Девятнадцатый день девятого лунного месяца четвертого года эры Цяньюань, застава Динъян.
В девятом месяце на севере уже веяло зимой, в воздухе кружились ледяные кристаллы инея, принося с собой бодрящую прохладу. Перед заставой Динъян, под палящими лучами солнца, Сяо Цзюэ в золотом венце и золотых доспехах выглядел ослепительно и величественно. В приподнятом настроении он произнес, обращаясь к едущей рядом Цинь Чангэ:
— Когда-то давно я едва не расстался здесь с жизнью, и именно ты спасла меня… Ты помнишь?
Цинь Чангэ с улыбкой кивнула. Её взгляд, устремленный вдаль, пронзил слои облаков, и там, где заканчивались туманы, в картинах дыма и огня, в которых когда-то слились кровь и пламя, она увидела ту юную девушку. Та, что была чиста и прекрасна, с легкой улыбкой обернулась из глубин памяти и одарила её лучезарной улыбкой.
В этой улыбке прошлое расцветало, подобно цветам туми, поднимаясь из бесконечного времени и вновь опадая. Эти движения — расцвета и увядания — были зрелыми и элегантными, точно путь её нынешнего, повторно обретенного существования.
Сяо Цзюэ пристально смотрел на неё, полный глубоких чувств. Существует ли еще то дерево, что спасло ему жизнь? Можно ли еще найти следы крови в том дупле? И если ветер проходит сквозь отверстия от стрел, пронзивших ствол, поет ли он свою печальную песнь?
Ему тоже хотелось выхватить меч и, среди ветров и инея чужой страны, воспеть оду своему честолюбию и бесконечной нежности, поделившись ею с любимой женщиной.
Его песня читалась в глазах — ярких, как снег, чистых, как лед. Никакие ветры и пески десяти тысяч ли не могли стереть сияние, затаенное в глубине его души, те чувства, что жгли подобно огню и никогда не угаснут.
Он улыбнулся, вытянул меч, и радужное лезвие устремилось в небо.
— Сегодня ночью мы возьмем Динъян!
Рев толпы был подобен приливу. Войско, поднимавшее облака пыли, закрывавшие солнце, с неудержимой, яростной силой обрушилось на и без того слабо обороняемые стены заставы. Не потребовалось даже тяжелых камнеметов. Когда закат еще не успел догореть, а вечерняя заря лишь начала окрашивать небо, на стенах Динъяна уже развевалось императорское знамя Западной Лян — золотой дракон на черном фоне.
Под знаменем мужчина с открытым взглядом, поглаживая шершавую кладку стены, с тоской произнес:
— Когда-то была другая стена, на которую мы опирались вдвоем… А под той стеной ты уступала мне свою чашку просяной каши… Чангэ, в этой жизни я больше никогда не ел пищи вкуснее той.
Положив ладонь на стену, Цинь Чангэ смотрела, как на горизонте заходит кровавое солнце. В горах поднялась тонкая дымка, отчего они стали казаться еще более сизыми. Она слегка улыбнулась и, не без ностальгии, ответила:
— Прошлое кажется лучше настоящего лишь потому, что в него нельзя вернуться.
Её взгляд скользнул далеко вниз, к подножию крепостных валов, к древнему дереву. Мужчина в красном одеянии, с лицом демонической красоты, улыбаясь, гладил ствол дерева, уже давно лишившийся своей кроны. Его движения были нежными, словно он боялся потревожить вечную память, застывшую в этом времени. Одну за другой он касался отметин, ставших словно окаменелыми следами от стрел.
Вспоминал ли он сам ту кровавую, страшную битву?
Под взором Цинь Чангэ он вдруг сделал бросающий жест — точно так же, как много лет назад, когда с черными прядями волос в зубах, с обнаженной саблей в руке, он мчался под кровавой луной и швырнул голову лже-правителя Вэй, подобно удару грома.
Взгляд Цинь Чангэ дрогнул, подобно водной глади, а вслед за этим обольстительный мужчина обернулся и внезапно улыбнулся ей, стоявшей на стене.
