Линь Цзиньлоу взглянул на Сянлань и сказал:
— Завтра-послезавтра, как закончу с делами, свожу тебя погулять. У Двадцати четырех мостов вовсю цветут персики. Днем там слишком много народу, так что поедем вечером, полюбуемся луной.
Услышав это, Сянлань поспешно подняла голову. Ей давно хотелось осмотреть окрестности, но раньше она то пряталась, то скрывалась, а попав в монастырь, и вовсе не могла выходить одна. Так она и пропустила множество красивых мест.
Линь Цзиньлоу, увидев, как Сянлань смотрит на него широко распахнутыми, сияющими глазами, в душе невероятно возгордился. Он подумал, что в этот раз не прогадал. И как он раньше не догадался? Сянлань, умеющая писать стихи и картины, определенно обладает натурой ученого-литератора, любящего бродить среди гор и вод. У нее совсем иное сердце, нежели у тех женщин во внутренних покоях, что знают лишь как наряжаться да прислуживать. Неудивительно, что раньше в семье Линь она целыми днями ходила как в воду опущенная — просто ее держали взаперти.
Однако, напрягши уголки губ, он произнес:
— Ну и дурацкий же у тебя характер. Хочешь пойти погулять — так просто скажи своему господину. А ты сидишь, как запечатанная тыква-горлянка, слова из тебя не вытянешь. Целыми днями с опущенной головой, скоро в старикашку превратишься. Твой господин будет занят еще пару дней, а потом мы возвращаемся в Цзиньлин. Соскучилась по отцу с матерью? Как вернемся, разрешу тебе пожить дома пару дней, или заберем твоих родителей к нам погостить.
Сянлань опешила. В эти дни она больше всего тосковала именно по родителям. Уголки ее губ невольно дрогнули в полуулыбке. Она вспомнила, как по пути сюда, когда Линь Цзиньлоу нашел ее и забрал с собой, она всю дорогу в повозке думала о том, что выбралась из волчьего логова лишь для того, чтобы угодить в пасть к тигру. Зная нрав Линь Цзиньлоу, она гадала, какими изощренными способами он будет ее мучить. Ведь в прошлый раз, когда она его разозлила, он едва не задушил ее. В этот раз она лишь надеялась, что он проявит снисхождение ради того, что она спасла его мать и сестру. Она никак не ожидала, что Линь Цзиньлоу так легко спустит это дело на тормозах… Неужели его характер и впрямь изменился?
Она немного замялась и только хотела сказать ему «спасибо», как вдруг услышала:
— О том, что ты сбежала, они еще не знают, так что и ты помалкивай.
— …Ох.
— Не «охай» мне тут. Только посмей выкинуть такое еще раз — пеняй на себя.
Сянлань опустила голову, уставилась на лежащее перед ней пирожное и снова замолчала. Только она подумала, что Линь Цзиньлоу стал мягче, как следующей же фразой он снова начал ей угрожать. Что ж, вот оно — истинное лицо Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу нахмурился, в душе тоже немного сожалея. Ведь только что всё было хорошо! Эта женщина труслива, как мышь, ее нельзя пугать, как же он опять об этом забыл. Да и она хороша: нет бы научиться быть чуть поласковее. Любая другая женщина на ее месте давно бы прильнула к нему и, кокетничая, сказала: «Господин, я больше так не буду». И куда бы тогда делся весь его гнев?
Видя, что повисла неловкая пауза, Линь Цзиньлоу фыркнул, протянул руку, забрал то самое пирожное, истыканное Сянлань, и, запивая бульоном, съел его в три укуса.
После обеда служанки убрали посуду, подали свежий чай для полоскания рта и полотенца для рук, а вскоре принесли горячий чай и сладости. Сянлань хотела было еще полистать книгу, но Линь Цзиньлоу решил, что она еще не до конца поправилась, и велел ей лечь спать. Слова Линь Цзиньлоу всегда были непререкаемы, как военный приказ; Сянлань оставалось лишь подчиниться. Она послушно легла на внутреннюю сторону кровати и плотно укуталась в парчовое одеяло. Сам же он, разувшись, сел на край постели и принялся просматривать визитные карточки и списки подарков, сложенные на серебряном подносе.
