Линь Цзиньлоу дернулось веко. Он виновато улыбнулся:
— Кстати, об отшельнице Лань Сян… — собственноручно подливая Линь Чжаосяну чай, он добавил: — Сянлань постоянно говорит мне о вас, дедушка. Говорит, что безмерно вами восхищается, что в каллиграфии и живописи вам нет равных. Она специально нарисовала две картины и умоляла меня принести их вам на строгий суд. Сказала, что если вы удостоите ее хоть парой наставлений, это будет для нее величайшим счастьем в трех жизнях.
С этими словами он вытащил свитки из тубуса и почтительно протянул их деду.
Линь Чжаосян искоса взглянул на внука и презрительно фыркнул:
— Хватит заливать мне в уши эти сладкие речи. Я еще не ослеп. Будто бы она могла такое сказать? — С этими словами он размахнулся и отвесил Линь Цзиньлоу подзатыльник, процедив сквозь зубы: — Как увидишь бабу — так сразу разум теряешь! Всю жизнь из-за этой похоти страдаешь и всё никак не поумнеешь! Сколько раз ты уже спотыкался из-за женщин, никчемный паршивец!
Чем больше старик говорил, тем сильнее распалялся, и в конце концов с силой огрел внука тростью по ноге.
Ногу обожгло жгучей болью. Линь Цзиньлоу потер затылок, чувствуя себя донельзя униженным. Во рту пересохло. Обычно это он раздавал приказы и колотил других, а теперь его самого отчитывают как сопливого мальчишку. Впрочем, поразмыслив, он понял, что перед этим человеком он и есть мальчишка-внук, так что стыдиться тут нечего. Решив, что это просто сыновний долг — сносить побои, чтобы развлечь старших, он улыбнулся:
— Дедушка, не гневайтесь, поберегите здоровье… — Положив картины на маленький столик, он потянулся было помассировать старику плечи.
Линь Чжаосян с мрачным лицом фыркнул, оттолкнул его руки и взял свитки. Сначала он развернул и осмотрел «Изображение Гуаньинь», отложил в сторону и принялся за «Снежную ночь на берегу реки». Линь Цзиньлоу украдкой наблюдал за ним. Сначала лицо деда оставалось хмурым, затем стало серьезным, а когда он прочел стихотворение, начертанное в правом верхнем углу, в его глазах мелькнуло удивление, а затем и легкое волнение. Вскоре старик погрузился в глубокие раздумья. Линь Цзиньлоу так торопился, что не успел как следует разглядеть надписи на картинах. Сейчас он вытянул шею, пытаясь прочесть стихи, но Линь Чжаосян уже свернул свиток. Отложив его в сторону, он взял пиалу, молча сделал глоток чая.
В груди у Линь Цзиньлоу всё так и клокотало от волнения, но он затаил дыхание, не смея издать ни звука.
Помолчав какое-то время, Линь Чжаосян поставил пиалу на стол, кашлянул и одним движением руки бросил прямо перед Линь Цзиньлоу стопку театральных пьес.
— Эта «Повесть об отшельнице Лань Сян» уже во всех столичных трактирах и на почтовых станциях гремит. Ну, выкладывай, зачем ты это затеял.
— Да зачем мне это… Просто какие-то праздные писаки прослышали, что отшельница Лань Сян — наложница вашего внука, вот и сделали из этого повод для сплетен, насочиняли всякого за чашкой чая…
— Всё еще пытаешься перехитрить собственного предка? — Линь Чжаосян взял верхнюю книжицу, раскрыл наугад и ткнул пальцем в несколько строк: — «Промчались лучшие годы, но сон не увял; скорбных мелодий не сдержать, изливая остатки печали», «Не предай безграничную прелесть весенних дней; луна всё так же тихо освещает двор семьи Се», «Подушка с утками-мандаринками, шепоты о любви; ты должен пожалеть меня, а я — пожалею себя». Пусть это и чувственные строки, но стиль изящен, а замысел тонок. Такое не под силу сочинить простым базарным писакам или бедным ученым.
Линь Цзиньлоу взглянул на деда. Их глаза встретились. Цзиньлоу тут же нацепил глуповатую улыбку, словно совершенно не понимал, о чем речь. Линь Чжаосяну невольно вспомнилось детство внука: каждый раз, когда тот заигрывался, забывал выучить урок и не мог ответить, он напускал на себя точно такой же вид придурковатого простачка. Старику стало и смешно, и досадно. Швырнув пьесу Цзиньлоу в грудь, он хмуро сказал:
— Ладно, ладно, кончай придуряться. Хунсюнь уже давно во всем признался. Ты отвалил ему кучу серебра, чтобы он нашел в Академии Ханьлинь талантливых ученых, мастеров изящной словесности, и те всё это написали. Хм! Хорош, нечего сказать. Заставил мужа своей сестры проворачивать подобные делишки!