Сердце её вздрогнуло, но на лице не дрогнул ни один мускул. Цинь Чангэ ответила вежливой, сдержанной улыбкой — вежливой, но полной дистанции.
Отводя взгляд и отходя от парапета, она тихо проговорила:
— Путь впереди еще долог, а сердца людские непредсказуемы…
…Двадцать первый день девятого лунного месяца — Юйчэн пал.
Двадцать третий день — Вэйчэн пал.
Двадцать седьмой день — Ляньчэн пал.
Всего за десять дней армия Западной Лян, словно пожар, захватила пограничные города Северной Вэй. Их мощь была подобна огню, их спокойствие — подобно горе. Разъяренный стальной клин стремительно вонзился в самое сердце Северной Вэй.
Генералы Северной Вэй, преследуя собственные цели и надеясь сохранить силы, хранили молчание. Они словно не слышали приказов императорского двора о мобилизации. Наблюдая за молодым Богом Войны Западной Лян, который за годы своего правления не растерял ни капли былой отваги, волоча за спиной тяжелую, окровавленную саблю, они видели, как он медленно шествует по землям Северной Вэй, и везде, где он проходил, менялся облик гор и рек, а травы склонялись перед ним.
Наступил день, когда Император в черном, Ван в красном и благородный юный генерал подняли головы среди кровавого вихря и поняли, что подошли к самому большому городу, разделяющему пограничные земли и процветающее сердце Северной Вэй.
Важнейший город Северной Вэй — Дучэн.
Высокие, мощные ворота и чернеющие на стенах лучники показывали, что враг ждал их здесь уже давно и подготовился к решающей битве.
На землях Северной Вэй, наконец, возник город, подобный затаившемуся тигру, который с грозным оскалом раскрыл свою пасть навстречу армии Западной Лян.
Неудержимое наступление армии Западной Лян, сносившей всё на своем пути, наконец застопорилось у Дучэна. Шэнь Шао, самый свирепый генерал в подчинении Юй Цзыси, дважды пытался взять город штурмом, но безуспешно.
Еще до того, как основные силы Западной Лян приблизились к городу, Ли Дэнлун, оборонявший Дучэн, применил тактику «крепких стен и очищенных полей». Он приказал оставить внешние укрепления и сосредоточить вокруг Дучэна все окрестные гарнизоны и запасы продовольствия, чтобы направить все силы на защиту города.
Они покинули все второстепенные поселения, унося с собой всё, что можно было унести, а то, что забрать не удавалось, сжигали. Все колодцы вдоль пути были засыпаны.
Это создало для армии Западной Лян серьезные трудности. Поскольку они углубились в самое сердце Северной Вэй, линии снабжения растянулись до предела, а прокормить восьмисоттысячное войско — задача колоссальная. Поэтому Юй Цзыси, приходя в очередное селение, приказывал скашивать половину урожая местных жителей. Сначала он хотел забрать всё, но Сяо Цзюэ и Цинь Чангэ выступили против. Сяо Цзюэ считал, что это озлобит народ Вэй, что повредит продвижению армии, а Цинь Чангэ, чье сердце всегда было широко и не знало границ между государствами, рассуждала так: «Поднебесная рано или поздно станет землями Западной Лян, а значит, и жители Вэй скоро будут нашими подданными. Если слишком уж их притеснить, потом замучаемся задабривать». В итоге они сошлись на том, чтобы забирать лишь половину.
Но теперь, когда Дучэн применил тактику выжженной земли, под угрозой оказалось не только зерно, но и вода. А для восьмисоттысячной армии отсутствие воды было куда страшнее голода.
Комендант Дучэна Ли Дэнлун был двоюродным братом того самого невезучего Жань Миндао, нашедшего свою смерть у подножия гор Бие. Он занял бескомпромиссную позицию — похоже, он собрался мстить за кузена.
