Восходящее солнце выпустило первый луч, подобный мечу высоких небес, рассекающему тьму.
Над залитой солнцем равниной мчался всадник, его развевающиеся одежды, подобно клинку, разрезали изумрудно-желтые осенние ветра севера.
Тело юноши слилось с конем в единую линию, острую черную черту. Секунду назад этот черный след еще запечатлевался в зрачках, а в следующий миг от него уже не оставалось и следа.
Словно свистящая стрела, пронзающая бескрайние земли, он с громоподобным ревом ветра пересекал необъятные зеленые просторы.
Цинь Чангэ в полном одиночестве мчалась в Линчжоу, соседствующий с Ючжоу.
Переброска армии требовала времени. Сейчас она уже не успевала отправиться в военный лагерь за городом, чтобы руководить этим лично. Ей оставалось лишь приказать подчиненным следовать за ней, а самой отправиться в путь в одиночку, вступая в гонку со временем, чтобы вырвать у судьбы шанс на спасение для всех.
Гонишься за ветром, преследуешь луну. Она скакала до самого рассвета. Впереди, в пятнадцати ли от Линчжоу, показалась цепь зданий, напоминающая полноценный городок. По всему поселению были разбросаны двухэтажные постройки — высокие и крепкие амбары.
Она прибыла к зернохранилищам Чанлинь.
Зернохранилище Чанлинь в Линчжоу было главным военным складом провианта Западной Лян, учрежденным самим Государем. Еще при основании государства был издан ясный указ: хранить десять тысяч даней зерна, обновлять запасы раз в год; без высочайшего повеления не открывать амбары в мирное время; того, кто самовольно возьмет хоть травинку из запасов — казнить.
Смотритель зернохранилища Цзи Чжэнь, чиновник третьего ранга, был коренным северным военным. Поскольку главнокомандующий Ючжоу Цао Гуанши недолюбливал его, Цзи Чжэнь был вытеснен со службы и отправлен сюда — работать смотрителем, день-деньской пересчитывая мешки с рисом.
Потерпевший крах в чиновничьей карьере, господин Цзи обладал глупым и упрямым нравом. Он не считал, что в его поступках или характере есть какие-то изъяны, списывая все жизненные неудачи на невостребованность своих талантов и злой рок. С тех пор он то и дело горько вздыхал и каждый день искал утешения в вине.
Когда Цинь Чангэ на взмыленном коне ворвалась на территорию зернохранилища, он как раз напивался, слушая певичек в маленьком кабаке городка.
Когда Цинь Чангэ назвала себя, господин Цзи, чей ранг был на две ступени ниже, неохотно отставил чарку и, пошатываясь, отвесил поклон.
Цинь Чангэ протянула руку, но не успела даже обозначить поддерживающий жест, как Цзи Чжэнь уже сам выпрямился. Он искоса взглянул на нее, мысленно кипя от возмущения: почему этот юнец, у которого еще молоко на губах не обсохло, уже является сановником первого ранга в столичном аппарате, а он, столько лет прослуживший чиновником, уже с сединой на висках, вынужден прозябать в этой дыре, где птицы не вьют гнезд? Сидеть без дела, ловя вшей, и быть смотрителем складов без малейшей выгоды и дохода?
Поэтому, стоило Цинь Чангэ заикнуться об одолжении зерна, он, не раздумывая, замотал головой. Вероятно, сочтя эту просьбу слишком абсурдной, он не смог скрыть в тоне легкое презрение к этому «наглому юнцу, не знающему своего места»:
— Господин Чжао, не этому ничтожному чиновнику учить вас законам государства, не так ли? На словах одолжить зерно легко, но на деле вы просите мою голову. Как я могу попрать закон и ни за что, ни про что отдать вам жизни всех членов моей семьи?
— Я же сказал: если императорский двор решит наказать, я возьму всю вину на себя, — сдерживая гнев, произнесла Цинь Чангэ. Ничего не поделаешь — её люди еще не прибыли, и без поддержки и содействия этого человека зерно было не вывезти.