Сянлань украдкой приоткрыла глаза, превратив их в узкие щелочки, и пару раз взглянула на Линь Цзиньлоу. Тот, слегка нахмурив густые брови и с выражением полного нетерпения на лице, раскладывал карточки на несколько стопок. Сянлань впервые заметила, насколько Линь Цзиньлоу красив: длинные брови вразлет, глаза, мечущие молнии, высокий, прямой нос. От него исходила бьющая ключом мужественная, властная аура, а держался он прямо, как сосна. Вот только нрав у него был слишком вспыльчивый, а сам он был жестоким и беспринципным — чуть что не по нему, сразу поднимал руку. Хоть Сянлань и была ему благодарна, но одновременно ненавидела его и боялась, стараясь спрятаться при одном лишь виде его тени, — где уж тут разглядывать его внешность. Предаваясь этим путаным мыслям с закрытыми глазами, она незаметно уснула.
Рассортировав визитки, Линь Цзиньлоу велел Линцин отнести их Цзисяну. Он сладко потянулся, повернул голову и увидел, что Сянлань уже крепко спит, а ее щечки порозовели. Он снова тихонько выругался: «Бессердечная женщина».
Вспомнив, как по возвращении привратник доложил ему, что приходил Юань Шаожэнь и принес сундук с вещами, которые якобы принадлежали Госпоже, он велел внести его. Открыв крышку, он увидел три-четыре платья из грубого полотна, один халат потеплее да простенькую деревянную шкатулку. Заглянув внутрь, он нашел лишь зеркальце, деревянный гребень, полбутылочки масла для волос да коробочку с мазью для лица.
Линь Цзиньлоу пару раз поворошил вещи и с брезгливостью отставил их в сторону. Оставшееся место занимали буддийские сутры, рукописи и наброски, а также несколько уже оформленных свитков с картинами. Линь Цзиньлоу развернул их один за другим и увидел пейзажи, портреты, цветы и птиц — сюжеты на любой вкус. Одни поражали размахом, другие были выполнены в стиле свободной кисти, третьи отличались тонкой проработкой деталей или изящной утонченностью. У каждой был свой неповторимый стиль и невыразимое изящество.
Линь Цзиньлоу был поражен. Он не удержался и вслух восхитился:
— Прекрасные картины!
С изумлением он обернулся и посмотрел на спящую женщину. Он и представить себе не мог, что Сянлань обладает таким невероятным талантом.
В нынешние времена самой прославленной талантами девушкой считалась дочь великого ученого из павильона Вэньюань в столице — Цзян Фэйюнь. Она прекрасно играла на цитре, владела вэйци, каллиграфией и живописью, но особенно славилась своим умением писать тушью. Как-то раз картина с изображением сливы, орхидеи, бамбука и хризантемы, которую она подарила подруге, попала за пределы женских покоев и вызвала бурный восторг среди столичных аристократов. Линь Цзиньлоу тогда тоже из любопытства взглянул на нее. Да, написано было недурно, но по сравнению с работами Сянлань — как небо и земля.
А ведь Сянлань была еще и прекрасна в поэзии и каллиграфии, умела играть в шахматы и на цитре. Пока она была просто служанкой, это не бросалось в глаза, но с тех пор, как он поселил ее в своих покоях, он всё чаще замечал, что она знает толк в хорошей еде и одежде, в совершенстве владеет всеми манерами знатной дамы и держится с небывалым достоинством. Ее благородная стать больше подошла бы истинной барышне из богатого дома, нежели манерам Чжао Юэчань и ей подобных. Разве похожа она на рабское отродье? Она явно выглядела как девушка, выросшая в холе и лелее в семье высокопоставленных сановников, а уж никак не как сирота из убогого монастыря.