Даже незрелые всходы были скошены, земля была вычищена до последнего колоска. Под палящим осенним солнцем на сотни ли вокруг не осталось ни живой души, ни глотка воды. Плодовые деревья были вырублены, а те, что не удалось срубить — обобраны дочиста. Плоды, которые нельзя было унести, просто втоптали в грязь.
Земля, которая некогда славилась своим богатством и щедрым урожаем, превратилась в самую бесплодную и безмолвную пустошь.
— На сотни ли вокруг колодцы засыпаны, реки полны дохлых свиней, — Цинь Чангэ облизнула потрескавшиеся губы. Она с некоторой злобой посмотрела на ясное, слишком чистое небо последних дней, затем перевела взгляд на раздраженных солдат патруля и нахмурилась: — Два штурма — и оба неудачны. А теперь, когда у нас восемьсот тысяч человек и ни капли воды, дела наши совсем плохи.
Сяо Цзюэ с жалостью посмотрел на неё и тихо произнес:
— Ты ведь сутки не пила… Очень хочешь пить?
С выражением искреннего облегчения он, словно фокусник, извлек из рукава грушу. Улыбаясь с легким победным видом, он сказал:
— Я специально приберег её, не решился съесть. Она лучше всего утоляет жажду.
Цинь Чангэ оживилась:
— Откуда?
— Юй Цзыси прислал. На дереве в одной из деревень, слишком высоко, остался последний плод — не успели сорвать. — Сяо Цзюэ аккуратно протер её краем своего расшитого золотыми драконами рукава и поднес к губам Цинь Чангэ.
Цинь Чангэ приняла грушу, немного подумала и протянула её Чу Фэйхуаню, который молча изучал военные сводки.
Тот сразу покачал головой в знак отказа и, не говоря ни слова, развернул кресло, намереваясь уехать. Цинь Чангэ схватила его за руку:
— Фэйхуань, когда ты решил участвовать в походе, ты обещал мне беречь себя. Твое здоровье сейчас не то, что прежде, и ты не можешь сравниться с нами по силе. Ты должен поесть.
Сяо Цзюэ, которому больно было смотреть на потрескавшиеся губы Цинь Чангэ, тоже начал убеждать:
— Господин Чу, ешьте. Нам-то в любом случае легче…
Он знал, что Чу Фэйхуань горд и не любит обсуждать свое состояние. Фэйхуань остановился, не оборачиваясь, и холодно бросил:
— Мне не нужно.
Его отказ прозвучал как приговор. Сяо Цзюэ лишь криво усмехнулся. Цинь Чангэ посмотрела на спелую, ароматную грушу в своих руках, протянула её обратно Сяо Цзюэ и сказала:
— У тебя голос охрип, что ты меня уговариваешь? Ты говоришь в разы больше меня, дел у тебя невпроворот, тебе скоро идти на осмотр лагеря, поднимать боевой дух солдат. Как ты будешь кричать с сорванным горлом?
Сяо Цзюэ отступил на шаг, пытаясь прочистить горло, и засмеялся:
— Кто сказал, что я охрип? У меня голос полон сил, как никогда.
Хотя он изо всех сил старался говорить четко, всё равно был слышен свист — его связки были воспалены.
Цинь Чангэ молчала, глядя на грушу в своих руках. Она никак не могла скормить этот круглый, источающий аромат плод своим спутникам. Она горько усмехнулась и пробормотала:
— Это груша или бомба какая-то?
Взяв небольшой нож, она решила разрубить грушу на три части, чтобы раздать всем поровну, но Сяо Цзюэ снова отказался:
— Нет, не буду.
— Что ты творишь? — Цинь Чангэ вскинула брови, начиная сердиться. Выражение лица Сяо Цзюэ стало странным. Поколебавшись, он медленно произнес:
— Разрезать грушу (фэнь ли)… это звучит как «разлука» (фэнь ли). Мне кажется, это дурной знак… Давай не будем.
Опешив, Цинь Чангэ снова посмотрела на Чу Фэйхуаня. Тот опустил длинные ресницы, избегая зрительного контакта, но было очевидно, что он тоже не в восторге от этой идеи.