— Возьмете на себя? — Цзи Чжэнь окинул Цинь Чангэ затуманенным пьяным взором и неспешно, с усмешкой протянул: — Министр Чжао, юный и столь рано возвысившийся, и впрямь обладаете необычайным гонором, готовы радугу проглотить… Вот только жаль, ваша голова вряд ли весит больше моей, господина Цзи, не так ли?
Он нагло осмотрел Цинь Чангэ, даже прикинул руками размер её головы, словно взвешивая, а затем картинно покачал головой. Прикрываясь хмелем, он намеренно унижал этого юного столичного вельможу, приехавшего в одиночку и вызывающего у него раздражение. Солдаты из его свиты тут же угодливо захихикали, подыгрывая начальнику.
Сделав глубокий вдох, Цинь Чангэ решила стерпеть и в этот раз. Улыбнувшись, она ответила:
— Голова этого Чжао, разумеется, не так солидна и вместительна, как у господина Цзи. Но вам не о чем беспокоиться. Перед отъездом я уже подал доклад императорскому двору. В чрезвычайных обстоятельствах нужно действовать по ситуации. Государь безмерно милосерден и добродетелен. Он ни за что не пожелает, чтобы склады ломились от зерна, в то время как в Ючжоу люди умирают от голода, а бунт беженцев грозит ввергнуть жизнь народа в хаос. Он непременно одобрит это.
— Ваши слова в корне неверны, господин министр. Вы на каждом шагу упоминаете Государя, но помните ли вы, что Государь говорил: военный провиант — это стратегический запас государства, и его категорически нельзя трогать без нужды? Сейчас обстановка в соседних державах неспокойна, все точат зубы на земли нашей Западной Лян. Если вы заберете провиант, а Северная Вэй нападет? Что я дам армии, когда Государь потребует продовольствие? А если мы из-за этого проиграем войну, разве те, кто погибнет, не люди?
Помолчав немного, Цинь Чангэ взглянула на сидящего напротив Цзи Чжэня, который самодовольно пыжился, уверенный, что своими непревзойденными речами и железными аргументами заставил её потерять дар речи. Чуть заметно улыбнувшись, она сказала:
— Я был недостаточно осмотрителен. Благодарю за науку.
Она даже слегка поклонилась в знак извинения. Цзи Чжэнь символически поддержал её рукой и, удовлетворенно поглаживая бороду, со смехом произнес:
— Неудивительно, что господин Чжао добился успеха в столь юном возрасте. Одна лишь эта скромность, великодушие и способность признавать свои ошибки показывают, что ваша слава вполне заслуженна…
Улыбка Цинь Чангэ стала еще более смиренной:
— Вы преувеличиваете. Господин Цзи — мой мудрый предшественник, и мне подобает относиться к вам с почтением ученика и просить наставлений.
Цзи Чжэнь самодовольно расхохотался. Взмахнув рукой, он сказал:
— Господин Чжао, ваше беспокойство о стране и народе вызывает у меня восхищение. Но эти грязные простолюдины… ну помрут несколько штук, велика беда. Все равно через пару дней прибудет провиант. А если поднимут бунт — просто пошлем войска и подавим. Способов полно. Не стоит нам рисковать ради этих неблагодарных червей.
— Слова воистину умудренного опытом мужа, — Цинь Чангэ решительно откинула полы халата и неспешно присела за стол. На мгновение она словно задумалась о чем-то, а затем, покачав кувшин с вином, с улыбкой предложила: — Я искренне восхищен. Позволите ли мне, подобно тому, кто подносит Будде чужие цветы, воспользоваться вашим же вином, чтобы выразить свое почтение и угостить вас чаркой?
Цзи Чжэнь с громким смехом начал отказываться, бормоча, что «не смеет», но тут же уселся обратно.