Линь Цзиньлоу задумчиво смотрел на спящее лицо Сянлань, нежное, как цветок лотоса, добрых полчаса, а затем убрал картины обратно в сундук.
Сянлань проснулась, когда уже наступила вторая половина дня. Снаружи было тихо, лишь приглушенно доносились голоса служанок. Тело после долгого сна казалось ватным. Она села, откинула полог кровати и выглянула наружу. Линцин и Линсу рылись в сундуках, собирая какие-то вещи.
Одна говорила:
— Положи еще пару теплых платьев, к ночи всё равно холодает.
Другая вторила:
— Одеяла и подушки тоже нужно взять, вдруг Госпожа захочет отдохнуть снаружи на кушетке. Сладости и чай уже упаковали? Сколько шкатулок с фруктами берем?
Заметив, что Сянлань уже встала, служанка поспешно подошла к ней:
— Госпожа проснулась? Не желаете ли чаю?
Голос Сянлань спросонья звучал немного хрипло:
— К чему такие сборы?
Линцин с улыбкой ответила:
— Старший господин велел собираться. Сказал, что хочет вывести Госпожу на прогулку, и скоро мы отправляемся.
Сянлань опешила: разве Линь Цзиньлоу не говорил, что они пойдут гулять «через пару дней, когда он закончит с делами»? Впрочем, возможность выбраться наружу и развеяться не могла не радовать.
Она успела выпить лишь полчашки чая, как Линсу уже принесла одежду, чтобы переодеть Сянлань, а затем принялась подбирать украшения и причесывать её, надев на запястья четыре или пять браслетов.
В самый разгар сборов в комнату вошел Линь Цзиньлоу. Сянлань поспешно встала. Линь Цзиньлоу окинул её взглядом: на ней было ярко-красное шелковое платье с вышитыми разноцветными рукавами, газовая юбка цвета свежей зелени, расшитая золотыми нитями и сотней цветов, талию стягивал девичий пояс с уточками-мандаринками, на запястьях поблескивали тяжелые золотые браслеты, а в волосах сверкали жемчуг и нефрит. Всё это лишь подчеркивало её нежное, как белый нефрит, личико, сияющее, словно цветок персика.
Линь Цзиньлоу прищурился, оглядывая её с ног до головы. Сянлань почувствовала себя неловко, но он лишь одобрительно кивнул:
— О, в таком наряде тебе очень хорошо.
Сказав это, он элегантным шагом направился в главную комнату.
Сянлань еще не успела прийти в себя, а Линцин уже самодовольно щебетала:
— Слышали, Госпожа? Старший господин сказал, что вам очень идет! Я же говорила: у Госпожи кожа белая, как снег, именно такие ослепительные и яркие наряды делают вас настоящей красавицей.
Сянлань оглядела себя и сама поразилась. Думая о предстоящей прогулке, она рассеянно позволяла служанкам наряжать себя и никак не ожидала, что они выберут столь яркие одежды и наденут на неё столько украшений. В прошлой жизни, в семье Шэнь, она и впрямь любила наряжаться так ярко, а уж когда стала молодой женой Сяо Хана, красный цвет стал её любимым… Но потом она больше никогда не носила подобных платьев. Став наложницей Линь Цзиньлоу, она сшила пару красных нарядов, но всегда избегала этого истинно «свадебного» цвета. То ли считала себя недостойной, то ли делала это из упрямства. Сегодня же, облачившись в красное, она словно перенеслась в другую жизнь, и душа её невольно встрепенулась.
Когда сборы были закончены, Сянлань вышла в главную комнату. Линь Цзиньлоу сидел на кушетке-лоханьчуан и читал какие-то донесения. На столике перед ним стояла пиала с супом из свиных ребрышек с ягодами годжи, чаша с питательным бульоном, а на тарелочках из бело-розового фарфора красовались изящные паровые булочки-баоцзы, выпечка и пара легких закусок вроде «лапок феникса» и куриных крылышек.