Сделав глубокий вдох, Цинь Чангэ пробормотала:
— Вот если бы Жун-эр был здесь, тогда всё было бы просто: груша досталась бы ему, и нам не пришлось бы так любезно предлагать её друг другу…
Баоцзы вернулся в столицу еще в тот момент, когда Сяо Цзюэ принимал клятву. Государство не может жить ни дня без правителя, а наследник — это тоже правитель. Пока наследный принц присматривает за государством, пусть ему всего пять лет, это всё равно что дать жителям Западной Лян успокоительное.
Сяо Цзюэ, разумеется, заранее распорядился, чтобы сановники ведали государственными делами, а юному наместнику нужно было лишь ежедневно восседать в императорском кабинете.
Теперь, без «пожирателя богов» Баоцзы, на поле боя в чужой стране обычная груша поставила в тупик Цинь Чангэ, которая всегда привыкла решать любые задачи играючи.
В конце концов, Цинь Чангэ беспомощно улыбнулась, нашла чашку и небольшой деревянный пестик для измельчения сока, тщательно растерла драгоценный плод, аккуратно разделила жидкость на три части и сказала:
— Вот, теперь это не груша, а фруктовый сок. Если не выпьете — я рассержусь.
Сяо Цзюэ взял свою порцию и принялся внимательно сравнивать её с той, что была у Цинь Чангэ. Она не сдержала улыбки:
— Чего смотришь? Я тебе не меньше налила.
— Я бы хотел, чтобы ты налила себе поменьше, — медленно улыбнулся Сяо Цзюэ. Цинь Чангэ замерла, осознав смысл его слов, и её сердце внезапно потеплело. Тут же она увидела, как Чу Фэйхуань пытается незаметно поставить свою чашку с остатками сока в угол палатки, и рявкнула:
— Если кто-то из вас сейчас же не выпьет, я вылью этот сок, и мы все благополучно умрем от жажды!
Сяо Цзюэ тут же залпом, как вино, осушил чашку, облизнул губы и рассмеялся:
— Пью, конечно пью! Не смотри так, я свою порцию тебе не отдам.
Рука Чу Фэйхуаня дрогнула, он медленно вернул чашку обратно, опустил голову и начал маленькими глотками допивать свой сок.
Цинь Чангэ рассеянно смотрела на дно чашки, где оставалась лишь капля прохладной жидкости. Совсем немного, на один глоток. А эти двое — один Император, другой — принц по происхождению, привыкшие к высшей роскоши и повидавшие несметные сокровища, сейчас делили этот глоток обычного сока так, будто это было величайшее чудо, способное воскрешать мертвых. Ей стало немного смешно, но под этой усмешкой скрывалась тихая грусть: «Беда познается в дружбе» — слова простые, но пока не пройдешь через трудности сам, не прочувствуешь этот момент теплого, сердечного молчания.
Когда сок был выпит, Сяо Цзюэ отставил чашку. Цинь Чангэ хлопнула в ладоши, Чу Фэйхуань поднял голову, и оба — Сяо Цзюэ и Цинь Чангэ — в один голос произнесли:
— Мы должны взять Дучэн сегодня ночью!
Чу Фэйхуань ничего не сказал, но его взгляд красноречиво подтвердил согласие.
— Нельзя дольше терпеть жажду. Известно ведь: без еды можно продержаться семь дней, а без воды — только три. Ли Дэнлун засел в своей берлоге, на бой не выходит, войск в Дучэне достаточно. Взять город штурмом не удастся, он готов заваливать бреши телами своих солдат, лишь бы потянуть время и дождаться, пока армия Западной Лян сама наполовину вымрет от жажды. — Сяо Цзюэ мрачно смотрел на серые стены Дучэна, которые солдаты лихорадочно утолщали.
Чу Фэйхуань тоже взглянул на город. Когда он повернулся и встретился взглядом с Цинь Чангэ, он нахмурился. Не успел он открыть рот, как она сама произнесла:
— У меня есть план.