С улыбкой налив ему вина и дождавшись, пока он осушит чарку до дна, Цинь Чангэ подняла глаза, покосилась на стоящих рядом солдат охраны и сказала:
— Мы с вами, старший брат, словно старые друзья. Ваши наставления открыли мне глаза. Я хотел бы сказать вам пару сокровенных слов с глазу на глаз, но…
Цзи Чжэнь тут же замахал руками, прогоняя солдат:
— Пшли вон! Пшли! Не мешайте мне беседовать с господином Чжао!
Сияя от радости, он придвинулся к Цинь Чангэ, подумывая о том, что если он заведет дружбу с этим юным вельможей и завоюет его расположение, то, возможно, сможет вырваться из этого проклятого места и получить какую-нибудь прибыльную должность.
— Я хотел сказать… — Цинь Чангэ смотрела на него и медленно, растягивая слова, произнесла: — Что тебе пора впасть в забытье…
Опешив, Цзи Чжэнь не успел даже среагировать, как у него в голове внезапно помутилось. Он не отключился полностью, но всё перед глазами вдруг поплыло, закачалось, как рябь на воде, а утонченное лицо юноши напротив как-то странно исказилось.
Голос доносился откуда-то издалека — приглушенный, но успокаивающий. В нем сквозила мягкость и тепло, вызывающие желание подчиниться и ответить на любой вопрос.
— Сколько заместителей смотрителя на складе?
— Как открываются амбары?
— Где ключи? Как ими пользоваться?
— Кто именно занимает должности заместителей, где они сейчас? Каков их характер?
…
Отвечая на каждый вопрос, совершенно не осознавая, о чем его спрашивают, Цзи Чжэнь напоследок смутно увидел, как юноша вылил остатки вина из чарки и кувшина, выпрямился, и до его слуха донесся ровный голос:
— …Изначально я хотел убить тебя. Я даже поклонился тебе так, как кланяются могилам, но в последний миг передумал.
В воздухе повисла тишина, юноша на мгновение замолчал.
Словно целую вечность спустя, он смутно расслышал его слова:
— …Я должен постараться накопить как можно больше благих заслуг для Фэйхуаня.
Последним, что запечатлел его угасающий взор, была спина юноши, решительно распахнувшего дверь и уходящего прочь.
Пограничный городок Чанлинь, после многих лет безмятежной тишины, в день, казавшийся самым обычным, стал свидетелем леденящей кровь сцены.
Министр Цинь Чангэ, проложившая себе путь к вершинам власти в императорском дворе беспощадными, смертоносными методами, вновь оставила местным жителям незабываемые воспоминания о себе.
Чтобы открыть ворота зернохранилища Чанлинь, требовалось присутствие всех заместителей смотрителя вместе с Цзи Чжэнем. У каждого в руках было по ключу, и только после внесения соответствующих записей в журналы учета, ключи можно было использовать одновременно.
Но откуда у Цинь Чангэ время выискивать их по одному и ждать? Она должна была распахнуть все амбары до того, как солнце достигнет зенита и прибудет огромная армия, выступающая в роли обоза. Только так она успеет вернуться в срок и дать ответ сотням тысяч беженцев, с надеждой ждущих её.
Сейчас настроение пострадавших походило на пороховую бочку — они были раздражены, измучены, малейшая искра или заминка могли спровоцировать взрыв. Цинь Чангэ очень хотела бы дать себе больше времени, но беженцы определенно не стали бы столько ждать. Каждая уходящая стража уносила жизни тяжелобольных, а чем больше людей погибало, тем тоньше становились их терпение и вера.
Одни сутки — это абсолютный предел.
Цинь Чангэ и сама не желала медлить. Она предпочла бы потерять половину жизни, мечась целые сутки в поисках зерна, лишь бы не оставлять Фэйхуаня в этой смертельной опасности ни на единый миг.