Линь Цзиньлоу и сам подозревал, что скрыть это не удастся. Услышав слова деда, он мигом поменял курс:
— Я просто рассудил… Недавно в семье умерло несколько человек, мы со вторым дядюшкой… кхм. Семья Линь сейчас у всех на виду. В лицо нам все улыбаются и поют дифирамбы, а за спиной — кто знает, какую грязь льют. А Сянлань — она во всем хороша, к тому же спасла мне жизнь. Если эта история разойдется в народе, она прославит семью Линь и поможет прикрыть те наши постыдные дела, разве нет?
Линь Чжаосян приподнял веки:
— Так значит, ради этого? Всё еще юлишь? Что ты там задумал — лучше выкладывай сейчас начистоту, без утайки.
Услышав это, Линь Цзиньлоу всмотрелся в лицо деда, лихорадочно соображая. Из всей семьи характерами они с Линь Чжаосяном были похожи больше всего. С возрастом, пройдя через взлеты и падения чиновничьей жизни, дед спрятал свои острые когти поглубже, но старый клинок ничуть не затупился. Цзиньлоу откровенно его побаивался. Поставив себя на его место, он решил, что лучше сказать правду. Но вот как ее преподнести — над этим стоило хорошенько поразмыслить. Помолчав немного, он поднял голову и встретил пронзительный взгляд деда. Слова пару раз перекатились у него в горле. Вдруг лицо его смягчилось, и он тихо произнес:
— Дедушка… Ваш внук дожил до своих лет и повидал столько красавиц, сколько карасей в реке. Но она — не такая, как все… Я по-настоящему ценю и люблю ее. Она запала мне в самое сердце.
Линь Чжаосян вперил в него долгий взгляд и усмехнулся:
— Сколько тебе лет?
— …Двадцать девять.
— Хм. Так ты, оказывается, помнишь, что тебе уже под тридцать, и ты давно не сопливый юнец. Что еще за «запала в сердце»? Я-то думал, ты просто любишь померяться силами, ну, вспыльчивый слегка — из этого еще можно было вытесать толк. Но я и подумать не мог, что ты начнешь разводить тут бабьи сантименты! Мне за тебя стыдно!
Линь Цзиньлоу опустил голову и промолчал.
— Ну, чего молчишь? Онемел?
Линь Цзиньлоу поднял голову, и глаза его, как ни странно, покраснели. Линь Чжаосян опешил.
Линь Цзиньлоу тихо заговорил:
— Дедушка, я говорю от чистого сердца. Я бьюсь не на жизнь, а на смерть ради семьи там, во внешнем мире, но когда возвращаюсь домой, всё, чего я хочу — чтобы рядом был этот родной человек. Когда я с ней, на душе становится светло и спокойно, я чувствую твердую почву под ногами. Порой мне даже кажется, что мне не нужно ни совершать великих подвигов, ни прославлять свой род, ни становиться высшим сановником, ни купаться в безмерном богатстве — мне и без того хорошо. Я растерял все свои великие амбиции и думаю лишь о том, что так жить — просто замечательно.
Линь Чжаосян никак не ожидал, что его старший внук — тот самый, что вечно скалил зубы дома, а за его пределами славился жестокостью и властностью, — скажет ему такие слова. Из всех внуков он больше всего любил и ценил именно этого, ведь он сам воспитал его с пеленок. И теперь, видя, как этот здоровяк поник плечами и состроил жалкую мину, старик, хоть и понимал, что мальчишка ломает комедию и давит на жалость, всё же смягчился.
Слегка кашлянув, он произнес:
— Она и так уже живет в твоих покоях. Вся семья относится к ней с уважением, никто не требует, чтобы ты ее выгнал.
Линь Цзиньлоу возразил:
— Эх, дедушка… Вы же видели: она и пишет, и рисует прекрасно, да и поступки ее говорят о широкой душе и благородстве. Сразу видно, что она не из простых женщин, и мыслит она иначе, чем обычные девицы. Она… если уж на то пошло, я боюсь, что с ней обходятся несправедливо…
Услышав это, Линь Чжаосян прищурился. Он дважды внимательно оглядел лицо внука и медленно спросил:
— Что ты задумал?
Линь Цзиньлоу сжал кулаки. Он только-только открыл было рот, как в дверях раздался голос Гэн Тунгуя:
— Докладываю Старому господину: прибыл Второй господин.
Лицо Линь Чжаосяна мгновенно потемнело.
— Пусть войдет, — бросил он, а затем повернулся к внуку: — Мне нужно поговорить с твоим вторым дядюшкой. Ступай пока, зайдешь позже.
Линь Цзиньлоу оставалось лишь подчиниться. Выходя, он столкнулся с Линь Чанминем. Волосы второго дядюшки были скреплены золотой заколкой с иероглифом «Долголетие», одет он был в синий длинный халат, сплошь затканный серебряными узорами, а талию перехватывал темно-синий пояс с золотой нитью. Этот наряд делал его смугловатое круглое лицо куда более бодрым, чем обычно.