Она хлопнула в ладоши:
— Дучэн — важный город Северной Вэй, в нем скрываются наши агенты из «Альянса Феникса», пусть они еще не пробились в высшие эшелоны власти. Я свяжусь с ними, устрою диверсию, и с помощью удара изнутри и снаружи мы возьмем город за день.
— Нет! — в один голос воскликнули Сяо Цзюэ и Чу Фэйхуань. Цинь Чангэ усмехнулась:
— Не будьте так категоричны. Фэйхуань, ты всё время изучал карту местности — на каком участке остановился твой взгляд? Сяо Цзюэ, ты ведь вызывал Шэнь Шао, какое задание ты ему дал? Уж не копать ли туннель?
— Это сделаю я, а не ты, — Сяо Цзюэ не стал отрицать. — Вероятно, господин Чу тоже заметил: в юго-восточном углу стен Дучэна есть роща. Из-за особенностей ландшафта кажется, что она далеко, но прямое расстояние не такое уж большое. Я уже приказал Шэнь Шао направить войска на подкоп. В восьмисоттысячной армии разве сложно выкопать туннель в пару ли? Но идти туда — смертельный риск. Чангэ, здесь есть мы, мужчины, неужели мы позволим тебе лезть в пекло? Ни за что, абсолютно исключено.
— Ну тогда иди сам, — ответ Цинь Чангэ заставил Сяо Цзюэ вытаращить глаза. Он был в шоке от того, что эта женщина на сей раз так легко согласилась. Но тут он услышал её вкрадчивый голос:
— Только вот… Ваше Величество, Фэйхуань… не кажется ли вам, что вы немного… клонитесь в сон?
— Ах… ты подсыпала что-то в грушевый сок… ну ты и женщина… — это были последние слова Сяо Цзюэ, прежде чем он провалился в забытье.
Чу Фэйхуань подпер голову рукой, его взгляд встретился со взглядом Цинь Чангэ, а затем он тихо вздохнул — в этом вздохе слышалась лишь покорность судьбе.
Цинь Чангэ посмотрела на обоих, закрывших глаза, и, стоя посреди палатки, неспешно усмехнулась:
— Не ожидали, да? Не ожидали, что я такая бессердечная? Даже в такой трогательный и нежный момент смогла вас перехитрить. Но я ни о чем не жалею. А-Цзюэ, Фэйхуань, кто еще, кроме нас самих, может знать друг друга так хорошо…
Она бережно уложила обоих, заботливо укрыла каждого одеялом и похлопала Сяо Цзюэ по щеке:
— Спи спокойно, А-Цзюэ. Ты в последнее время слишком устал. Хорошо выспись, а я скоро вернусь.
Затем она поправила одеяло Фэйхуаню и некоторое время молчала, после чего тихо добавила:
— Фэйхуань, я знаю, о чем ты думаешь… В любом случае, поверь мне, всё будет хорошо.
Облачившись в облегающий черный костюм и закрепив на поясе всё необходимое оружие и инструменты, Цинь Чангэ легким шагом покинула императорский шатер. Сверяясь с паролями, она без спешки покинула лагерь и направилась к лесополосе.
Не успела она отойти далеко, как из-за тополя внезапно вышел грациозный мужчина. Опершись на дерево и покусывая травинку, с игривым блеском в глазах и полуулыбкой на губах, он смерил Цинь Чангэ томным взглядом и поприветствовал:
— Доброе утро, генерал Чжао.
— Уже не раннее, — с искренней улыбкой ответила Цинь Чангэ, — уже почти сумерки. Ван пришел сюда, чтобы насладиться великолепным закатом на окраине Дучэна?
— Я пришел полюбоваться на воришку, который собирается натворить дел, — весело отозвался Юй Цзыси, — и посмотреть, насколько изящно он будет пролезать в дыру.