Ни у кого не было времени ждать. А значит, каждый, кто встанет у неё на пути — её кровный враг.
Выйдя из кабака, Цинь Чангэ тут же схватила десяток солдат охраны. С холодной усмешкой она забросила каждому в рот по пилюле, объявив, что это «Великий укрепляющий эликсир, отнимающий душу и разрывающий кишки» — яд, от которого тот, кому суждено умереть в третью стражу, ни за что не доживет до четвертой. Если они хотят жить, каждый из них обязан за одну четверть стражи найти всех заместителей смотрителя и собрать их перед амбарами.
И тогда жители Чанлиня с изумлением наблюдали поразительную картину: солдаты охраны, обычно лениво волочащие ноги, мчались по улицам со скоростью скаковых лошадей.
Не прошло и четверти стражи, как Цинь Чангэ дождалась у складов всех заместителей.
Первым, что произнесла Цинь Чангэ, было:
— Вы принесли ключи?
Десятеро чиновников переглянулись с нескрываемым удивлением. Цинь Чангэ с легким свистом бросила им документ. Взглянув на него, все как один рухнули на колени:
— Господин министр!
Цинь Чангэ усмехнулась:
— Открывайте амбары.
Она указала на Цзи Чжэня, которого притащила с собой и который сейчас обмяк, как куча грязи:
— Провиант в Ючжоу сожжен, бунт голодающих вот-вот вспыхнет. Я прибыл одолжить зерно. Если в будущем у двора возникнут претензии — вас это не касается. Господин Цзи уже был мной убежден.
Она сделала особый, тяжелый акцент на слове «убежден». Присутствующие взглянули на жалкий вид Цзи Чжэня и могли лишь гадать, каким именно способом его «убедили». Большинству из них совершенно не хотелось быть «убежденными» подобным образом. Тем более, что стоящий перед ними господин Чжао имел слишком громкую славу. Бог Резни.
Выбирая из двух зол меньшее между нависшим над ними Богом Резни и наказанием, которое еще неизвестно, когда наступит, чиновники послушно потянулись за ключами.
Лишь двое упрямо вытянули шеи, не проронив ни слова и не шелохнувшись.
Цинь Чангэ перевела на них взгляд и, не стирая улыбки, мягко спросила:
— Лэн Чао? Куан Цзяньци?
Эти двое переглянулись. В их глазах мелькнуло удивление, но, полагаясь на своих покровителей, они дерзко и жестко поклонились:
— Да!
Взглянув на этих двух заместителей, которые, по слухам, отличались скверным нравом из-за крепких связей наверху, Цинь Чангэ вежливо спросила:
— У вас, господа, есть возражения?
Лэн Чао сделал шаг вперед. Его слова посыпались жестко, как град:
— Этот ничтожный чиновник не имеет скрытых умыслов. Я лишь хочу сказать, что открытие складов — дело величайшей важности. Не стоит ли сначала направить донесение императорскому двору и подождать официального дозволения, прежде чем открывать…
ХРЯСЬ!
Человеческая фигура взмыла в воздух!
А затем с грохотом врезалась в ворота амбара!
Цинь Чангэ нанесла удар ногой с сокрушительной мощью громового раската. Лэн Чао оторвался от земли и отлетел в сторону. Его спина со зловещим, глухим стуком ударилась о тяжелые железные ворота. С жалобным криком выплюнув полный рот крови, он обмяк и сполз по стене на землю.
Девять человек как по команде отступили на шаг назад, лицо Куан Цзяньци стало бескровным.
С улыбкой Цинь Чангэ сделала шаг вперед — девятеро вновь отступили.
Никто не смел приблизиться к ней даже на три чи.