Линь Цзиньлоу тотчас же поклонился, слегка согнувшись, и произнес:
— Приветствую второго дядюшку.
Линь Чжанминь на мгновение опешил, а затем улыбнулся:
— А, ты здесь. Приходил засвидетельствовать почтение Старому господину?
Линь Цзиньлоу с легкой улыбкой кивнул.
Линь Чанминь махнул рукой:
— Иди, иди, занимайся своими делами.
— Ваш племянник откланивается.
Линь Чанминь прищелкнул языком. Глядя в спину Линь Цзиньлоу, он испытывал смесь зависти и восхищения. К племяннику, который вырос на его глазах, он теперь испытывал невольный трепет и даже некоторое желание подольститься, от чего на душе у него было весьма паршиво.
Пусть распускаются два цветка, а мы расскажем об одном из них. Тем временем в покоях Сянлань служанка Гуйюань принес ей переписанную копию «Повести об отшельнице Лань Сян». Сянлань уселась у окна и принялась перелистывать страницы одну за другой. Язык пьесы был пышным, а смысл — изящным. В двенадцати действиях описывалось всё: и как она с детства была рабыней, и как столкнулась со злым хозяином, и как пожертвовала собой ради отца, став наложницей, и как защищала господина в горном храме, и, наконец, как они оказались в снежную ночь на берегу реки. Правда в истории перемешалась с вымыслом, многие факты были скрыты, а некоторые события — изрядно приукрашены. В особенности это касалось Линь Цзиньлоу: из жестокого деспота он вдруг превратился в пылко влюбленного господина, а они вдвоем предстали как пара неразлучных уток-мандаринок, связанных глубочайшим чувством. Раньше подобное искажение правды вызвало бы у Сянлань лишь горькую усмешку, но теперь она молча закрыла книгу, прижала ее к груди и, дотянувшись до окна, распахнула его, подперев каменным львом. В комнату ворвался ветер, всё еще несший в себе студеный холод. Глядя на первые распускающиеся цветы персика во дворе, Сянлань глубоко вздохнула, чувствуя, как в сердце поднимается целая буря смешанных чувств.
В этот момент вернулся Линь Цзиньлоу. Услышав шаги, Сянлань торопливо набросила на пьесу свою серо-зеленую куртку с короткими рукавами. Линь Цзиньлоу вошел вялый и понурый, не заметив ее суетливых движений. Опустившись на кушетку, он погрузился в глубокую задумчивость.
Он понимал, что все мало-мальски важные дела в семье решает Старый господин. Конечно, с его нынешним положением и статусом он мог бы и не оглядываться на деда, и даже подумывал всё взять в свои руки. Но, поразмыслив, он осознавал: дед — глава семьи, а Сянлань предстоит жить в этом доме. Если он не проявит должного уважения к этому «великому Будде», то и Сянлань будет здесь несладко, каждый ее шаг будет сопряжен с трудностями, и жизнь в поместье станет для нее невыносимой. Сейчас Сянлань относилась к нему теплее, чем раньше, но между ними всё еще словно стояла какая-то преграда, заставляя его терзаться сомнениями и страхом потерять ее. Подумать только: он, бывший завсегдатай цветочных улиц и ивовых переулков, вдруг заболел такой любовной лихорадкой из-за женщины!
Раньше он считал, что если и женится во второй раз, то это непременно будет девица из благородной семьи, с влиятельной родней, внешностью чуть лучше средней, которая будет почитать его как главу. Добродетельная, скромная, она будет просто управлять домом, заботиться о его родителях, растить детей, с уважением относиться к Сянлань, не ревновать и не устраивать сцен. Они бы просто прожили жизнь во взаимном уважении, как гости, да и ладно. Но теперь, пройдя через испытание смертью, он ясно понял: он лучше сам стерпит любую обиду, чем позволит Сянлань прожить жизнь, глотая несправедливость. Лишь бы они могли быть вместе, долго и счастливо, в мире и покое. От этих мыслей он воспрял духом. Он чувствовал себя воином перед битвой, готовым без страха шагнуть хоть в море огня, хоть на гору мечей.
Сянлань подошла к нему с пиалой чая и не удержалась от вопроса:
— Что с вами?
Линь Цзиньлоу словно очнулся. Повернувшись к ней, он вдруг улыбнулся. Сегодня на нем был халат цвета желтого сумаха с вытканными синими узорами драконов-ман, перехваченный поясом с золотой нитью, к которому была прикреплена нефритовая подвеска. Волосы были собраны нефритовой заколкой. Выглядел он невероятно статным и привлекательным, с той легкой, ленивой грацией, что присуща сыновьям из богатых семей. Он протянул руку, притянул ее к себе и, долго и с улыбкой глядя на нее, наконец произнес:
— Не волнуйся. У меня всё отлично. Пока я здесь, у нас с тобой всё будет хорошо.
Добавить комментарий