— Уж если говорить об изяществе движений в дырах, — серьезно ответила Цинь Чангэ, — то, думаю, никто не сравнится с вами, Ваше Высочество, Цзинъань-ван. Стоит мне только представить, как вы передо мной пролезаете в отверстие, как ваше тело изгибается, распространяя легкий аромат, как вы принимаете позу более соблазнительную, чем у любой первой куртизанки столичного дома свиданий, и с вашим непревзойденным очарованием, достойным титула главы «Культа Хризантем» — кровь во мне закипает от восторга!
Юй Цзыси моргнул и вдруг прыснул со смеху:
— Хорошо, очень хорошо! Ты и впрямь угадала, что я пойду с тобой. С умными людьми всегда интересно разговаривать. Но что такое «Культ Хризантем»?
— О, это долгий разговор, включающий в себя плагиат, трагические истории любви между людьми и демонами, нарциссизм, красоту нежных юношей и прочие модные страсти. Если я начну объяснять, боюсь, к утру мы встретим рассвет, — улыбнулась Цинь Чангэ. — Давайте лучше сначала залезем в дыру.
— О, — Юй Цзыси обернулся к замаскированному входу и, подумав, сказал: — После тебя.
Цинь Чангэ с тихой усмешкой протиснулась в туннель. Юй Цзыси последовал за ней. Туннель оказался достаточно просторным, чтобы продвигаться, слегка согнувшись. Сзади донесся размеренный голос Юй Цзыси:
— Моянь, ты очень быстро перебираешь ногами.
— Вор ведь, привычка такая — вечно куда-то пролезать.
— Моянь, откуда ты родом? Почему я иногда не понимаю, что ты говоришь?
— Ван, вы слишком чисты и невинны. А чистые люди нуждаются в защите, так что лучше вам оставаться в неведении.
— Моянь-Моянь, «встретил проблему — молчи» (моянь). Твое имя полно тайного смысла.
— Ван, Цзыси-Цзыси, «самолюбование» (цзы-си). Ваше имя еще более загадочно.
— …Моянь… почему Чу Фэйхуань оказался в лагере? Я помню, он был доверенным лицом Императрицы. Ты знаком с ним?
Цинь Чангэ слегка повернула голову. В темноте лисьи глаза её спутника сверкали, подобно драгоценным камням.
Цинь Чангэ беззвучно усмехнулась и спокойно ответила:
— Разумеется, с братом Чу я знаком. Однажды я встречался с Императрицей, получил от неё наставления, и она специально упомянула: если доведется встретить брата Чу, было бы неплохо подружиться. Мы с ним сошлись сразу. Брат Чу умен и тверд духом, и, несмотря на недуг, его воля непоколебима. Я восхищаюсь им.
— Редко услышишь от тебя что-то серьезное, — рассмеялся Юй Цзыси. — Я тоже знаком с ним. После того как с Императрицей случилась беда, он пропал на три года. Когда он объявился снова, даже я не сразу его узнал. Ах да… помнится, после тех трех лет, когда мы встретились, он украл у меня одну вещь, и я приказал своим людям поколотить его.
Он наклонил голову, с улыбкой глядя на Цинь Чангэ. Она не собиралась попадаться в его ловушку и изумленно воскликнула:
— Неужели? Быть того не может! Слышал, что брата Чу однажды оболгали, и он оказался в трудном положении, но с его характером — как он мог пойти на воровство? Ван, вы, должно быть, ошиблись?
Юй Цзыси беззвучно усмехнулся и вдруг произнес:
— Гм… возможно, я и ошибся. В этом мире всё так переплетено: правда и ложь, добро и зло. Разве разберешься?
— Ван, вы человек проницательный и всегда во всем разбираетесь, если только сами того пожелаете, — Цинь Чангэ указала рукой на тусклый свет впереди. — Мы пришли.
Её рука уперлась в дощатый щит, прикрывавший выход из туннеля. Она улыбнулась Юй Цзыси:
— Ван, как думаете, где мы сейчас окажемся?
Юй Цзыси немедленно ответил:
— Там, где много людей и шумно.