— В Ючжоу сотни тысяч пострадавших, лишившись последней надежды на спасение, в отчаянии осадили весь город. Если сегодня я не привезу зерно, погибнет не один человек, а тысячи и десятки тысяч. Погибнет целый город, — не отрывая взгляда от глаз Куан Цзяньци, Цинь Чангэ медленно, чеканя каждое слово, произнесла: — По сравнению с гибелью такого множества людей, я ничуть не против убить вас десятерых. У меня нет времени на пустую болтовню. Сейчас я спрашиваю в последний раз. И после этого вы сами решите — будут ли люди умирать дальше, или будут жить.
Она с расстановкой, разделяя слоги, спросила:
— Где. Ваши. Ключи?
С чередой лязгающих звуков девять ключей один за другим были извлечены на свет. Даже Куан Цзяньци с потемневшим лицом достал свой. Цинь Чангэ взмахнула рукой, и писарь послушно поднес журнал учета. Всех десятерых, включая потерявшего сознание Лэн Чао и бесчувственного Цзи Чжэня, притащили к книге, заставив оставить отпечатки пальцев.
Ключи были вставлены в скважины. Тяжелые железные механизмы медленно повернулись. С оглушительным грохотом ворота хранилища распахнулись. В лицо ударил густой, чистый аромат риса, смешанный с легким, терпким запахом трав, зерна и конопли.
Это был запах самой жизни.
Амбары были доверху, с горкой, набиты зерном. В уме прикинув общее количество продовольствия, Цинь Чангэ впервые со вчерашнего вечера по-настоящему, искренне улыбнулась.
Она обернулась. Яркий солнечный свет лился из вентиляционных окон под крышей хранилища, озаряя белую, светлую дорогу впереди. А вдалеке на этой дороге уже показалась черная людская масса — армия, прибывшая за зерном, была на месте.
Прибыла она под тяжким бременем, а возвращалась — с душой, готовой воспарить.
Цинь Чангэ всё же опередила обоз с зерном и отправилась в обратный путь раньше. Она не находила себе места, оставив Фэйхуаня и Баоцзы в городе, готовом взорваться в любой момент. Вернувшись пораньше с добрыми вестями, она сможет быстрее вызволить Фэйхуаня из окружения.
Следуя указаниям местных жителей, она поехала коротким путем — сквозь густой лес, в обход невысокого холма и топких болот. Это должно было сэкономить целых две стражи пути до Ючжоу по сравнению с главной дорогой.
В сумерках ранней осени степь сияла роскошными красками. Золотой ворон солнца еще не скрылся за горизонтом, а за плотными облаками уже виднелся бледный силуэт ледяного диска луны. Далекие горы, залитые спокойным солнечным светом, казались необычайно светлыми и ясными. Куда ни кинь взгляд — высокое небо и необъятные просторы. Высокая трава на равнине колыхалась подобно волнам, вздымаясь золотым морем.
И человек мчался сквозь эти волны.
Была видна лишь темная вспышка вороного скакуна. Со скоростью падающей звезды он в мгновение ока пролетал над травами и цветами. Постепенно дорога перестала быть ровной, как прежде, и впереди показалась густая, темная чаща.
Цинь Чангэ подняла голову и окинула взглядом лес. В её глазах мелькнула искра. В мире боевых искусств улинь есть негласное правило: «Встретил лес — не входи». Тем более, дело близилось к ночи, а этот лес оказался куда больше и гуще, чем она предполагала. По-хорошему, входить в него не следовало.
Усмехнувшись и дернув поводья, Цинь Чангэ продолжила путь.
Отступать в страхе, даже не увидев опасности — это было совсем не в её стиле.
Перед въездом в лес, у земляного склона обочины, она заметила следы костра и полевой кухни. На земле остались недогоревшие ветки, тщательно спрятанные в расщелинах камней. Цинь Чангэ вытащила их, на глаз прикинула количество и потрогала землю, проверяя её теплоту.
Десяток с лишним человек. Ушли примерно одну стражу назад.
Хотя она прекрасно понимала, что люди, оказавшиеся здесь в такое время, явно не обычные путники, Цинь Чангэ не придала этому значения и поехала дальше.
