о которых просила всё это время.
Добавить комментарий