Дождь на улице уже прекратился. Лучи солнца лились сквозь полуоткрытые резные створки окна прямо на Линь Цзиньлоу, отчего его фигура казалась особенно внушительной. За те несколько минут, что его не было, он неизвестно где успел переодеться для выхода: на нем была накидка из журавлиного пуха цвета голубого лотоса с вытканным узором, а под ней — синий хлопковый халат с жаккардовым узором в виде питонов. Талию стягивал пояс «восьми сокровищ», а волосы были собраны под заколку из белого нефрита.
Сянлань подумала про себя: когда он так одет, то выглядит весьма респектабельно. Те, кто не знают его истинной натуры, и впрямь могли бы принять его за благородного, выдающегося мужа.
Услышав шаги, Линь Цзиньлоу поднял голову, взглянул на Сянлань и подбородком указал на противоположный край столика:
— Садись.
Сянлань послушно села. Линцин тут же поставила перед ней чашу с супом, сняла крышку и сказала:
— Выпейте сначала бульона, чтобы разжечь аппетит. Госпожа будет овощные баоцзы?
Сянлань никак не могла взять в толк, к какой трапезе отнести этот прием пищи в такой час.
Линь Цзиньлоу распорядился:
— Подай ей то же, что и твоему господину.
Линцин кивнула и удалилась.
Линь Цзиньлоу взглянул на письмо в своей руке, внезапно холодно усмехнулся и отшвырнул его в сторону:
— Этот черепаший сын Лу Шаотан еще смеет играть со мной в умника! Слезно просит людей замолвить за него словечко, неужто думает, что я и впрямь не посмею его тронуть? Нашел парочку нищих книгочеев, чтобы те наплели красивых словес, и решил, что я испугаюсь? В этот раз я его прикончу. Хватит смелости — пусть цензоры жалуются на меня императору!
С этими словами он потер переносицу.
Не так давно, не находя, на ком выместить злость от исчезновения Сянлань, он тайно перебил всех самых преданных помощников Лу Шаотана, оставив того в полном одиночестве, чтобы заставить молить о смерти. Если бы последние три месяца он не был так занят поисками этой несносной девчонки Чэнь Сянлань, он бы уже давно покончил с Лу Шаотаном, не дав тому допрыгать до сегодняшнего дня. Но сейчас об этом нельзя было упоминать. Эту женщину перед ним он нашел с таким трудом, и теперь нельзя было всё испортить. Сянлань и так сидела, словно напуганный крольчонок, а он не хотел больше видеть её дрожащей от страха.
Подумав об этом, Линь Цзиньлоу взял палочками баоцзы, положил в тарелку Сянлань и с улыбкой произнес:
— Я тут закрутился с делами и проголодался, вот и решил перекусить еще раз. Ты тоже поешь немного, а потом пойдем погуляем. За домом есть сад, примыкающий прямо к озеру Баоян. Обычно он заперт, но мы пойдем туда полюбоваться видами. Там есть искусственные горки и беседки, откуда отлично видно Двадцать четыре моста.
Сянлань видела, как мгновение назад его лицо было мрачным, а усмешка — леденящей душу, а теперь он улыбается так же ярко, как цветы в июне. Воистину, непредсказуемый нрав! Не смея его гневить и почувствовав, что после скудного обеда тоже проголодалась, она послушно принялась за еду.
Линь Цзиньлоу с удовольствием наблюдал, как Сянлань пьет бульон и ест; ему казалось, что эта трапеза прошла на редкость мирно и гармонично. Когда с едой было покончено, и они ополоснули рот чаем, он повел Сянлань на прогулку. По его приказу подали бамбуковый паланкин, в котором её и внесли в сад.
Сянлань последние дни болела и почти не выходила из комнаты, поэтому никак не ожидала, что за домом скрывается настоящий райский уголок. Едва миновав арочные ворота в форме полумесяца, она увидела густые заросли бамбука, причудливые деревья и искусно расставленные декоративные горки — пейзаж был настолько манящим, что захватывало дух.