Лес жался к горам, деревья росли высокими и густыми. Земля была устлана многолетним слоем опавших листьев, так что копыта коня ступали неуверенно. Цинь Чангэ ехала верхом, внимательно вслушиваясь в любой подозрительный шорох.
Как ни странно, даже выехав из чащи, она так и не заметила ничего необычного. Цинь Чангэ мысленно усмехнулась собственной мнительности и, пришпорив скакуна, ускорила шаг.
Но едва конь вскинул копыта и проскакал совсем немного, как его передние ноги внезапно подкосились, и он наполовину рухнул головой вниз!
Испугавшись, Цинь Чангэ молниеносно взмыла в воздух. Она увидела, как усыпанная листьями земля под ногами вдруг начала проседать, словно пара демонических рук из самых недр медленно тянула всё вниз. В мгновение ока конь погрузился наполовину, его ноги полностью ушли под землю.
Трясина.
Конь издал долгое, жалобное ржание, отчаянно пытаясь вырваться, но в трясине чем больше барахтаешься, тем глубже вязнешь. Скакун погружался всё быстрее. Цинь Чангэ, оттолкнувшись ногой, приземлилась на стоящее рядом дерево. Она дотронулась до своей привычной черной шелковой нити, но, решив, что использовать её сейчас нельзя, с резким треском оторвала рукава своего верхнего халата. Разорвав ткань на полосы и связав их в мягкую веревку, она взмахнула ею в воздухе. Со свистом ткань обвилась вокруг шеи коня.
Применив искусную внутреннюю силу нэйгун, Цинь Чангэ стала медленно тянуть животное наружу. Она не могла потерять скакуна здесь — ей нужно было как можно скорее вернуться в Ючжоу.
Сейчас не было времени раздумывать, почему трясина, которая по слухам должна была находиться на почтительном расстоянии от выхода из леса, оказалась прямо у самой опушки. Цинь Чангэ сосредоточилась на том, чтобы вытащить коня, но вдруг почувствовала, что вес животного на другом конце веревки был странным. Невообразимо тяжелым. Словно на дне трясины кто-то действительно вступил с ней в схватку, перетягивая коня.
Но в этой зловонной, бездонной топи всякий вошедший должен был неминуемо погибнуть. Разве мог там быть человек?
В эту ночь луна скрылась за плотными слоями облаков. Лишь изредка мелькал тусклый свет звезд, словно бледные просветы в небесном своде, прорванном острыми верхушками деревьев.
Ветер принес странный, тошнотворный запах — не запах крови, не запах железа и не запах тины. Скорее, безумную смесь всего этого. В нос ударил резкий холод, температура словно упала, но внутри закипало смутное, гнетущее раздражение.
Цинь Чангэ плотнее прижалась спиной к стволу дерева.
Покрытая листьями трясина вдруг забулькала, испуская пузыри.
С мерзким влажным чмоканьем эти липкие пузыри надувались, а затем лопались. И в мгновение каждого хлопка из них медленно выползали причудливые, уродливые твари.
Одноногая сколопендра, длиннохвостая жаба, двухголовый геккон, рогатый паук.
Словом, невиданные, отвратительные создания самых пугающих форм.
Эти твари, извиваясь, сползались к центру трясины, словно ожидая чего-то.
Наконец, последний, самый большой пузырь медленно лопнул… и из него выползло нечто, выглядевшее, на первый взгляд, чуть более нормально — трехногая алая змейка.
Стоило змейке появиться, как все ядовитые твари покорно склонились. Змейка, подобно Императору на смотре войск, медленно описала круг, а затем вдруг повернула голову и уставилась на коня, которого понемногу вытаскивали из грязи.
Это был именно «взгляд». Словно человеческие глаза — коварные, злые, исполненные осмысленного выражения.
Цинь Чангэ замерла. От этого выражения на морде змеи её ладони внезапно похолодели.