— Почему?
— Туннель проходит ближе всего к западной части города, а запад — это место, где вперемешку живут представители всех слоев общества, там нет тихих уголков.
— «Истинный отшельник скрывается среди людей», — усмехнулась Цинь Чангэ и, сделав приглашающий жест, добавила: — Цзинъань-ван, позвольте этому ничтожному чиновнику сопровождать вас с личной инспекцией борделя в чужой стране.
Она улыбнулась — вежливо, но с хитрецой:
— Прошу, пройдите первым.
В этом мире, даже если он полон страданий, войн и убийств, всегда найдутся места, где можно утонуть в ночных песнях и пьяном забвении.
Особенно в военное время: чем напряженнее атмосфера, чем хуже условия, тем больше людей, доведенных до грани этим смертельным давлением, бегут к белоснежным рукам и нежным губам красавиц, чтобы найти хоть какой-то выход для своей души.
Бордель под названием «Приют для гостей» звучал почти как имя приличного ресторана. Все содержатели-мужчины здесь были как на подбор — видные собой, а при необходимости и сами могли вступить в игру в роли наложников.
К полуночи под всеми деревянными галереями борделя зажглись фонари, защищенные от ветра. Свет их, яркий и вызывающе-красный, падал на много метров вокруг, освещая дерево в центре двора, ствол которого с трудом могли бы обхватить двое.
Хлюп! Ряд бумажных раздвижных дверей распахнулся, и шум толпы, подобно волне, выплеснулся наружу. Один из посетителей, перебравший с алкоголем, громко хохотал, пошатываясь, и переступил порог.
Кто-то позади со смешком подначил его:
— Старина Ань, говорят, в этом дворе живет прекрасная женщина-призрак. Когда пойдешь справлять нужду, не забудь прихватить одну нам, братьям, на пробу!
— Легко, договорились! — Старина Ань, захлебываясь слюной, обернулся и махнул рукой. — Обязательно принесу, обязательно!
Под дружный хохот он, пошатываясь, добрел до дерева и начал расстегивать штаны.
Дерево внезапно шевельнулось.
Затем отвалился большой кусок коры.
А потом показалась красивая, изящная голова.
Женщина-призрак…
И правда, женщина-призрак…
Настоящая, прекрасная женщина-призрак…
Старина Ань вытаращил глаза, и мочевой пузырь, готовый было опорожниться, мгновенно сжался.
Из-за выпитого спиртного слюна бесконтрольно текла по уголкам рта, а от испуга её стало еще больше, и шлеп — капля упала на землю.
«Женщина-призрак» медленно подняла глаза. Её взгляд — весеннее сияние, глубокое, словно рябь на воде, — сначала скользнул по упавшей капле слюны.
Затем медленно поднялся выше и скользнул по руке старины Аня, державшей штаны.
Наконец, она посмотрела на предмет, прямо напротив её лица, нахмурилась и брезгливо поморщилась.
…Полночь, глубь двора, далекий шум голосов, и прекрасная голова, выглядывающая из дупла дерева.
Старина Ань, сжимая штаны, застыл посреди ночного ветра. Он чувствовал, как «самое важное место» стало ледяным, его тело невольно начало дрожать, но ноги, ставшие мягкими, как лапша, никак не могли сдвинуться с места.
Он открыл рот, желая крикнуть, но голос пропал — он словно погрузился в ночной кошмар, где видишь людей, слышишь звуки, чувствуешь приближение угрозы, но не можешь ни сопротивляться, ни пошевелиться.
Он во все глаза смотрел, как женщина-призрак лениво выбирается наружу.
Смотрел, как она, небрежно приблизившись, остановилась напротив.
Смотрел, как она, с полуулыбкой и кокетством, проложив платочком руку, коснулась его «самого важного места».
Смотрел, как она изящно, словно лепесток орхидеи, щелкнула его по самому интересному.
И с выражением полного презрения сказала:
— Слишком маленький!!!
Добавить комментарий