Сянлань не удержалась и покинула паланкин, решив пройтись пешком по дорожкам, выложенным мелкой галькой.
— Сад маловат, — заметил Линь Цзиньлоу, — но сделан изящно. Как-никак, это наше собственное владение, так что гуляй в свое удовольствие. Через пару дней я свожу тебя в место получше.
С этими словами он и сам принялся неспешно осматривать окрестности.
Этот дом был его первым приобретением в Янчжоу. Позже Чу Дапэн и остальные, получив в конце года свою долю прибыли от соляного союза, втайне выкупили для него прилегающий участок земли. Они снесли старые постройки и в знак благодарности возвели этот прибрежный сад. Хоть он и не отличался огромными размерами, планировка была уникальной: редкие цветы, экзотические травы и камни причудливых форм создавали неповторимый стиль, который Линь Цзиньлоу с удовольствием принял в дар.
Вскоре они подошли к искусственной горе, на вершине которой возвышался восьмигранный расписной терем. Поднявшись по ступеням из синего камня, они вошли внутрь. Слуги уже успели всё подготовить: пол был устлан расшитыми коврами, на окнах висели расшитые занавеси, а из пастей золотых и нефритовых зверей-курильниц на столе из сандала медленно струился легкий дымок. Увидев хозяев, служанки и почтенные няни тут же засуетились, подавая чай и сладости.
Сянлань распахнула резное ярко-красное окно, и перед ней открылась сверкающая гладь озера. Неподалеку над водой парил мост, похожий на застывшую радугу. Он изгибался, словно летящая нефритовая лента, и от этого величественного вида на душе у Сянлань стало удивительно легко и просторно.
В этот момент до них донеслись едва слышные звуки струнных и духовых инструментов, сопровождаемые нежным женским пением. Линь Цзиньлоу слегка нахмурился и открыл другое красное окно. Сянлань тоже не удержалась и высунулась, чтобы посмотреть.
Оказалось, что Линь Цзиньтин, изнывая от безделья, зазвал Лю Сяочуаня и остальных выпить и развлечься в павильоне под названием «Луна над весенней террасой». Поскольку дождь прекратился, и погода стояла чудесная, стол накрыли прямо на улице, среди цветущих слив, персиков и абрикосов. Для увеселения пригласили знаменитых певичек: кто-то прижимал к груди пипу, кто-то перебирал струны цитры, а кто-то подносил вино гостям. Яркие наряды и искусный макияж придавали каждой из них свое неповторимое очарование.
Девица в розовой безрукавке и синей атласной юбке, отстукивая ритм красными кастаньетами, выводила тягучую мелодию. Другая, в расшитой золотом одежде и с полураспустившейся прической, что-то оживленно рассказывала, приковывая к себе взгляды. Её рассказ вызвал взрыв хохота у мужчин; они дружно осушили кубки, и девица выпила вместе с ними, отчего её лицо залил нежный хмельной румянец. Один из юношей, в порыве чувств, привлек красавицу к себе и поцеловал; та притворно засмущалась, отвечая на ласку с деланной неохотой, что вызвало восторженные крики одобрения у всей компании.
Сянлань за две жизни впервые видела подобное зрелище воочию. Она вытаращила глаза и, приоткрыв рот от изумления, спросила:
— Это… это и называется «пить цветочное вино»?
Она была настолько поражена тем, что люди могут так бесстыдно целоваться у всех на виду, что буквально лишилась дара речи.
Линь Цзиньлоу вскинул бровь, находя изумление Сянлань крайне забавным. Он подумал про себя: «Это еще что! Вот когда выпивка пойдет по третьему кругу и закуски будут съедены, начнется настоящее беспутство с непристойными песнями и играми, а девицы начнут раздеваться и принимать разные позы для пущего веселья… Если бы маленькая Сянлань это увидела, у нее бы точно глаза на лоб полезли».
Добавить комментарий