Змея вдруг взмыла в воздух и молниеносно метнулась, обвившись кольцом вокруг шеи коня.
Скорость её была невероятной: в мгновение ока она завершила круг, снова упала в трясину и, обернувшись, на этот раз с еще более выразительным взглядом уставилась на Цинь Чангэ.
В её глазах сквозило нечто похожее на самодовольную гордость.
В ту же секунду натяжение ткани в руках Цинь Чангэ исчезло. Брызнула кровь! Голова коня, словно начисто отсеченная невидимым клинком, с бульканьем покатилась в трясину. Долго ожидавшие этого уродливые насекомые тут же бросились на неё, разрывая на куски. В мгновение ока от конской головы остались лишь белые кости, и только пара огромных глаз была не тронута. Алая змейка неспешно подползла, чтобы насладиться своим изысканным угощением.
Глядя на эту змею, Цинь Чангэ смутно вспомнила человека, о котором давно слышала, но с которым ей так и не довелось встретиться. При мысли о нём её кожа покрылась мурашками. Поняв, что дело плохо, она тут же отбросила обрывки ткани и сделала сальто в воздухе.
В этот миг раздался мягкий голос:
— Сяо Хун, не переедай. Чуть позже будет отличный поздний ужин.
Под звездным небом, пока тело коня полностью скрывалось в трясине, из неё медленно поднималась огромная дуга.
Сначала это походило на полукруглый купол, затем постепенно проступили очертания человеческого тела. Вытянутая круглая голова, широкое туловище, непропорциональные конечности. В холодном свете звезд, среди шелестящей листвы деревьев, покрытый стекающей серо-черной грязью, словно накинувшей на него плащ, этот силуэт, подобно призраку, восстал из недр земли.
На его неразличимом, словно вылепленном из грязи «лице», примерно там, где должен был находиться рот, зияла круглая впадина. Однако голос, исходивший из неё, был вовсе не таким глухим и жутким, как можно было ожидать. Напротив, он звучал хрипловато, с нотками магнетической мягкости, вот только последние звуки каждого слова словно проваливались вниз, оставляя послевкусие зловещей порочности.
Он поманил рукой, и змейка, чье имя звучало по-деревенски простецки, но чья суть была абсолютно демонической, тут же по-кошачьи ласково, оправдывая имя Сяо Хун («Малышка Хун»), подползла к нему.
А взмывшая в воздух Цинь Чангэ уже замерла на месте: спереди, сзади, слева и справа от неё из ниоткуда появилось еще по одной «Сяо Хун», и все они с «кокетливым выражением» сверлили её взглядами.
Она была уверена: стоит ей пошевелить хотя бы кончиком пальца, и эти Сяо Хун с нежным хихиканьем вонзятся в любую часть её тела, какую только выберут.
Горько усмехнувшись и сделав глубокий вдох, Цинь Чангэ произнесла:
— Осмелюсь узнать, кто вы, господин?
— Я хозяин Сяо Хун, — последовал исчерпывающий ответ. Покрытое грязью тело тускло блестело серым светом во мраке. — Путник, ты помешал мне и Сяо Хун.
— Да, я помешал вам с Сяо Хун миловаться, мне искренне жаль, — с извиняющимся видом ответила Цинь Чангэ. — Вообще-то я ничего не видел. Пожалуйста, продолжайте, не смею отвлекать.
Незнакомец тихо рассмеялся, то место, где должен был быть нос, слегка дернулось:
— А ты забавный… Я чую знакомый запах… Думаю, мне лучше всё же убить тебя.
Цинь Чангэ слегка склонила голову и с тяжелым вздохом обратилась к одной из «Сяо Хун», зависшей прямо над ней:
— Не могла бы ты сменить угол обзора? Хватит пялиться мне в вырез халата…
Сверкнул холодный свет! Черная шелковая нить вырвалась из волос Цинь Чангэ, молниеносно обвилась вокруг ветки, и со свистом она, словно на маятнике, перелетела на другое дерево!
Безупречно приземлившись с быстротой, на которую невозможно было успеть среагировать, Цинь Чангэ перевела дух. Она уже собиралась запустить нить снова, чтобы сбежать подальше от этого дьявольского человека и его змей…
Но стоило ей поднять голову, как несколько пар очень выразительных змеиных глаз с призрачным блеском продолжили неотрывно следить за ней.
«Сяо Хун» следовали за ней по пятам, не отставая ни на шаг, сохраняя прежние позиции: те, кто пялился на вырез её халата, продолжали пялиться.
Цинь Чангэ была в замешательстве. Ей и без того не нравились эти змеи, а тут ещё и присутствие Инь Ли, Верховного жреца Минь, который больше всего на свете ненавидел, когда его прерывают во время тренировок, — как от него сбежать?
Как Верховный жрец Инь мог оказаться здесь, Цинь Чангэ смутно догадывалась: это было связано с вестью о том, что Императрица Жуйи жива, и, вероятно, с грядущей военной кампанией. Просто её удача оказалась настолько паршивой, что даже при попытке срезать путь она наткнулась на такого сильного противника.
Если сегодня она погибнет здесь, это будет не только нелепо, но и повлечет за собой катастрофические последствия…
Почувствовав, вероятно, нестерпимую тревогу Цинь Чангэ, «Сяо Хун» гордо подняли головы и заверещали. Звук был высокий и пронзительный — на удивление, это был мотив народной песни земли Минь.
Змеи, поющие в ночи перед трясиной — это было по-настоящему жутко.
В такт этой песне на бесформенном лице Инь Ли заходили волны грязи, словно он довольно улыбался и тихонько напевал в ответ.
Напевая, он насмешливо произнес:
— Пора ужинать, мои дорогие.
В тот же миг их омерзительные красные языки, с которых капала густая, желто-зеленая жидкость, источающая зловоние тысячелетнего болота, потянулись к Цинь Чангэ.
Горько усмехнувшись и прошептав короткую молитву, она покорно закрыла глаза.
Бам!
Словно снаряд, выпущенный из тяжелого орудия, или тяжелая стрела из мощного арбалета, поток черного урагана с сокрушительной, неудержимой мощью прорезал воздух. С таким неистовым напором, что, казалось, перед ним море — и он разнесет его в клочья, гора — и он сокрушит её, — некто ворвался в схватку!
Опавшие листья, поднятые этим вихрем, закружились в бешеном танце, собравшись в тучу и тут же разлетаясь, словно огромный разорванный плащ, брошенный вслед летящему телу.
Везде, где проходил этот ветер, дрожали ветви, а «Сяо Хун» на них в ужасе попрятались назад.
Бешеный рывок, вспышка молнии — и человек, еще не успев приземлиться, выхватил длинный меч. Сверкнув подобно полной луне, клинок в одно мгновение преодолел небесный свод и оказался быстрее своего хозяина, устремившись прямо в горло Инь Ли!
Инь Ли вскинул голову и протянул палец, пытаясь зажать острейшее лезвие.
Но незнакомец внезапно перевернулся в воздухе, вниз головой, и с яростной силой ударил мечом по трясине. Огромный вал черной грязи, подобно непроницаемой стене, поднялся из жижи, встав прямо перед Инь Ли!
Воспользовавшись этой долей секунды, когда обзор врага был перекрыт, незнакомец отскочил назад — и этот отступ был ещё более впечатляющим, чем его атака. Снова поднялся вихрь из листьев, и в этом хаосе человек, указывая пальцем на змей, заорал:
— Сожгите их!
Цинь Чангэ тут же вскрикнула:
— Змеи не боятся огня, используй воду!
Сказав это, она осеклась. Откуда здесь взять воду?
Незнакомец, даже не задумываясь, рявкнул:
— Снимай одежду, справь нужду!
Добавить комментарий